Утром же меня выпроваживают.
Из комнаты.
Из дома.
За ту самую границу, на которой стоит городская тюрьма. Камера-клетка под самой крышей. На вопрос, что случилось с Оденом, сопровождающий отвечает:
— Его забрали домой.
И когда дверь камеры закрывается — надежная, дубовая со стальными завесами, — я начинаю смеяться. Хохочу долго, до прокушенной губы, слез и истерики.
Забрали домой.
А ты чего ждала? Игра в жмурки не может длиться вечно.
Шляпка-таблетка с кокетливым перышком, что изгибалось вопросительным знаком. Бархатные мушки в облаке вуали, слишком короткой, чтобы скрыть лицо.
Черная жемчужина на мочке уха.
Она неимоверно раздражала Виттара, эта жемчужина, даже не черная — темно-лиловая, с каким-то неприятным лоском, похожая на клеща. Виттар сдерживал порыв снять ее.
И глядел на шею.
На нежную линию плеча, на кружевную тень от кружевного зонтика, которая скользила, лаская кожу Торы.
Кабриолет плыл по широкой аллее королевского парка.
Остались позади кованые ворота и Большое кольцо, на котором, по обыкновению, было людно. День выдался ясным, солнечным, весьма подходящим для прогулок. И королевский парк спешил принять гостей.
Бонны, няньки, гувернантки, дети всех возрастов.
Мячи. Круги. Собаки.
Шарманщик с огромной паровой шарманкой. Крохотная мартышка в алом колпачке, которая крутит ручку этой шарманки. На морде зверька написана величайшая скорбь, и если бы Виттар не знал, что ручка декоративная, поддался бы обману.
Стайка девочек в одинаковых бело-голубых платьях женского пансиона ее величества одинаково вздыхают, жалея бедняжку, и не верят воспитательницам, что обезьянка вовсе не голодна. Впрочем, всего за медяк шарманщик продаст кулек орешков.
В открытых экипажах дремлют дамы постарше, им слишком жарко, чтобы следить за подопечными, а юные леди спешат воспользоваться минутой свободы. Им все интересно, особенно мальчишки, явившиеся в парк покрасоваться.
Сияют сапоги и эполеты. Лоснится шерсть жеребцов. Позвякивают вовсе ненужные шпоры…
Когда-то и Виттар охотно проводил здесь время.
— Здесь красиво. — Тора повернулась к нему. — И шарманщик остался… тот или другой? Наверное, уже другой, но… почти как раньше. Правда, я всего один раз была.
— Если тебе нравится, мы будем выезжать часто.
Она не ответила.
Ей и нравилось, и в то же время было неуютно.
— Все смотрят, — тихо произнесла девушка и сжала ручку зонтика.
Не все, но многие. И эта прогулка породит новую волну слухов, которые не сегодня завтра дойдут до Сверра. Он ведь отчаянно желал узнать, что же произошло той ночью в доме Виттара.
Он и еще несколько сотен, а может, и тысяч любопытствующих.
Король молчал.
Тройное кольцо гвардейцев надежно отрезало особняк Виттара от города.
Райгрэ рода Темной Ртути тщетно добивался аудиенции, не забывая громко сетовать, что его волнует судьба племянницы.
Королевский доктор появлялся ежедневно, не особо скрывая визиты, пусть в них и не было особой нужды.
В кулуарах дворца шептались о расследовании и суде, делая ставки, состоится ли он, либо же король простит фавориту даже убийство.
А в «Сплетнике», прегрязной газетенке, столь любимой чернью, появилась пространная статья о том, что порой за запертыми дверями Великих домов творятся страшные вещи.
Всего неделя.
И вчерашний разговор. Его девочка умела слушать, и Виттар попытался ей объяснить, почему придется покинуть дом. Ненадолго.
— То есть все думают, что вы меня убили? — В лиловых глазах недоумение.
