Тот из пары, который повыше, ответил едва заметным кивком: предупреждение услышано и принято во внимание.
Не тронут. Напрямую — не тронут. Побоятся связываться, потому как если бы было у них на руках что-то действительно серьезное, то не стали бы устраивать игры в больницу. Значит, просто проверка.
Это нормально.
Надо просто переждать. Оден неплохо знает методы работы. Несколько дней взаперти, когда кажется, что про тебя все забыли. Душевная беседа. Скрытые угрозы. Обвинение, основанное на домыслах, — с реальными, подтвержденными фактами работали по другой схеме. Предложение подумать.
Еще пара бесед.
Ведро грязи, которое придется проглотить.
Но в конце концов — дверь, открытая вроде как нехотя. И ощущение, что выпустили исключительно по недоразумению.
Оден староват для подобных игр. А вот Эйо, доверчивый ребенок, наверняка перепугается.
Что ей скажут?
Ничего хорошего. Разделение. Дезинформация. И как призрачный шанс выжить — полная откровенность. Она расскажет обо всем, но этого будет мало, им всегда мало. И добрый следователь предложит хорошенько подумать…
Проклятье.
И ведь бессмысленно кричать, требовать свободы, трогать санитаров… они сильнее, а неадекватное поведение — хороший повод затянуть «лечение».
Оден ждал.
Дождался.
Вероятно, этот кабинет и вправду принадлежал врачу, поскольку создавать декорацию столь сложную было бы чересчур накладно да и лишено смысла. Табличку с двери сняли и убрали рамки с дипломами — на выгоревших обоях остались более темные пятна характерной прямоугольной формы. Прочие же предметы, пусть и не были безлики, но и напрямую на хозяина не указывали.
Оден осмотрелся, отмечая некоторую тяжеловесность мебели, добротной, вероятно, сделанной многие годы, а то и десятилетия тому назад. Массивные книжные шкафы. Стол. Кушетка. Пара кресел.
Высокая стойка, на которой висел плащ.
Зеркало задернуто полотном.
А вот окно не завесили, но вид из него открывается самый обыкновенный: газон, расчерченный линиями дорожек, кусты и аллея, по которой медленно катит двуколка.
Лето в разгаре.
Но в кабинете так же холодно, как в его камере.
— Умиротворяюще, правда? — Следователь не стал притворяться доктором. Черный китель королевской разведки был ему к лицу.
— Возможно.
Высокий. Сухопарый. И руки держит, прижав к груди, отчего делается похож на огромного богомола. Форма и какая-то крупная, словно приплюснутая голова лишь усиливают это сходство.
— Тормод из рода Желтой Сурьмы. Мне поручено заниматься вашим делом.
— А оно существует? — Оден присел. — Мне показалось, что произошло… недоразумение, которое в самом скором времени разрешится.
Кисти рук, длинные, белые, дернулись, и следователь любезно ответил:
— Естественно. Как только мы с вами выясним некоторые… спорные моменты.
— Тогда давайте выяснять.
Санитары, повинуясь жесту следователя, вышли за дверь.
— Вы же не будете делать глупостей? — Тормод занял свое место.
Мизансцена подготовлена, разведка любит играть на мелочах. Доминирующая позиция следователя — из их числа. Кресло повыше. И поставлено напротив окна, так, чтобы солнечный свет резал глаза. Иллюзия проигранного поединка, когда соперник кажется более грозным, чем есть на самом деле.
На кого помоложе, глядишь, и подействовало бы.
— Смотря что вы считаете глупым. — Оден потер озябшие ладони. — Нападать на вас я точно не собираюсь.
— Замечательно… — Тормод замолчал.
И Оден тоже.
Разглядывать следователя было скучно, и он отвернулся к шкафам. За потемневшим стеклом молчаливыми свидетелями выстроились шеренги книг. Оден разглядел «Большую королевскую энциклопедию», и вот тот справочник в темно-синем сафьяне выглядел знакомо.
