— Если скажу, что соболезную — это сильно изменит ситуацию? — отозвался мужчина. — Не выношу это выражение, оно формальное и безликое. Честно, я все еще шокирован тем, что у тебя была… семья. Как вышло, что об этом нет ни единого упоминания?
— Дес, я была редкостной сукой и тварью до появления Шатиль, — в таком контексте упоминать имя дочери не хотелось, но оно сорвалось само. — Да и после не сильно-то лучше. Было бы глупо во всеуслышание объявлять о том, что появился прекрасный шанс дать мне сдачи.
— Но ты скрываешь все даже сейчас, — в голосе мужчины читалось недоумение. — Могла бы привлечь на свою сторону гораздо больше поддержки, если бы…
— Пустила слезу, поныла о том, какая я несчастная и потыкала пальцем в Вильгельма, обвиняя его? — я договорила за него. — Брось, никто бы не в это не влез. Сказали бы, что это наши с покровителем личные разборки. Вот и все.
А еще бы обрадовала кучу, бесчисленную кучу людей и нелюдей, которые могли бы поглумиться над тем, как я потеряла то, о чем не смела мечтать.
Переносицу подозрительно защипало. Только бы не сейчас.
— Я… — в кои-то веки Гончий, кажется, был совершенно не уверен в себе, это чувствовалось по тому, как тяжело ему давались слова, — знаешь, я сочувствую тебе. Правда. Как бы тупо это не звучало.
Вообще-то прозвучало довольно искренне. Настолько, что я отвернулась чуть больше, чтобы ему не было видно подступившие слезы. Ненавижу сочувствие. Слишком велик соблазн и самой начать жалеть себя, а на это у меня нет права. И времени, и сил.
— Что произошло? — мужчина отвлек меня от собственных уничижительных мыслей. — Можешь не говорить, я понимаю, просто… Никак не могу взять в толк, зачем это нужно было Вильгельму? Поддержи он тебя — наверняка получил бы большую преданность.
— Все было не по его плану, — пожала плечами, пытаясь избавиться от кома в горле. — Он не был рад, когда я встретила Эйла, не был в восторге, когда сообщила о своем замужестве и сократила присутствие в свите. А когда сообщила о ребенке и намерении вовсе уйти — думала, он меня с дерьмом съест. Хотя потом вроде смирился и даже благословил. Мы договорились, что я все же буду изредка выполнять его поручения, пока мне не найдется достойная замена. Небольшие, безопасные, — как ни странно, говорить стало чуть проще. — Малая плата за счастье.
Я действительно когда-то верила, что это так. Ненавистное задание — и вот ты выторговала себе спокойное время с теми, кому нужна безо всяких условностей. Шатиль никогда не интересовало, насколько ее мать сильна в плане магии, пока она держала меня за руку и смеялась. Эйл — рядом с ним я могла быть просто собой, без необходимости контролировать каждое слово и держать лицо в любой ситуации.
Мне надо было выговориться. Давно надо было, чертовски давно. Многажды порывалась поплакаться Асу, но каждый раз, понимала, что дальше год за годом, десятилетие за десятилетием буду видеть в его глазах сочувствие, которое будет меня убивать. Или, что еще хуже, в силу демонической природы он просто не поймет, о чем речь. Мой друг знал эту историю, но не от меня и в общих чертах. Я очень любила Аса, ненавидела хранить от него что-то в секрете. Только пересилить собственные страхи не могла.
Тоже мне, повелительница кошмаров, мать ее.
Гончий же… Чем не вариант? Нашей сделке вот-вот конец, и пути разойдутся. Плевать, что он будет думать. Да и будет ли думать вообще.