— Или сильно искалечил. Помнишь, я говорил, что на это был расчет? — Ему нравится смотреть на Тору снизу вверх, особенно когда она устраивается у окна, вот так, как сейчас, чтобы солнце за ее спиной, чтобы на меди волос появлялись золотые отблески, а кожа словно бы светилась изнутри. — В экипаже нашли осколки…
Круглый сосуд, наполненный дымом. И алхимическая пробка, которая тает от соприкосновения с воздухом. Точно время рассчитать сложно, но Сверру точность не нужна была.
— Сейчас многие требуют расследования. И желательно суда.
А еще лучше — казни. Врагов у Виттара хватало всегда.
— И ты хочешь показать, что я жива?
— Да. И это тоже, но… — Если бы просто показать, Виттар не нервничал бы перед этой поездкой. Искушение солгать велико, к чему пугать ее? Но девочка заслужила правду. — Видишь ли, этот мальчишка если еще не взбесился, то уже на грани. А в этом состоянии неудачи воспринимаются особенно остро.
Тора ничего не сказала, ждала продолжения.
— Ты… вернее, собственная глупость, но винит он именно тебя, лишила его карьеры. А я не позволил до тебя добраться. Это очень личное. И не может не злить. Сейчас он гадает, получилось ли все так, как он хотел. И когда узнает, что ты осталась цела…
— Захочет меня убить.
— Я не позволю до тебя добраться, поверь.
Она верит. И Виттару страшно это доверие обмануть. Сказать легко, но… мальчишка силен, а бешенство сделает его нечувствительным к боли.
И неспособным думать.
Шанс есть.
А еще негласное сопровождение и королевские ловчие.
И Торе не обязательно оставаться дома. Королевский дворец охраняется весьма неплохо. Всего-то и надо: прокатиться по парку, чтобы увидели. Донесли.
Взбесили.
Гвардейцев уберут. И мальчишка, даже подозревая ловушку, не устоит перед искушением. Он ведь приходил, оставлял у забора белые лилии, которые выделялись среди прочих цветов.
Вызов.
Насмешка.
Хорошо смеется тот, кому удается выжить.
Об этом Виттар успел подумать, когда соловая кобыла, всегда отличавшаяся спокойным характером, вдруг заартачилась, а затем и вовсе на дыбы встала.
На широкой аллее королевского парка, ощетинившись иглами, стоял пес. Просто стоял, поводя головой влево-вправо, из приоткрытой пасти стекали нити слюны, падали на песчаную дорожку.
Виттар отметил нервно опадающие бока. Хвост, что методично ударял по земле. И длинные царапины на левом боку, глубокую рану на шее… пса пытались остановить. Атрум из рода Лунного Железа не сумел справиться со своим оружием.
— Найденыш, не бойся.
Ее зонтик опасно накренился, а перышко на шляпке затрепетало, выдавая страх.
— Он болен, но… я справлюсь. — Постарается. Всего-то надо — продержаться до появления гвардейцев. — Если же увидишь, что дело худо, оборачивайся и убегай. Он тяжелее меня…
А она умеет играть в прятки.
Виттар, передав поводья, поднялся.
— У тебя еще есть возможность уйти, мальчик.
Пес заворчал.
— Или обернуться и подождать. Тебе нужна помощь…
Бешенство неизлечимо. И тот, кто научился получать удовольствие от чужой смерти, не остановится. Виттар расстегнул китель, снял и бросил на дверцу кабриолета.
Спрыгнул.
Шагнул, позволяя живому железу проснуться, сейчас оно было послушно, как никогда прежде. Мир, кувыркнувшись, прочно встал на четыре лапы. И тот, другой, который бросил вызов, не упустил момент. Мальчишка бросился, норовя ударить грудью в плечо, опрокидывая набок.
Клацнули клыки.
Змеевидный хвост нырнул под лапы.
Не вышло. И мальчишка отступил. Он пятился, низко опустив голову, оскалившись и оставляя глубокие царапины на песке. Пена падала клочьями.
Бой будет долгим, тем лучше… Виттару нужны время и пространство.
Пространство и время.
Он ловил запахи.