— Вы… ничего не желаете спросить? — вежливо поинтересовался следователь.
— Спросить? Нет. Узнать, когда закончится этот балаган, хотелось бы.
— Мне кажется, вы не совсем отдаете себе отчет, в насколько… неприятной ситуации оказались.
— Так объясните.
Тормод не спешит, он долго готовился к разговору, присматривался и продолжает присматриваться в попытке определить ту самую выигрышную стратегию. Эти танцы могут длиться долго, и будь Оден один, он бы не стал портить чужую игру.
— Давайте начистоту. — Оден откинулся на спинку кресла, довольно мягкого, удобного, это отвлекает. — Последние четыре с половиной года меня только и делали, что допрашивали. По-разному. Это несколько сказывается на восприятии мира — в частности, на восприятии специалистов, подобных вам. Я понимаю, что вы выполняете свою работу, и не собираюсь в этом мешать. Спрашивайте. Я отвечу. Если захочу. Если не захочу, я отвечать не стану. Полагаю, ваши полномочия не распространяются так далеко, чтобы привлечь к делу… профессионалов узкого профиля. Более того, полагаю, что этих полномочий не хватит даже на то, чтобы задержать меня здесь на сколь бы то ни было длительный срок.
— Что ж… — Тормод провел пальцем по манжете, отделанной золотым позументом. — Кое в чем вы, безусловно, правы. Никто не посмеет вас пытать… но вот задержать… не как подозреваемого, видит жила, мое руководство прекрасно осознает, сколь неосмотрительны были бы подобные подозрения, но вот как того, кто нуждается в лечении… профессиональном уходе… Вам ведь столько всего довелось пережить. И пережитое не могло на вас не отразиться…
Какой выразительный взгляд, почти признание в любви и откровенный вопрос.
— То есть моя вина в том, что я слишком хорошо выгляжу?
— Скорее в том, что вы слишком странно себя ведете.
— И в чем же странность?
— В ком. — Белые ладони легли на столешницу. — Девушка рассказала очень… занимательную историю. Душевную весьма. Не история — сказка.
— Надеюсь, вам передали, что обиды этой девушки я приму гораздо ближе к сердцу, нежели собственные?
Злость лишена смысла. И Тормод просто-напросто сменил стратегию, теперь пытается выбить Одена из равновесия.
— Передали. Вам самому эта ситуация не кажется… наигранной? В тот момент, когда вы остро нуждались в помощи, вдруг появляется некто, кто эту помощь оказывает. Спасает вас. Возится. Лечит. И не получает ничего взамен. — Пальцы Тормода следуют за рисунком дерева на столешнице. — И этот кто-то — очаровательная девушка… к очаровательным девушкам куда легче испытывать благодарность. А возможно, что-то и помимо благодарности. Вы не думали, что вам просто-напросто ее подсунули?
— Зачем?
— Сначала она помогает вам… потом вы помогаете ей… скажем, перебраться за Перевал. Устроиться в городе… или в вашем собственном доме. — Он делал выразительные паузы, позволяя Одену самому додумать то, что сказано не было. — Вы к ней привязались…
— И полагаете, что Эйо будет использовать эту привязанность?
— Почему нет? Женщина вполне способна внушить мужчине… опасные мысли.
— Я вижу, разведка не избавилась от своей привычки в каждом видеть потенциального заговорщика. Что до вашей теории, она любопытна, но лишена оснований.
Эйо не умеет лгать.
И за Перевал ей нужно, потому что там ее брат ждет. А дом Одена — это последнее место, в котором ей хотелось бы остаться. Эйо восемнадцать, она желает любви, которая навсегда, потому что иначе быть не должно. Она была рядом.
Верила.
Одену и в Одена. А теперь какой-то урод в черном мундире с золотым позументом спокойно и деловито эту веру разрушал. Останется от нее хоть что-то?
— Посмотрите. — Перед Оденом легла папка. — Это ваш маршрут.
Карта. И тонкая нить пройденного пути. Бусинами на ней — алые точки.