— Вильгельм попросил поучаствовать в переговорах с демонами, — плотину сдержанности в конце концов прорвало. — Я ушла буквально на день-два. Все было как обычно, ничего сложного. А в самый разгар переговоров у меня на руке раскололся брачный браслет. Хреновый знак, как ни посмотри, они обычно даже не снимаются. Я рванула сюда так быстро, как только могла, но все равно опоздала. Не было ни Эйла, ни дочери, только толпа его гребаной спесивой родни, которые объявили мне об их смерти. Мол, на дом напали, Эйл пытался защитить нашу… — прочистить горло все же пришлось. Бросив взгляд на статуи, я снова отвернулась. — В общем, все уже случилось, ничего не поделать, готовится погребальная церемония. У эльфов здесь не принято долго горевать, сжигают в день смерти, чем раньше — тем лучше. Так что мне даже не дали их толком увидеть до костра. Шатиль — только на расстоянии вытянутой руки, и Эйл… Тело было настолько обезображено, что его полностью закрыли саваном, — я сама не заметила, как начала говорить быстрее, пришлось запрокинуть голову вверх, чтобы справиться со слезами. Надо продержаться еще немного, потом я найду место и…
Теплые руки Гончего легли на плечи так неожиданно, что я покачнулась. Даже не теплые — горячие. Он на секунду остановился, будто проверяя мою реакцию, а потом обхватил крепче, прижимая к себе спиной.
Совершенно зря. Слезы, к моему стыду, все же покатились по щекам, картинку перед глазами заволокло пеленой.
Я хотела выговориться, а не завывать на чужом плече. Попыталась вывернуться из кольца рук, но безуспешно.
— Оплакивать тех, кого ты любила, любишь, — от тихого голоса зашевелились волосы у меня на затылке, — вовсе не слабость. Вот это нормально, Лина, а не попытки молча терпеть любую боль.
Можно подумать, дело в этом.
— Я не имею никакого морального права делать это здесь, — извернувшись, я увидела, как Гончий недоуменно хмурится. — Ты что, правда не понимаешь? Все случившееся — моя вина. Как можно стоять на могиле тех, кого буквально убила своими руками, и пускать крокодильи слезы сожаления, жалуясь, как тебе плохо?!
— Подожди, — мужчина настолько опешил, что я легко разорвала его объятия. Но не отошла, потому что некстати дала знать о себе нога, — это ведь был Вильгельм…
— Да не строй же из себя дурака! — вдруг вспылила, понимая, к чему он клонит. Подобное я уже слышала, мол, убийца тот, кто нанес удар ножом, а не тот, кто его принес, и прочее. Вот это поистине тупая безликая фраза. — Я привела старого козла в их жизнь. Не сунься я к Эйлу, он бы женился на эльфиечке своего круга и сейчас подбирался к правящей верхушке. А Шатиль… Ее бы вовсе не было. Есть большая разница между не родиться вовсе и умереть, не дожив до четырех лет, потому что тебе катастрофически не повезло с матерью!
Под конец я совсем сорвалась на крик. Потому что на лице Гончего было все то же упрямое выражение «не твоя вина».
А потом оно вдруг сменилось на другое. Куда более унизительное для меня.
— Не смей, — пригрозила мужчине, зло стерев дорожки слез, неприятно щекочущие кожу. — Я рассказала только потому, что мы застряли тут на неопределенное время, и меньше всего мне хотелось, чтобы ты эти дни строил дебильные догадки на счет меня и этого треклятого места!
— Идем в дом, — Гончий вздохнул, словно пытался удержать себя от спора. — Тебя трясет, вполне вероятно из-за кровопотери. Нужно прилечь. И поесть.
— Сама разберусь, — отдернула руку, чтобы он не успел подцепить меня под локоть. В чем-то он прав, я бы сейчас действительно хотела приземлить куда-нибудь голову, которая ощутимо закружилась. Но сперва нужно было разобраться с собой. Я и так, кажется, позволила слишком большую откровенность. Больше, чем хотела. — Оставь меня в покое.
— Хорошо, я уйду первым, — мужчина на удивление легко согласился. Впрочем, сразу стало ясно, почему. — Если через час ты не придешь в дом, я пойду искать. И не приведи боги, если найду тебе валяющейся здесь или где-то еще без сознания, в попытке сдохнуть из-за несгибаемого бараньего упрямства. Мало не покажется, ясно?