Травы. И маргариток, что портили зелень газона. Воды где-то неподалеку. Крови. Лошади.
И Торы.
Плохая была идея тащить ее в парк…
Сверр остановился и припал к земле, словно приглашая поиграть. Он двигался быстро, куда быстрее, чем прежде. Нападал, заставляя отступать. Изворачиваться. Уходить из-под удара. И бить, пытаясь дотянуться до белого бока.
Щелкал хвост.
Клыки скользили по броне. Рот Виттара наполнился кровью… А мальчишка оставил шрамы на боку. Он веселился, прекрасно осознавая собственную силу, тратил ее легко, уверенный, что все равно победит.
Сейчас ему хотелось унизить Виттара.
Пускай.
Удар и снова. Скрежет. Лязг. Хруст брони. Боль, которая туманит разум. Холодная расчетливая ярость. И белый загривок с тройным гребнем игл. Они впиваются в нёбо, но Виттар заставляет себя сжать челюсти. Визг мальчишки бьет по нервам. Сверр рвется, выворачиваясь, норовя дотянуться когтями, и дотягивается, оставляя на подбрюшье глубокие рваные раны.
Виттар лишь крепче сжимает челюсти.
Поглубже бы захватить.
Чтобы с позвоночником. Чтобы до хруста, до перелома…
Сверр замирает на долю мгновения, а потом резко заваливается на бок, отталкиваясь всем телом, выдирая кусок из себя же… Он хрипит, но пляшет, как рыба на крючке, оставляя в зубах Виттара шкуру и мышцы. Рваная рана тянется вдоль хребта.
Виттар разжимает зубы.
Его хватает, чтобы удержаться на ногах. Оскалиться и принять очередной удар.
Но Сверр находит другую цель…
Боялась ли Тора?
До безумия. До головокружения и полной неспособности дышать.
Два пса кружили по зеленому газону, и райгрэ уводил белого все дальше и дальше.
Надо уходить. Сейчас, пока они заняты друг другом.
А она смотрит, сжимает поводья и зонтик, красивый, но совершенно бесполезный. Ждет… чего?
Хильда требует бежать.
Хильда говорит, что райгрэ Тору использовал и теперь будет справедливо, если Тора использует его самого.
Хильда знает, что райгрэ не выстоит в этом бою. Он меньше. И слабее.
Вот только Тора опять не слушает. Смотрит за танцем, который даже красив… и красота исчезает, когда два пса начинают рвать друг друга. Клубок из живого железа.
Лязг.
Грохот.
Острый запах крови, как тогда, в лесу… или раньше, в их доме на побережье.
Тору мутит от этого запаха, и она закрывает рот рукой, но на перчатке незримый след райгрэ. Тошнота отступает, сменяясь растерянностью.
Бежать?
Все равно она ничем не поможет, но… так неправильно.
Нечестно.
Клубок распадается.
И ее райгрэ стоит между Торой и белым. Впрочем, они оба красны от крови. Тора вдруг понимает, что сейчас произойдет: белый не рискнет ударить.
Не райгрэ.
Он ведь не за ним пришел.
Тора видит, как медленно поворачивается лобастая голова. Клочья алой пены падают на разодранную землю, пригибаются плечи, а когти выворачивают куски дерна.
Ее руки подымаются, и поводья летят медленной волной.
Они касаются лошадиной спины с каким-то громким, неестественным звуком. Собственный голос слышится словно издалека:
— Пошла!
Кобыла снимается с места, медленно, слишком медленно… и Тора рычит, подгоняя животное. Второй раз меняться легко… она соскальзывает с кабриолета за миг до столкновения. Подковы лошади колотят по броне белого зверя, уже разбитой многими ранами. Скрежет. Хруст. Истошное ржание. И снова кровь, свежая… лошадь белого не остановит.
Кабриолет кренится и падает, погребая его под обломками.
Отсрочка.
Надо бежать. И Тора бежит к райгрэ, утыкается мордой в раскровавленное плечо, понимая, что победить не выйдет. А умирать вместе… Хильда сказала бы, что это глупость.