— А это энергетические выбросы… скажем так, эхо.
Точка… и снова точка… и получается, Оден не сошел с ума.
В мире грез королева существовала.
— Такое эхо звучит весьма индивидуально… как след… или запах… — продолжил Тормод. — Знаете, чей именно запах?
Ядовитого белого тумана. Ямы. Огня. Раскаленного железа. Боли. Стыда. Воды, просочившейся сквозь камень. Беспомощности.
Крови.
Гноя. Слепоты.
Но этому нужен другой ответ, и Оден даст его:
— Королевы Мэб. Оставьте девочку в покое, она ни при чем. Метка была на мне.
Проверяли же обоих исподволь: хорошему нюхачу не обязателен личный контакт, но если им надо, пусть перепроверят. Пусть что угодно делают, но отстанут от Эйо.
Оден вложил лист в папку:
— Я хочу ее видеть.
— Боюсь, при всем моем желании…
— Мне плевать на ваши желания. И на ваши полномочия. Мы оба знаем, что рано или поздно я выберусь отсюда. Причем скорее рано, чем поздно. И даже при том, что нынешнее мое состояние далеко от нормального, у меня хватит возможностей испортить жизнь и вашей конторе, и вам лично.
Прямого взгляда Тормод из рода Желтой Сурьмы не выдержал, отвернулся и дернулся, инстинктивно прогибаясь перед более сильным соперником. Впрочем, тут же взял себя в руки, выпрямился, вот только смотреть в глаза больше не смел.
— Вы угрожаете?
— Я хочу, чтобы меня поняли правильно. До этого момента я относился к происходящему, как к неизбежному злу. Я отдаю себе отчет, что разведка исполняет возложенные на нее задачи.
На помощь не зовет.
И только назад подается, вжимаясь в спинку кресла.
— Я рад буду сотрудничать и дальше, но я хочу видеть девушку.
Вопросы везения
В камеру меня вернули прежнюю. Дверь захлопнулась с привычным лязгом, а я, опустившись на ковер, сжала голову. Оден… во что он меня втравил?
Королева — его кошмар. Лютый, ненавистный — я помню, каким он выныривал. Подобное не подделаешь. И эти их вспышки… она действительно к нему приходила? Нет, невозможно… точнее, маловероятно. А вот дернуть за поводок, заставить клеймо сработать, подстегнуть…
Но почему он промолчал?
Какая разница, Эйо? Пора уже привыкнуть, что ты ничего не смыслишь в людях. И подумать о себе самой. Как ни странно, сегодняшняя беседа — все же назвать ее допросом язык не поворачивался — привела меня в чувство. Апатия исчезла, сменившись каким-то лихорадочным желанием немедленно убраться из камеры. Я ходила из угла в угол, уговаривая себя успокоиться.
Подали ужин, в отличие от предыдущих почти роскошный. Вместо обычной каши, пусть и сваренной на мясном бульоне, меня ждали солидный кусок мяса с печеным картофелем, мягчайший хлеб и даже молоко в высоком кувшине. Господин Крегг был весьма любезен.
Я заставила себя съесть все до крошки.
Как знать, когда в следующий раз получится нормально наесться?
Поднос забрал тот самый утрешний молодой пес, который весьма вежливо осведомился, не нуждаюсь ли я еще в чем-нибудь. Заботливый какой… Он оставил мне лампу, заправленную маслом доверху, и пожелал спокойной ночи. Почти издевка, честное слово.
Следили ли за мной? Не знаю. Окошко на двери оставалось закрытым, как и сама дверь, но спокойствия это не добавляло. Я разделась и, прикрутив фитиль, легла в кровать. Пусть смотрят… час или два… или три… я как раз подумаю, что дальше делать.
Бежать. Но каким образом?
Уйти через дверь? Нет, она заперта, да и с охранником я не справлюсь, потому он и чувствует себя спокойно, знает, что сильнее.
Окно?