Я дождалась, пока он исчезнет из виду, и только потом позволила себе рухнуть.
Я ушел, как и обещал. С некоторой оговоркой. Не оглядываясь, не торопясь, скрылся за деревьями, а потом остановился и развернулся обратно. Дело не в том, чтобы бессовестно подсмотреть или что-то типа того. Хотел убедиться, что она относительно в порядке. Хотя бы с физической точки зрения, потому что колотило ее — будь здоров. А твердолобости в ведьме было куда больше здравого смысла, это я уже усвоил.
Лина все еще стояла, так неподвижно, как четвертая скульптура. Спиной ко мне, со склоненной головой, глядя на статую девочки. Потом колени у нее подогнулись. Без предупреждения, без малейшей попытки удержаться. Упала, как подкошенная, только мнущиеся лилии под ногами хрустнули.
Я непроизвольно шагнул вперед, но вовремя остановился.
Она не потеряла сознание.
Согнулась к постаменту, уткнулась лбом в холодный камень. Пальцы вцепились в край так, что костяшки побелели, плечи задрожали.
Беззвучно.
Я изо всех сил напряг слух, но ничего: ни слов, ни крика. Только рваное судорожное дыхание, от которого ее чуть спазмом не скручивало, и пара всхлипов. Ведьма практически давилась собственными слезами, сдерживала их даже теперь, когда рядом никого не было.
Моментально возникло желание вернуться и забрать ее оттуда. Куда подальше, желательно, вообще бы прочь из этого мира. По крайней мере, сделать так, чтобы она больше не видела этих статуй. Но были очевидны две вещи: отсутствие скульптур перед глазами ничего не изменит, и Лина не простит, если поймет, что я все видел. Снова закроется в свою броню сарказма и иголок так, что не пробиться.
Поэтому остался на месте. Минута тянулась за минутой мучительно медленно. Я выдержал не больше пяти, потом понял, что больше не могу, развернулся и все же ушел к дому.
Внутри было все так же тихо. Еще раз обошел первый этаж, теперь уже внимательнее, ища по шкафам что-нибудь полезное, поднялся в спальню на втором этаже, где видел Лину, в тех же целях. Не удержался и все же заглянул в ту дверь, возле которой она стояла столбом.
Детская. Единственная комната, которая до сих пор выглядела целой, была заставлена вещами, игрушками. Светлая, просторная. Как еще один памятник прошлому.
На пушечный выстрел ее сюда не пущу.
Отыскав в одной из секций шкафа пару теплых покрывал и запасных подушек почище, я спустился в гостиную, застелил диван. Немного подумал, перетащил его ближе к камину, вернулся в сад и разжился парой каких-то небольших деревьев мне по плечо, на растопку. Обшарил подобие кухни, нашел несколько полезных мелочей. В принципе, у меня было все, чтобы попытать удачи в охотничьих ловушках. Сто лет этим не занимался.
Хорошо, что было чем занять руки. Я выждал с полчаса в гостиной, но Лина так и не появилась, поэтому отправился в лес, стараясь не сильно отходить от дома. Не мешало бы еще раз осмотреть окрестности.
Чем больше я думал кое о чем, тем больше ощущал нечто странное. Мы оказались в этом мире, потому что сюда Вильгельм отправил Роланда с каким-то заданием. Теперь, когда я знал что здесь произошло, возникал закономерный вопрос: какого хрена тут понадобилось Вильгельму сейчас? Единственное, что связывало его с этим миром и, в частности, с этим местом, Лина. Вряд ли он рассчитывал, что она случайно заглянет сюда. Так какого же дьявола?
Расставляя силки, я поймал себя на том, что постоянно прокручиваю в голове как и что говорил братец, какие картинки передавал через кольцо. Направление собственных мыслей мне при этом не нравилось. Что, если никакого задания не было? Вдруг Рол специально завел нас сюда, чтобы выбить ведьму из колеи?
Да нет, чушь. Он ведь был здесь не один. Вряд ли при его положении в свите он обладал властью заставить кого-то помогать ему.