Арбалетный болт впивается в открытую рану на шкуре белого.
Тора не видит стрелка, но… второй болт бьет в бок, отскакивает… и третий летит… четвертый. Дождь из стали набирает силу. И медленно разворачивается кружевная сеть.
А райгрэ ложится на землю.
Он весь изодран, под кровью чешуи не видно, словно и нет ее, но есть одна сплошная рана. Тора, поскуливая, опускается рядом. Она зализывает раны, понимая, что не справится, что их слишком много и кровь не остановить…
На вкус она сладкая.
И с запахом земли.
Тора не знала, что и эта ее ипостась способна плакать.
— Леди, позвольте мне. — Рядом появляется королевский доктор. Откуда? Она не знает. — Леди, пожалуйста, вам надо сменить облик. Вам вредно слишком долго пребывать в этом.
Вредно? Тора жива. На ней ни царапины.
— Леди, пожалуйста… он пойдет за вами, и тогда у меня будет шанс.
Тора не помнит, как идти назад, но если это поможет, то она попробует. Тело слушается, становится неловким, медленным. А на плечи падает плащ.
Ее заставляют подняться, отводят в сторону, усаживают в экипаж.
Вокруг гвардейцы, темно от мундиров. И где они раньше были?
— Выпейте. — Торе суют что-то в руки. — И постарайтесь успокоиться.
Кто это говорит?
Король. Она видела портреты и узнала сразу.
— Пейте-пейте… в вашем положении вредно нервничать.
Отвар был горьким, с ромашкой и мятой.
Положение? Тора не понимает.
— Срок небольшой, но мой врач не ошибается.
Положение — это значит… у Торы будет ребенок?
— У вас кровь на губах. — Стальной Король протянул платок.
Крови много. И она сладкая. Тора помнит. Платок держит в руке, а губы облизывает.
— Вы… вы его поймали?
— Боюсь, что нет. Ушел. Но это ненадолго. Теперь я могу объявить большую охоту. — Король сцепил руки в замок, и пальцы хрустнули. — Мальчишка оказался не так глуп. Его стая задержала гвардейцев, и… мне искренне жаль, что все так вышло.
Он молчал, и Тора больше не смела задавать вопросы. Сидела, кутаясь в чужой плащ, ждала. Королевский доктор вернулся.
— Он молод. И кровь сильная. Шанс есть. Один из десяти. Если переживет сегодняшнюю ночь, то все обойдется. Через неделю на ноги встанет. — Руки были в крови, но доктора это не слишком волновало. Он захватил запястье Торы и знаком велел молчать.
Сосчитал пульс. Затем прижал мизинцы к шее, в глаза заглянул и, кое-как отерев ладони тряпкой, провел над животом Торы, прислушиваясь к чему-то.
— Угрозы нет, но несколько дней в постели не повредят.
— Хорошо. — Король обратился к Торе: — Позвольте вашу руку.
Он не был похож на королеву Мэб и все же…
— Идемте.
Райгрэ дышит. Раны стянуты полосами бинтов. Его укрыли, но Тора слышит боль и не знает, что сделать, чтобы унять ее.
— Возьмите его за руку.
Теплая и непривычно бессильная.
Он выживет. Ведь доктор обещал… один шанс из десяти…
Рука короля накрыла сцепленные ладони. Под его прикосновением на коже проступили серебряные пятна, которые расплывались, свиваясь узорами обручальных браслетов.
— Я не могу позволить этому роду угаснуть.
Тора подумала, что если Виттар выживет, то разозлится…
У него ведь другие планы были.
Лишь бы выжил.
— Глупая, — сказала Хильда, выглянув из зеркала, старого зеркала в библиотеке. — Если он умрет, то ты получишь все.
Ей не надо все.
— Шансов мало… никто не удивится… достаточно взять подушку и прижать к лицу… это несложно… доктор не будет сидеть неотлучно. Жди. Когда-нибудь он выйдет, ненадолго, но тебе и малости хватит.