Ставни снять легко, а решетки на нем нет, поскольку само окошко узенькое, человек в такое не пролезет. Но я не человек, и попытаться стоит. Если застряну, всяко хуже не будет.
Остается еще одна проблема: камера моя расположена под самой крышей, до земли далековато. Конечно, я могу соорудить веревку из простыни, но она тонкая и выдержит ли… Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как выглядела башня снаружи.
Мрачная. Массивная. Старая. Опутанная диким виноградом. Он добрался до самой крыши, и если позвать… все лучше, чем дожидаться, когда господин Крегг решит изменить стиль беседы.
Защита рода?
Какой род станет заступаться за альву, которую вот-вот обвинят в покушении на жизнь короля?
Нет, побег — мой единственный шанс. И чем скорее, тем лучше.
И мир, словно пытаясь меня подбодрить, отозвался: снаружи громыхнуло.
Теперь гроза звучала для меня иначе. Многоголосием бело-синих молний. Вздохами капель, готовых сорваться с привязи туч. Медным стаккато грома.
Еще час-полтора — и накроет.
Станет темно. Холодно.
Псы грозу не любят, а значит, и охрана во дворе предпочтет спрятаться в безопасное место. Люди же, если таковые есть в охране, тоже не особо рады будут ночному дежурству.
Мне определенно везло.
Я дождалась первой вспышки и, скатав платье и нижнюю рубашку, — снаружи пригодятся — кое-как пристроила узел на спину. До окна я добралась, водрузив на кровать стул. Конструкция получилась шаткая, но меня выдержала. А гроза разворачивала действо. Водяные плети стегали пыль и камень, рождая мутные потоки, которыми давились водосточные трубы. Небо было черно и сердито. Вода, коснувшись моих рук, отозвалась сразу. Она полетела по камням навстречу виноградным лозам, и те, уловив крупицы силы, кинулись ко мне. Признаться, до последнего я сомневалась, хватит ли меня на зов.
Хватило.
В животе вновь разворачивался клубок горячих змей, вот только не было того, кому я могла бы их отдать. Змеи стекали с ладоней, скрываясь в тяжелой зелени винограда. Гранит трещал, и хлысты молодых побегов расползались по нему. Ко мне.
Ближе.
Еще немного. Я протискиваюсь в окно и ставлю ногу на лозу. Выдержит ли? Обидно будет разбиться… выдерживает. Скрипит. Скользит.
Я спускаюсь. Медленно. Осторожно. Пытаюсь прощупывать каждый шаг, но все равно то и дело соскальзываю, и от падения удерживают только чудо и злость.
Не надо было соваться в Долину.
Время терять.
Рассчитывать на чью-то помощь.
А гроза ярится.
Ветер пробует на прочность что виноград, что камень, что меня. Он выкручивает руки, повисает на ногах, норовя подставить подножку.
Удержусь.
Доползу.
И сбегу… во что бы то ни стало сбегу. А дальше… дальше будет видно.
У меня почти получилось, но тугая виноградная плеть лопнула под моим весом. И руки обожгло внезапной болью. А ветер толкнул в плечо, опрокидывая навзничь.
Я не успела испугаться.
Упала.
Закричала от боли, но крик погас в громовом раскате. Второй же я подавила, прикусив губу. Мне снова повезло. Свалилась? Ничего. Лежу. Поскуливаю. Глотаю ледяную воду. Но ведь жива. Цела. Кажется. Настолько цела, что сумела повернуться на бок, а потом и сесть. Гроза вытерла слезы: потом поплачешь, Эйо, убираться надо.
Башня в темноте выглядела… жутко. Каменный стакан, вершина которого терялась в черноте.
Снаружи мой план выглядел куда более безумным, чем изнутри, но я же выбралась! Почти.
Встать на колени, отдышаться.
Глотнуть воды, которой здесь потоки. И тошноту унять. Подняться, убеждаясь, что руки и ноги целы… бок ободрала о камни? Переживу. Найду место поспокойней и отлежусь. Надо только уйти отсюда.