И все же, я, не иначе как из-за развившейся паранойи, периодически чувствовал, будто за мной кто-то следит. Черт знает что.
На мою удачу в ловушки попалась пара кроликов, и с неприятной прогулкой можно было закончить.
Я успел вернуться в дом, разделать добычу, развести огонь и установить в камине вертел, а ведьмы все не было. Как по мне, самое время было бить тревогу и идти на ее поиски, как грозил. Но, честно говоря, возвращаться к статуям было страшно. Прийти и увидеть, что она издевалась над собой несколько часов — я не представлял, как могу отреагировать. Дав зарок выждать еще с полчаса, пока не дожарится ужин, я расположился в кресле около камина, разглядывая гостиную.
Кроме детской и спальни, этот дом, кажется, вообще не хранил присутствие человека. В гостиной будто ураган прошелся, но все вещи после него куда-то поубирали, разве что груду осколков углу оставили. В остальном же… Я пытался представить эту комнату в лучшее время. Представить Лину, какой она здесь была. Сперва образ выходил обрывочный, я словно бы видел, что она сидит на кушетке у окна, но в темной одежде, привычно ядовитая и собранная. Постепенно на этот облик наложился силуэт девочки у нее на коленях, только смутный расплывчатый. Потом вспомнилось ее выражение лица, когда она порой смотрела на Ричарда во время тренировок…
За каким хреном меня несло в эти дебри?! Лина — это Лина. Такая, какая есть. К чему размышлять о том, какой она была?
А потом я вдруг осознал, что думаю об Эйле, причем не самым лестным образом. Я знать его не знал. Но очень бы хотел понять, что такого было в этом остроухом? У него вышло то, что возможно никогда мне не удастся. Он не просто был с ведьмой — она оставила ради него все, к чему так долго стремилась, подарила дочь.
От этой мысли в груди моментально вспыхнуло раздражение. Глухое, необоснованное. Хотя при этом довольно понятное. Ревность — штука поганая, ей не получается объяснить, что она совсем не к месту.
Дверь гостиной скрипнула, когда начало понемногу темнеть. Лина попыталась просочиться в комнату незаметно, что было довольно непросто с учетом ее состояния: ведьма явно старалась передвигаться вдоль чего-нибудь, для опоры. Лицо опухшее, глаза воспаленные и красные, но сейчас вроде без слез. Волосы и лицо мокрые, будто она только что где-то умылась.
Лучшее, что я мог — сделать вид, что не вижу следов.
И все же вопрос вырвался раньше, чем успел себя остановить:
— Неужели до сих пор настолько больно?
Лина остановилась, настороженно покосилась на меня с удивлением.
— Я про спину, — попытался исправить положение, костеря себя за несдержанность. — Кровь через рубашку проступила.
Она кинула быстрый взгляд через плечо, словно могла рассмотреть рану у себя на спине, потом нахмурилась и посмотрела на меня все с тем же удивлением.
— Да, — кивнула ведьма. — Побаливает еще.
Готов был поставить на кон свою жизнь, что она ответила именно на мой вопрос, в том его смысле, который был вложен в него изначально. Просто сделала вид, как и я, что принимает ложь за чистую монету.
— Сядь, я перевяжу, потом поужинаешь, — указал ведьме на застеленный диван.
— Я и сама могу справиться, так что…
— Ты не сможешь видеть рану, — ей-богу, ее даром должно было стать именно упрямство, а не страх. Ну не боялась же она меня, в самом деле? — Садись.
Лина не шелохнулась. Только нерешительно смотрела на диван, покусывая губу.
— Пожалуйста, позволь помочь, — у меня оставался еще крайне убедительный козырь в рукаве. — Иначе я дождусь, пока ты вырубишься, и все равно это сделаю. Судя по лицу, вопрос пары минут.
Вздохнув так, словно на заклание демонам идет, ведьма все же села на диван, повернулась ко мне полубоком, перекидывая волосы через плечо.
Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь буду расценивать подобное, как победу?