Из комнаты.
Из дома.
За ту самую границу, на которой стоит городская тюрьма. Камера-клетка под самой крышей. На вопрос, что случилось с Оденом, сопровождающий отвечает:
— Его забрали домой.
И когда дверь камеры закрывается — надежная, дубовая со стальными завесами, — я начинаю смеяться. Хохочу долго, до прокушенной губы, слез и истерики.
Забрали домой.
А ты чего ждала? Игра в жмурки не может длиться вечно.
Шляпка-таблетка с кокетливым перышком, что изгибалось вопросительным знаком. Бархатные мушки в облаке вуали, слишком короткой, чтобы скрыть лицо.
Черная жемчужина на мочке уха.
Она неимоверно раздражала Виттара, эта жемчужина, даже не черная — темно-лиловая, с каким-то неприятным лоском, похожая на клеща. Виттар сдерживал порыв снять ее.
И глядел на шею.
На нежную линию плеча, на кружевную тень от кружевного зонтика, которая скользила, лаская кожу Торы.
Кабриолет плыл по широкой аллее королевского парка.
Остались позади кованые ворота и Большое кольцо, на котором, по обыкновению, было людно. День выдался ясным, солнечным, весьма подходящим для прогулок. И королевский парк спешил принять гостей.
Бонны, няньки, гувернантки, дети всех возрастов.
Мячи. Круги. Собаки.
Шарманщик с огромной паровой шарманкой. Крохотная мартышка в алом колпачке, которая крутит ручку этой шарманки. На морде зверька написана величайшая скорбь, и если бы Виттар не знал, что ручка декоративная, поддался бы обману.
Стайка девочек в одинаковых бело-голубых платьях женского пансиона ее величества одинаково вздыхают, жалея бедняжку, и не верят воспитательницам, что обезьянка вовсе не голодна. Впрочем, всего за медяк шарманщик продаст кулек орешков.
В открытых экипажах дремлют дамы постарше, им слишком жарко, чтобы следить за подопечными, а юные леди спешат воспользоваться минутой свободы. Им все интересно, особенно мальчишки, явившиеся в парк покрасоваться.
Сияют сапоги и эполеты. Лоснится шерсть жеребцов. Позвякивают вовсе ненужные шпоры…
Когда-то и Виттар охотно проводил здесь время.
— Здесь красиво. — Тора повернулась к нему. — И шарманщик остался… тот или другой? Наверное, уже другой, но… почти как раньше. Правда, я всего один раз была.
— Если тебе нравится, мы будем выезжать часто.
Она не ответила.
Ей и нравилось, и в то же время было неуютно.
— Все смотрят, — тихо произнесла девушка и сжала ручку зонтика.
Не все, но многие. И эта прогулка породит новую волну слухов, которые не сегодня завтра дойдут до Сверра. Он ведь отчаянно желал узнать, что же произошло той ночью в доме Виттара.
Он и еще несколько сотен, а может, и тысяч любопытствующих.
Король молчал.
Тройное кольцо гвардейцев надежно отрезало особняк Виттара от города.
Райгрэ рода Темной Ртути тщетно добивался аудиенции, не забывая громко сетовать, что его волнует судьба племянницы.
Королевский доктор появлялся ежедневно, не особо скрывая визиты, пусть в них и не было особой нужды.
В кулуарах дворца шептались о расследовании и суде, делая ставки, состоится ли он, либо же король простит фавориту даже убийство.
А в «Сплетнике», прегрязной газетенке, столь любимой чернью, появилась пространная статья о том, что порой за запертыми дверями Великих домов творятся страшные вещи.
Всего неделя.
И вчерашний разговор. Его девочка умела слушать, и Виттар попытался ей объяснить, почему придется покинуть дом. Ненадолго.
— То есть все думают, что вы меня убили? — В лиловых глазах недоумение.