Не тронут. Напрямую — не тронут. Побоятся связываться, потому как если бы было у них на руках что-то действительно серьезное, то не стали бы устраивать игры в больницу. Значит, просто проверка.
Это нормально.
Надо просто переждать. Оден неплохо знает методы работы. Несколько дней взаперти, когда кажется, что про тебя все забыли. Душевная беседа. Скрытые угрозы. Обвинение, основанное на домыслах, — с реальными, подтвержденными фактами работали по другой схеме. Предложение подумать.
Еще пара бесед.
Ведро грязи, которое придется проглотить.
Но в конце концов — дверь, открытая вроде как нехотя. И ощущение, что выпустили исключительно по недоразумению.
Оден староват для подобных игр. А вот Эйо, доверчивый ребенок, наверняка перепугается.
Что ей скажут?
Ничего хорошего. Разделение. Дезинформация. И как призрачный шанс выжить — полная откровенность. Она расскажет обо всем, но этого будет мало, им всегда мало. И добрый следователь предложит хорошенько подумать…
Проклятье.
И ведь бессмысленно кричать, требовать свободы, трогать санитаров… они сильнее, а неадекватное поведение — хороший повод затянуть «лечение».
Оден ждал.
Дождался.
Вероятно, этот кабинет и вправду принадлежал врачу, поскольку создавать декорацию столь сложную было бы чересчур накладно да и лишено смысла. Табличку с двери сняли и убрали рамки с дипломами — на выгоревших обоях остались более темные пятна характерной прямоугольной формы. Прочие же предметы, пусть и не были безлики, но и напрямую на хозяина не указывали.
Оден осмотрелся, отмечая некоторую тяжеловесность мебели, добротной, вероятно, сделанной многие годы, а то и десятилетия тому назад. Массивные книжные шкафы. Стол. Кушетка. Пара кресел.
Высокая стойка, на которой висел плащ.
Зеркало задернуто полотном.
А вот окно не завесили, но вид из него открывается самый обыкновенный: газон, расчерченный линиями дорожек, кусты и аллея, по которой медленно катит двуколка.
Лето в разгаре.
Но в кабинете так же холодно, как в его камере.
— Умиротворяюще, правда? — Следователь не стал притворяться доктором. Черный китель королевской разведки был ему к лицу.
— Возможно.
Высокий. Сухопарый. И руки держит, прижав к груди, отчего делается похож на огромного богомола. Форма и какая-то крупная, словно приплюснутая голова лишь усиливают это сходство.
— Тормод из рода Желтой Сурьмы. Мне поручено заниматься вашим делом.
— А оно существует? — Оден присел. — Мне показалось, что произошло… недоразумение, которое в самом скором времени разрешится.
Кисти рук, длинные, белые, дернулись, и следователь любезно ответил:
— Естественно. Как только мы с вами выясним некоторые… спорные моменты.
— Тогда давайте выяснять.
Санитары, повинуясь жесту следователя, вышли за дверь.
— Вы же не будете делать глупостей? — Тормод занял свое место.
Мизансцена подготовлена, разведка любит играть на мелочах. Доминирующая позиция следователя — из их числа. Кресло повыше. И поставлено напротив окна, так, чтобы солнечный свет резал глаза. Иллюзия проигранного поединка, когда соперник кажется более грозным, чем есть на самом деле.
На кого помоложе, глядишь, и подействовало бы.
— Смотря что вы считаете глупым. — Оден потер озябшие ладони. — Нападать на вас я точно не собираюсь.
— Замечательно… — Тормод замолчал.
И Оден тоже.
Разглядывать следователя было скучно, и он отвернулся к шкафам. За потемневшим стеклом молчаливыми свидетелями выстроились шеренги книг. Оден разглядел «Большую королевскую энциклопедию», и вот тот справочник в темно-синем сафьяне выглядел знакомо.
— Вы… ничего не желаете спросить? — вежливо поинтересовался следователь.