Я колебалась несколько мгновений, прежде чем сесть. Ладно, когда тебя перевязывают без сознания, но сидеть смирно, пока он будет возиться с моей спиной — перебор.
— Дес, я была редкостной сукой и тварью до появления Шатиль, — в таком контексте упоминать имя дочери не хотелось, но оно сорвалось само. — Да и после не сильно-то лучше. Было бы глупо во всеуслышание объявлять о том, что появился прекрасный шанс дать мне сдачи.
— Но ты скрываешь все даже сейчас, — в голосе мужчины читалось недоумение. — Могла бы привлечь на свою сторону гораздо больше поддержки, если бы…
— Пустила слезу, поныла о том, какая я несчастная и потыкала пальцем в Вильгельма, обвиняя его? — я договорила за него. — Брось, никто бы не в это не влез. Сказали бы, что это наши с покровителем личные разборки. Вот и все.
А еще бы обрадовала кучу, бесчисленную кучу людей и нелюдей, которые могли бы поглумиться над тем, как я потеряла то, о чем не смела мечтать.
Переносицу подозрительно защипало. Только бы не сейчас.
— Я… — в кои-то веки Гончий, кажется, был совершенно не уверен в себе, это чувствовалось по тому, как тяжело ему давались слова, — знаешь, я сочувствую тебе. Правда. Как бы тупо это не звучало.
Вообще-то прозвучало довольно искренне. Настолько, что я отвернулась чуть больше, чтобы ему не было видно подступившие слезы. Ненавижу сочувствие. Слишком велик соблазн и самой начать жалеть себя, а на это у меня нет права. И времени, и сил.
— Что произошло? — мужчина отвлек меня от собственных уничижительных мыслей. — Можешь не говорить, я понимаю, просто… Никак не могу взять в толк, зачем это нужно было Вильгельму? Поддержи он тебя — наверняка получил бы большую преданность.
— Все было не по его плану, — пожала плечами, пытаясь избавиться от кома в горле. — Он не был рад, когда я встретила Эйла, не был в восторге, когда сообщила о своем замужестве и сократила присутствие в свите. А когда сообщила о ребенке и намерении вовсе уйти — думала, он меня с дерьмом съест. Хотя потом вроде смирился и даже благословил. Мы договорились, что я все же буду изредка выполнять его поручения, пока мне не найдется достойная замена. Небольшие, безопасные, — как ни странно, говорить стало чуть проще. — Малая плата за счастье.
Я действительно когда-то верила, что это так. Ненавистное задание — и вот ты выторговала себе спокойное время с теми, кому нужна безо всяких условностей. Шатиль никогда не интересовало, насколько ее мать сильна в плане магии, пока она держала меня за руку и смеялась. Эйл — рядом с ним я могла быть просто собой, без необходимости контролировать каждое слово и держать лицо в любой ситуации.
Мне надо было выговориться. Давно надо было, чертовски давно. Многажды порывалась поплакаться Асу, но каждый раз, понимала, что дальше год за годом, десятилетие за десятилетием буду видеть в его глазах сочувствие, которое будет меня убивать. Или, что еще хуже, в силу демонической природы он просто не поймет, о чем речь. Мой друг знал эту историю, но не от меня и в общих чертах. Я очень любила Аса, ненавидела хранить от него что-то в секрете. Только пересилить собственные страхи не могла.
Тоже мне, повелительница кошмаров, мать ее.
Гончий же… Чем не вариант? Нашей сделке вот-вот конец, и пути разойдутся. Плевать, что он будет думать. Да и будет ли думать вообще.