— Или сильно искалечил. Помнишь, я говорил, что на это был расчет? — Ему нравится смотреть на Тору снизу вверх, особенно когда она устраивается у окна, вот так, как сейчас, чтобы солнце за ее спиной, чтобы на меди волос появлялись золотые отблески, а кожа словно бы светилась изнутри. — В экипаже нашли осколки…
Круглый сосуд, наполненный дымом. И алхимическая пробка, которая тает от соприкосновения с воздухом. Точно время рассчитать сложно, но Сверру точность не нужна была.
— Сейчас многие требуют расследования. И желательно суда.
А еще лучше — казни. Врагов у Виттара хватало всегда.
— И ты хочешь показать, что я жива?
— Да. И это тоже, но… — Если бы просто показать, Виттар не нервничал бы перед этой поездкой. Искушение солгать велико, к чему пугать ее? Но девочка заслужила правду. — Видишь ли, этот мальчишка если еще не взбесился, то уже на грани. А в этом состоянии неудачи воспринимаются особенно остро.
Тора ничего не сказала, ждала продолжения.
— Ты… вернее, собственная глупость, но винит он именно тебя, лишила его карьеры. А я не позволил до тебя добраться. Это очень личное. И не может не злить. Сейчас он гадает, получилось ли все так, как он хотел. И когда узнает, что ты осталась цела…
— Захочет меня убить.
— Я не позволю до тебя добраться, поверь.
Она верит. И Виттару страшно это доверие обмануть. Сказать легко, но… мальчишка силен, а бешенство сделает его нечувствительным к боли.
И неспособным думать.
Шанс есть.
А еще негласное сопровождение и королевские ловчие.
И Торе не обязательно оставаться дома. Королевский дворец охраняется весьма неплохо. Всего-то и надо: прокатиться по парку, чтобы увидели. Донесли.
Взбесили.
Гвардейцев уберут. И мальчишка, даже подозревая ловушку, не устоит перед искушением. Он ведь приходил, оставлял у забора белые лилии, которые выделялись среди прочих цветов.
Вызов.
Насмешка.
Хорошо смеется тот, кому удается выжить.
Об этом Виттар успел подумать, когда соловая кобыла, всегда отличавшаяся спокойным характером, вдруг заартачилась, а затем и вовсе на дыбы встала.
На широкой аллее королевского парка, ощетинившись иглами, стоял пес. Просто стоял, поводя головой влево-вправо, из приоткрытой пасти стекали нити слюны, падали на песчаную дорожку.
Виттар отметил нервно опадающие бока. Хвост, что методично ударял по земле. И длинные царапины на левом боку, глубокую рану на шее… пса пытались остановить. Атрум из рода Лунного Железа не сумел справиться со своим оружием.
— Найденыш, не бойся.
Ее зонтик опасно накренился, а перышко на шляпке затрепетало, выдавая страх.
— Он болен, но… я справлюсь. — Постарается. Всего-то надо — продержаться до появления гвардейцев. — Если же увидишь, что дело худо, оборачивайся и убегай. Он тяжелее меня…
А она умеет играть в прятки.
Виттар, передав поводья, поднялся.
— У тебя еще есть возможность уйти, мальчик.
Пес заворчал.
— Или обернуться и подождать. Тебе нужна помощь…
Бешенство неизлечимо. И тот, кто научился получать удовольствие от чужой смерти, не остановится. Виттар расстегнул китель, снял и бросил на дверцу кабриолета.
Спрыгнул.
Шагнул, позволяя живому железу проснуться, сейчас оно было послушно, как никогда прежде. Мир, кувыркнувшись, прочно встал на четыре лапы. И тот, другой, который бросил вызов, не упустил момент. Мальчишка бросился, норовя ударить грудью в плечо, опрокидывая набок.
Клацнули клыки.
Змеевидный хвост нырнул под лапы.
Не вышло. И мальчишка отступил. Он пятился, низко опустив голову, оскалившись и оставляя глубокие царапины на песке. Пена падала клочьями.
Бой будет долгим, тем лучше… Виттару нужны время и пространство.
Пространство и время.
Он ловил запахи.