— Спросить? Нет. Узнать, когда закончится этот балаган, хотелось бы.
— Мне кажется, вы не совсем отдаете себе отчет, в насколько… неприятной ситуации оказались.
— Так объясните.
Тормод не спешит, он долго готовился к разговору, присматривался и продолжает присматриваться в попытке определить ту самую выигрышную стратегию. Эти танцы могут длиться долго, и будь Оден один, он бы не стал портить чужую игру.
— Давайте начистоту. — Оден откинулся на спинку кресла, довольно мягкого, удобного, это отвлекает. — Последние четыре с половиной года меня только и делали, что допрашивали. По-разному. Это несколько сказывается на восприятии мира — в частности, на восприятии специалистов, подобных вам. Я понимаю, что вы выполняете свою работу, и не собираюсь в этом мешать. Спрашивайте. Я отвечу. Если захочу. Если не захочу, я отвечать не стану. Полагаю, ваши полномочия не распространяются так далеко, чтобы привлечь к делу… профессионалов узкого профиля. Более того, полагаю, что этих полномочий не хватит даже на то, чтобы задержать меня здесь на сколь бы то ни было длительный срок.
— Что ж… — Тормод провел пальцем по манжете, отделанной золотым позументом. — Кое в чем вы, безусловно, правы. Никто не посмеет вас пытать… но вот задержать… не как подозреваемого, видит жила, мое руководство прекрасно осознает, сколь неосмотрительны были бы подобные подозрения, но вот как того, кто нуждается в лечении… профессиональном уходе… Вам ведь столько всего довелось пережить. И пережитое не могло на вас не отразиться…
Какой выразительный взгляд, почти признание в любви и откровенный вопрос.
— То есть моя вина в том, что я слишком хорошо выгляжу?
— Скорее в том, что вы слишком странно себя ведете.
— И в чем же странность?
— В ком. — Белые ладони легли на столешницу. — Девушка рассказала очень… занимательную историю. Душевную весьма. Не история — сказка.
— Надеюсь, вам передали, что обиды этой девушки я приму гораздо ближе к сердцу, нежели собственные?
Злость лишена смысла. И Тормод просто-напросто сменил стратегию, теперь пытается выбить Одена из равновесия.
— Передали. Вам самому эта ситуация не кажется… наигранной? В тот момент, когда вы остро нуждались в помощи, вдруг появляется некто, кто эту помощь оказывает. Спасает вас. Возится. Лечит. И не получает ничего взамен. — Пальцы Тормода следуют за рисунком дерева на столешнице. — И этот кто-то — очаровательная девушка… к очаровательным девушкам куда легче испытывать благодарность. А возможно, что-то и помимо благодарности. Вы не думали, что вам просто-напросто ее подсунули?
— Зачем?
— Сначала она помогает вам… потом вы помогаете ей… скажем, перебраться за Перевал. Устроиться в городе… или в вашем собственном доме. — Он делал выразительные паузы, позволяя Одену самому додумать то, что сказано не было. — Вы к ней привязались…
— И полагаете, что Эйо будет использовать эту привязанность?
— Почему нет? Женщина вполне способна внушить мужчине… опасные мысли.
— Я вижу, разведка не избавилась от своей привычки в каждом видеть потенциального заговорщика. Что до вашей теории, она любопытна, но лишена оснований.
Эйо не умеет лгать.
И за Перевал ей нужно, потому что там ее брат ждет. А дом Одена — это последнее место, в котором ей хотелось бы остаться. Эйо восемнадцать, она желает любви, которая навсегда, потому что иначе быть не должно. Она была рядом.
Верила.
Одену и в Одена. А теперь какой-то урод в черном мундире с золотым позументом спокойно и деловито эту веру разрушал. Останется от нее хоть что-то?
— Посмотрите. — Перед Оденом легла папка. — Это ваш маршрут.
Карта. И тонкая нить пройденного пути. Бусинами на ней — алые точки.