— Вильгельм попросил поучаствовать в переговорах с демонами, — плотину сдержанности в конце концов прорвало. — Я ушла буквально на день-два. Все было как обычно, ничего сложного. А в самый разгар переговоров у меня на руке раскололся брачный браслет. Хреновый знак, как ни посмотри, они обычно даже не снимаются. Я рванула сюда так быстро, как только могла, но все равно опоздала. Не было ни Эйла, ни дочери, только толпа его гребаной спесивой родни, которые объявили мне об их смерти. Мол, на дом напали, Эйл пытался защитить нашу… — прочистить горло все же пришлось. Бросив взгляд на статуи, я снова отвернулась. — В общем, все уже случилось, ничего не поделать, готовится погребальная церемония. У эльфов здесь не принято долго горевать, сжигают в день смерти, чем раньше — тем лучше. Так что мне даже не дали их толком увидеть до костра. Шатиль — только на расстоянии вытянутой руки, и Эйл… Тело было настолько обезображено, что его полностью закрыли саваном, — я сама не заметила, как начала говорить быстрее, пришлось запрокинуть голову вверх, чтобы справиться со слезами. Надо продержаться еще немного, потом я найду место и…
Теплые руки Гончего легли на плечи так неожиданно, что я покачнулась. Даже не теплые — горячие. Он на секунду остановился, будто проверяя мою реакцию, а потом обхватил крепче, прижимая к себе спиной.
Совершенно зря. Слезы, к моему стыду, все же покатились по щекам, картинку перед глазами заволокло пеленой.
Я хотела выговориться, а не завывать на чужом плече. Попыталась вывернуться из кольца рук, но безуспешно.
— Оплакивать тех, кого ты любила, любишь, — от тихого голоса зашевелились волосы у меня на затылке, — вовсе не слабость. Вот это нормально, Лина, а не попытки молча терпеть любую боль.
Можно подумать, дело в этом.
— Я не имею никакого морального права делать это здесь, — извернувшись, я увидела, как Гончий недоуменно хмурится. — Ты что, правда не понимаешь? Все случившееся — моя вина. Как можно стоять на могиле тех, кого буквально убила своими руками, и пускать крокодильи слезы сожаления, жалуясь, как тебе плохо?!
— Подожди, — мужчина настолько опешил, что я легко разорвала его объятия. Но не отошла, потому что некстати дала знать о себе нога, — это ведь был Вильгельм…
— Да не строй же из себя дурака! — вдруг вспылила, понимая, к чему он клонит. Подобное я уже слышала, мол, убийца тот, кто нанес удар ножом, а не тот, кто его принес, и прочее. Вот это поистине тупая безликая фраза. — Я привела старого козла в их жизнь. Не сунься я к Эйлу, он бы женился на эльфиечке своего круга и сейчас подбирался к правящей верхушке. А Шатиль… Ее бы вовсе не было. Есть большая разница между не родиться вовсе и умереть, не дожив до четырех лет, потому что тебе катастрофически не повезло с матерью!
Под конец я совсем сорвалась на крик. Потому что на лице Гончего было все то же упрямое выражение «не твоя вина».
А потом оно вдруг сменилось на другое. Куда более унизительное для меня.
— Не смей, — пригрозила мужчине, зло стерев дорожки слез, неприятно щекочущие кожу. — Я рассказала только потому, что мы застряли тут на неопределенное время, и меньше всего мне хотелось, чтобы ты эти дни строил дебильные догадки на счет меня и этого треклятого места!
— Идем в дом, — Гончий вздохнул, словно пытался удержать себя от спора. — Тебя трясет, вполне вероятно из-за кровопотери. Нужно прилечь. И поесть.
— Сама разберусь, — отдернула руку, чтобы он не успел подцепить меня под локоть. В чем-то он прав, я бы сейчас действительно хотела приземлить куда-нибудь голову, которая ощутимо закружилась. Но сперва нужно было разобраться с собой. Я и так, кажется, позволила слишком большую откровенность. Больше, чем хотела. — Оставь меня в покое.
— Хорошо, я уйду первым, — мужчина на удивление легко согласился. Впрочем, сразу стало ясно, почему. — Если через час ты не придешь в дом, я пойду искать. И не приведи боги, если найду тебе валяющейся здесь или где-то еще без сознания, в попытке сдохнуть из-за несгибаемого бараньего упрямства. Мало не покажется, ясно?
Я дождалась, пока он исчезнет из виду, и только потом позволила себе рухнуть.