Травы. И маргариток, что портили зелень газона. Воды где-то неподалеку. Крови. Лошади.
И Торы.
Плохая была идея тащить ее в парк…
Сверр остановился и припал к земле, словно приглашая поиграть. Он двигался быстро, куда быстрее, чем прежде. Нападал, заставляя отступать. Изворачиваться. Уходить из-под удара. И бить, пытаясь дотянуться до белого бока.
Щелкал хвост.
Клыки скользили по броне. Рот Виттара наполнился кровью… А мальчишка оставил шрамы на боку. Он веселился, прекрасно осознавая собственную силу, тратил ее легко, уверенный, что все равно победит.
Сейчас ему хотелось унизить Виттара.
Пускай.
Удар и снова. Скрежет. Лязг. Хруст брони. Боль, которая туманит разум. Холодная расчетливая ярость. И белый загривок с тройным гребнем игл. Они впиваются в нёбо, но Виттар заставляет себя сжать челюсти. Визг мальчишки бьет по нервам. Сверр рвется, выворачиваясь, норовя дотянуться когтями, и дотягивается, оставляя на подбрюшье глубокие рваные раны.
Виттар лишь крепче сжимает челюсти.
Поглубже бы захватить.
Чтобы с позвоночником. Чтобы до хруста, до перелома…
Сверр замирает на долю мгновения, а потом резко заваливается на бок, отталкиваясь всем телом, выдирая кусок из себя же… Он хрипит, но пляшет, как рыба на крючке, оставляя в зубах Виттара шкуру и мышцы. Рваная рана тянется вдоль хребта.
Виттар разжимает зубы.
Его хватает, чтобы удержаться на ногах. Оскалиться и принять очередной удар.
Но Сверр находит другую цель…
Боялась ли Тора?
До безумия. До головокружения и полной неспособности дышать.
Два пса кружили по зеленому газону, и райгрэ уводил белого все дальше и дальше.
Надо уходить. Сейчас, пока они заняты друг другом.
А она смотрит, сжимает поводья и зонтик, красивый, но совершенно бесполезный. Ждет… чего?
Хильда требует бежать.
Хильда говорит, что райгрэ Тору использовал и теперь будет справедливо, если Тора использует его самого.
Хильда знает, что райгрэ не выстоит в этом бою. Он меньше. И слабее.
Вот только Тора опять не слушает. Смотрит за танцем, который даже красив… и красота исчезает, когда два пса начинают рвать друг друга. Клубок из живого железа.
Лязг.
Грохот.
Острый запах крови, как тогда, в лесу… или раньше, в их доме на побережье.
Тору мутит от этого запаха, и она закрывает рот рукой, но на перчатке незримый след райгрэ. Тошнота отступает, сменяясь растерянностью.
Бежать?
Все равно она ничем не поможет, но… так неправильно.
Нечестно.
Клубок распадается.
И ее райгрэ стоит между Торой и белым. Впрочем, они оба красны от крови. Тора вдруг понимает, что сейчас произойдет: белый не рискнет ударить.
Не райгрэ.
Он ведь не за ним пришел.
Тора видит, как медленно поворачивается лобастая голова. Клочья алой пены падают на разодранную землю, пригибаются плечи, а когти выворачивают куски дерна.
Ее руки подымаются, и поводья летят медленной волной.
Они касаются лошадиной спины с каким-то громким, неестественным звуком. Собственный голос слышится словно издалека:
— Пошла!
Кобыла снимается с места, медленно, слишком медленно… и Тора рычит, подгоняя животное. Второй раз меняться легко… она соскальзывает с кабриолета за миг до столкновения. Подковы лошади колотят по броне белого зверя, уже разбитой многими ранами. Скрежет. Хруст. Истошное ржание. И снова кровь, свежая… лошадь белого не остановит.
Кабриолет кренится и падает, погребая его под обломками.
Отсрочка.
Надо бежать. И Тора бежит к райгрэ, утыкается мордой в раскровавленное плечо, понимая, что победить не выйдет. А умирать вместе… Хильда сказала бы, что это глупость.