— А это энергетические выбросы… скажем так, эхо.
Точка… и снова точка… и получается, Оден не сошел с ума.
В мире грез королева существовала.
— Такое эхо звучит весьма индивидуально… как след… или запах… — продолжил Тормод. — Знаете, чей именно запах?
Ядовитого белого тумана. Ямы. Огня. Раскаленного железа. Боли. Стыда. Воды, просочившейся сквозь камень. Беспомощности.
Крови.
Гноя. Слепоты.
Но этому нужен другой ответ, и Оден даст его:
— Королевы Мэб. Оставьте девочку в покое, она ни при чем. Метка была на мне.
Проверяли же обоих исподволь: хорошему нюхачу не обязателен личный контакт, но если им надо, пусть перепроверят. Пусть что угодно делают, но отстанут от Эйо.
Оден вложил лист в папку:
— Я хочу ее видеть.
— Боюсь, при всем моем желании…
— Мне плевать на ваши желания. И на ваши полномочия. Мы оба знаем, что рано или поздно я выберусь отсюда. Причем скорее рано, чем поздно. И даже при том, что нынешнее мое состояние далеко от нормального, у меня хватит возможностей испортить жизнь и вашей конторе, и вам лично.
Прямого взгляда Тормод из рода Желтой Сурьмы не выдержал, отвернулся и дернулся, инстинктивно прогибаясь перед более сильным соперником. Впрочем, тут же взял себя в руки, выпрямился, вот только смотреть в глаза больше не смел.
— Вы угрожаете?
— Я хочу, чтобы меня поняли правильно. До этого момента я относился к происходящему, как к неизбежному злу. Я отдаю себе отчет, что разведка исполняет возложенные на нее задачи.
На помощь не зовет.
И только назад подается, вжимаясь в спинку кресла.
— Я рад буду сотрудничать и дальше, но я хочу видеть девушку.
Глава 30
Вопросы везения
В камеру меня вернули прежнюю. Дверь захлопнулась с привычным лязгом, а я, опустившись на ковер, сжала голову. Оден… во что он меня втравил?
Королева — его кошмар. Лютый, ненавистный — я помню, каким он выныривал. Подобное не подделаешь. И эти их вспышки… она действительно к нему приходила? Нет, невозможно… точнее, маловероятно. А вот дернуть за поводок, заставить клеймо сработать, подстегнуть…
Но почему он промолчал?
Какая разница, Эйо? Пора уже привыкнуть, что ты ничего не смыслишь в людях. И подумать о себе самой. Как ни странно, сегодняшняя беседа — все же назвать ее допросом язык не поворачивался — привела меня в чувство. Апатия исчезла, сменившись каким-то лихорадочным желанием немедленно убраться из камеры. Я ходила из угла в угол, уговаривая себя успокоиться.
Подали ужин, в отличие от предыдущих почти роскошный. Вместо обычной каши, пусть и сваренной на мясном бульоне, меня ждали солидный кусок мяса с печеным картофелем, мягчайший хлеб и даже молоко в высоком кувшине. Господин Крегг был весьма любезен.
Я заставила себя съесть все до крошки.
Как знать, когда в следующий раз получится нормально наесться?
Поднос забрал тот самый утрешний молодой пес, который весьма вежливо осведомился, не нуждаюсь ли я еще в чем-нибудь. Заботливый какой… Он оставил мне лампу, заправленную маслом доверху, и пожелал спокойной ночи. Почти издевка, честное слово.
Следили ли за мной? Не знаю. Окошко на двери оставалось закрытым, как и сама дверь, но спокойствия это не добавляло. Я разделась и, прикрутив фитиль, легла в кровать. Пусть смотрят… час или два… или три… я как раз подумаю, что дальше делать.
Бежать. Но каким образом?
Уйти через дверь? Нет, она заперта, да и с охранником я не справлюсь, потому он и чувствует себя спокойно, знает, что сильнее.
Окно?