*****
Я ушел, как и обещал. С некоторой оговоркой. Не оглядываясь, не торопясь, скрылся за деревьями, а потом остановился и развернулся обратно. Дело не в том, чтобы бессовестно подсмотреть или что-то типа того. Хотел убедиться, что она относительно в порядке. Хотя бы с физической точки зрения, потому что колотило ее — будь здоров. А твердолобости в ведьме было куда больше здравого смысла, это я уже усвоил.
Лина все еще стояла, так неподвижно, как четвертая скульптура. Спиной ко мне, со склоненной головой, глядя на статую девочки. Потом колени у нее подогнулись. Без предупреждения, без малейшей попытки удержаться. Упала, как подкошенная, только мнущиеся лилии под ногами хрустнули.
Я непроизвольно шагнул вперед, но вовремя остановился.
Она не потеряла сознание.
Согнулась к постаменту, уткнулась лбом в холодный камень. Пальцы вцепились в край так, что костяшки побелели, плечи задрожали.
Беззвучно.
Я изо всех сил напряг слух, но ничего: ни слов, ни крика. Только рваное судорожное дыхание, от которого ее чуть спазмом не скручивало, и пара всхлипов. Ведьма практически давилась собственными слезами, сдерживала их даже теперь, когда рядом никого не было.
Моментально возникло желание вернуться и забрать ее оттуда. Куда подальше, желательно, вообще бы прочь из этого мира. По крайней мере, сделать так, чтобы она больше не видела этих статуй. Но были очевидны две вещи: отсутствие скульптур перед глазами ничего не изменит, и Лина не простит, если поймет, что я все видел. Снова закроется в свою броню сарказма и иголок так, что не пробиться.
Поэтому остался на месте. Минута тянулась за минутой мучительно медленно. Я выдержал не больше пяти, потом понял, что больше не могу, развернулся и все же ушел к дому.
Внутри было все так же тихо. Еще раз обошел первый этаж, теперь уже внимательнее, ища по шкафам что-нибудь полезное, поднялся в спальню на втором этаже, где видел Лину, в тех же целях. Не удержался и все же заглянул в ту дверь, возле которой она стояла столбом.
Детская. Единственная комната, которая до сих пор выглядела целой, была заставлена вещами, игрушками. Светлая, просторная. Как еще один памятник прошлому.
На пушечный выстрел ее сюда не пущу.
Отыскав в одной из секций шкафа пару теплых покрывал и запасных подушек почище, я спустился в гостиную, застелил диван. Немного подумал, перетащил его ближе к камину, вернулся в сад и разжился парой каких-то небольших деревьев мне по плечо, на растопку. Обшарил подобие кухни, нашел несколько полезных мелочей. В принципе, у меня было все, чтобы попытать удачи в охотничьих ловушках. Сто лет этим не занимался.
Хорошо, что было чем занять руки. Я выждал с полчаса в гостиной, но Лина так и не появилась, поэтому отправился в лес, стараясь не сильно отходить от дома. Не мешало бы еще раз осмотреть окрестности.
Чем больше я думал кое о чем, тем больше ощущал нечто странное. Мы оказались в этом мире, потому что сюда Вильгельм отправил Роланда с каким-то заданием. Теперь, когда я знал что здесь произошло, возникал закономерный вопрос: какого хрена тут понадобилось Вильгельму сейчас? Единственное, что связывало его с этим миром и, в частности, с этим местом, Лина. Вряд ли он рассчитывал, что она случайно заглянет сюда. Так какого же дьявола?
Расставляя силки, я поймал себя на том, что постоянно прокручиваю в голове как и что говорил братец, какие картинки передавал через кольцо. Направление собственных мыслей мне при этом не нравилось. Что, если никакого задания не было? Вдруг Рол специально завел нас сюда, чтобы выбить ведьму из колеи?
Да нет, чушь. Он ведь был здесь не один. Вряд ли при его положении в свите он обладал властью заставить кого-то помогать ему.
И все же, я, не иначе как из-за развившейся паранойи, периодически чувствовал, будто за мной кто-то следит. Черт знает что.