Арбалетный болт впивается в открытую рану на шкуре белого.
Тора не видит стрелка, но… второй болт бьет в бок, отскакивает… и третий летит… четвертый. Дождь из стали набирает силу. И медленно разворачивается кружевная сеть.
А райгрэ ложится на землю.
Он весь изодран, под кровью чешуи не видно, словно и нет ее, но есть одна сплошная рана. Тора, поскуливая, опускается рядом. Она зализывает раны, понимая, что не справится, что их слишком много и кровь не остановить…
На вкус она сладкая.
И с запахом земли.
Тора не знала, что и эта ее ипостась способна плакать.
— Леди, позвольте мне. — Рядом появляется королевский доктор. Откуда? Она не знает. — Леди, пожалуйста, вам надо сменить облик. Вам вредно слишком долго пребывать в этом.
Вредно? Тора жива. На ней ни царапины.
— Леди, пожалуйста… он пойдет за вами, и тогда у меня будет шанс.
Тора не помнит, как идти назад, но если это поможет, то она попробует. Тело слушается, становится неловким, медленным. А на плечи падает плащ.
Ее заставляют подняться, отводят в сторону, усаживают в экипаж.
Вокруг гвардейцы, темно от мундиров. И где они раньше были?
— Выпейте. — Торе суют что-то в руки. — И постарайтесь успокоиться.
Кто это говорит?
Король. Она видела портреты и узнала сразу.
— Пейте-пейте… в вашем положении вредно нервничать.
Отвар был горьким, с ромашкой и мятой.
Положение? Тора не понимает.
— Срок небольшой, но мой врач не ошибается.
Положение — это значит… у Торы будет ребенок?
— У вас кровь на губах. — Стальной Король протянул платок.
Крови много. И она сладкая. Тора помнит. Платок держит в руке, а губы облизывает.
— Вы… вы его поймали?
— Боюсь, что нет. Ушел. Но это ненадолго. Теперь я могу объявить большую охоту. — Король сцепил руки в замок, и пальцы хрустнули. — Мальчишка оказался не так глуп. Его стая задержала гвардейцев, и… мне искренне жаль, что все так вышло.
Он молчал, и Тора больше не смела задавать вопросы. Сидела, кутаясь в чужой плащ, ждала. Королевский доктор вернулся.
— Он молод. И кровь сильная. Шанс есть. Один из десяти. Если переживет сегодняшнюю ночь, то все обойдется. Через неделю на ноги встанет. — Руки были в крови, но доктора это не слишком волновало. Он захватил запястье Торы и знаком велел молчать.
Сосчитал пульс. Затем прижал мизинцы к шее, в глаза заглянул и, кое-как отерев ладони тряпкой, провел над животом Торы, прислушиваясь к чему-то.
— Угрозы нет, но несколько дней в постели не повредят.
— Хорошо. — Король обратился к Торе: — Позвольте вашу руку.
Он не был похож на королеву Мэб и все же…
— Идемте.
Райгрэ дышит. Раны стянуты полосами бинтов. Его укрыли, но Тора слышит боль и не знает, что сделать, чтобы унять ее.
— Возьмите его за руку.
Теплая и непривычно бессильная.
Он выживет. Ведь доктор обещал… один шанс из десяти…
Рука короля накрыла сцепленные ладони. Под его прикосновением на коже проступили серебряные пятна, которые расплывались, свиваясь узорами обручальных браслетов.
— Я не могу позволить этому роду угаснуть.
Тора подумала, что если Виттар выживет, то разозлится…
У него ведь другие планы были.
Лишь бы выжил.
— Глупая, — сказала Хильда, выглянув из зеркала, старого зеркала в библиотеке. — Если он умрет, то ты получишь все.
Ей не надо все.
— Шансов мало… никто не удивится… достаточно взять подушку и прижать к лицу… это несложно… доктор не будет сидеть неотлучно. Жди. Когда-нибудь он выйдет, ненадолго, но тебе и малости хватит.