Ставни снять легко, а решетки на нем нет, поскольку само окошко узенькое, человек в такое не пролезет. Но я не человек, и попытаться стоит. Если застряну, всяко хуже не будет.
Остается еще одна проблема: камера моя расположена под самой крышей, до земли далековато. Конечно, я могу соорудить веревку из простыни, но она тонкая и выдержит ли… Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как выглядела башня снаружи.
Мрачная. Массивная. Старая. Опутанная диким виноградом. Он добрался до самой крыши, и если позвать… все лучше, чем дожидаться, когда господин Крегг решит изменить стиль беседы.
Защита рода?
Какой род станет заступаться за альву, которую вот-вот обвинят в покушении на жизнь короля?
Нет, побег — мой единственный шанс. И чем скорее, тем лучше.
И мир, словно пытаясь меня подбодрить, отозвался: снаружи громыхнуло.
Теперь гроза звучала для меня иначе. Многоголосием бело-синих молний. Вздохами капель, готовых сорваться с привязи туч. Медным стаккато грома.
Еще час-полтора — и накроет.
Станет темно. Холодно.
Псы грозу не любят, а значит, и охрана во дворе предпочтет спрятаться в безопасное место. Люди же, если таковые есть в охране, тоже не особо рады будут ночному дежурству.
Мне определенно везло.
Я дождалась первой вспышки и, скатав платье и нижнюю рубашку, — снаружи пригодятся — кое-как пристроила узел на спину. До окна я добралась, водрузив на кровать стул. Конструкция получилась шаткая, но меня выдержала. А гроза разворачивала действо. Водяные плети стегали пыль и камень, рождая мутные потоки, которыми давились водосточные трубы. Небо было черно и сердито. Вода, коснувшись моих рук, отозвалась сразу. Она полетела по камням навстречу виноградным лозам, и те, уловив крупицы силы, кинулись ко мне. Признаться, до последнего я сомневалась, хватит ли меня на зов.
Хватило.
В животе вновь разворачивался клубок горячих змей, вот только не было того, кому я могла бы их отдать. Змеи стекали с ладоней, скрываясь в тяжелой зелени винограда. Гранит трещал, и хлысты молодых побегов расползались по нему. Ко мне.
Ближе.
Еще немного. Я протискиваюсь в окно и ставлю ногу на лозу. Выдержит ли? Обидно будет разбиться… выдерживает. Скрипит. Скользит.
Я спускаюсь. Медленно. Осторожно. Пытаюсь прощупывать каждый шаг, но все равно то и дело соскальзываю, и от падения удерживают только чудо и злость.
Не надо было соваться в Долину.
Время терять.
Рассчитывать на чью-то помощь.
А гроза ярится.
Ветер пробует на прочность что виноград, что камень, что меня. Он выкручивает руки, повисает на ногах, норовя подставить подножку.
Удержусь.
Доползу.
И сбегу… во что бы то ни стало сбегу. А дальше… дальше будет видно.
У меня почти получилось, но тугая виноградная плеть лопнула под моим весом. И руки обожгло внезапной болью. А ветер толкнул в плечо, опрокидывая навзничь.
Я не успела испугаться.
Упала.
Закричала от боли, но крик погас в громовом раскате. Второй же я подавила, прикусив губу. Мне снова повезло. Свалилась? Ничего. Лежу. Поскуливаю. Глотаю ледяную воду. Но ведь жива. Цела. Кажется. Настолько цела, что сумела повернуться на бок, а потом и сесть. Гроза вытерла слезы: потом поплачешь, Эйо, убираться надо.
Башня в темноте выглядела… жутко. Каменный стакан, вершина которого терялась в черноте.
Снаружи мой план выглядел куда более безумным, чем изнутри, но я же выбралась! Почти.
Встать на колени, отдышаться.
Глотнуть воды, которой здесь потоки. И тошноту унять. Подняться, убеждаясь, что руки и ноги целы… бок ободрала о камни? Переживу. Найду место поспокойней и отлежусь. Надо только уйти отсюда.