На мою удачу в ловушки попалась пара кроликов, и с неприятной прогулкой можно было закончить.
Я успел вернуться в дом, разделать добычу, развести огонь и установить в камине вертел, а ведьмы все не было. Как по мне, самое время было бить тревогу и идти на ее поиски, как грозил. Но, честно говоря, возвращаться к статуям было страшно. Прийти и увидеть, что она издевалась над собой несколько часов — я не представлял, как могу отреагировать. Дав зарок выждать еще с полчаса, пока не дожарится ужин, я расположился в кресле около камина, разглядывая гостиную.
Кроме детской и спальни, этот дом, кажется, вообще не хранил присутствие человека. В гостиной будто ураган прошелся, но все вещи после него куда-то поубирали, разве что груду осколков углу оставили. В остальном же… Я пытался представить эту комнату в лучшее время. Представить Лину, какой она здесь была. Сперва образ выходил обрывочный, я словно бы видел, что она сидит на кушетке у окна, но в темной одежде, привычно ядовитая и собранная. Постепенно на этот облик наложился силуэт девочки у нее на коленях, только смутный расплывчатый. Потом вспомнилось ее выражение лица, когда она порой смотрела на Ричарда во время тренировок…
За каким хреном меня несло в эти дебри?! Лина — это Лина. Такая, какая есть. К чему размышлять о том, какой она была?
А потом я вдруг осознал, что думаю об Эйле, причем не самым лестным образом. Я знать его не знал. Но очень бы хотел понять, что такого было в этом остроухом? У него вышло то, что возможно никогда мне не удастся. Он не просто был с ведьмой — она оставила ради него все, к чему так долго стремилась, подарила дочь.
От этой мысли в груди моментально вспыхнуло раздражение. Глухое, необоснованное. Хотя при этом довольно понятное. Ревность — штука поганая, ей не получается объяснить, что она совсем не к месту.
Дверь гостиной скрипнула, когда начало понемногу темнеть. Лина попыталась просочиться в комнату незаметно, что было довольно непросто с учетом ее состояния: ведьма явно старалась передвигаться вдоль чего-нибудь, для опоры. Лицо опухшее, глаза воспаленные и красные, но сейчас вроде без слез. Волосы и лицо мокрые, будто она только что где-то умылась.
Лучшее, что я мог — сделать вид, что не вижу следов.
И все же вопрос вырвался раньше, чем успел себя остановить:
— Неужели до сих пор настолько больно?
Лина остановилась, настороженно покосилась на меня с удивлением.
— Я про спину, — попытался исправить положение, костеря себя за несдержанность. — Кровь через рубашку проступила.
Она кинула быстрый взгляд через плечо, словно могла рассмотреть рану у себя на спине, потом нахмурилась и посмотрела на меня все с тем же удивлением.
— Да, — кивнула ведьма. — Побаливает еще.
Готов был поставить на кон свою жизнь, что она ответила именно на мой вопрос, в том его смысле, который был вложен в него изначально. Просто сделала вид, как и я, что принимает ложь за чистую монету.
— Сядь, я перевяжу, потом поужинаешь, — указал ведьме на застеленный диван.
— Я и сама могу справиться, так что…
— Ты не сможешь видеть рану, — ей-богу, ее даром должно было стать именно упрямство, а не страх. Ну не боялась же она меня, в самом деле? — Садись.
Лина не шелохнулась. Только нерешительно смотрела на диван, покусывая губу.
— Пожалуйста, позволь помочь, — у меня оставался еще крайне убедительный козырь в рукаве. — Иначе я дождусь, пока ты вырубишься, и все равно это сделаю. Судя по лицу, вопрос пары минут.
Вздохнув так, словно на заклание демонам идет, ведьма все же села на диван, повернулась ко мне полубоком, перекидывая волосы через плечо.
Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь буду расценивать подобное, как победу?
*****
Я колебалась несколько мгновений, прежде чем сесть. Ладно, когда тебя перевязывают без сознания, но сидеть смирно, пока он будет возиться с моей спиной — перебор.
