Под рубашкой обнаружилась аккуратно наложенная повязка из бинтов. Надо сказать, довольно профессиональная, в меру тугая, но не перетягивающая, не сползающая черт знает куда. Никогда бы не подумала, что из Гончего мог бы выйти толковый лекарь. Я бы скорее предположила, что он из тех, кто замотает смертельную рану грязной тряпкой и скажет, что само заживет. Приятно убедиться в обратном. Повязка на бедре тоже внушала доверие: проступившее алое пятно было совсем крохотным, видимо, рана затягивалась.
Отдышавшись, я заметила свою сумку на кресле поблизости. Точнее, не сумку, а вываленные из нее вещи, вперемешку с чужими. Нижнее белье и вовсе на подлокотнике повисло. Спасибо, конечно, что хоть не пол им подмел, только совести у этого типа все же нет. Не думаю, что он это специально, но мог бы и сложить обратно. Наверное.
Собственно, интересно, куда он сам подевался?
Я медленно передвинулась по дивану к креслу, стиснув зубы, чтобы не ругаться, как портовый грузчик. Каждое движение давалось через силу. Дотянувшись до вещей, не без труда нащупала в куче тряпок, бинтов и склянок нужные флакончики. От универсального противоядия, конечно, сила и магия ко мне резко не вернутся, но, будем надеяться, оно как-то ускорит выведения яда из тела. В любом случае, хуже не будет.
Скривившись от горьковатого вяжущего вкуса, я отпила и из второй склянки. Тонизирующее зелье должно оказаться более полезным. Глоток, минут десять ожидания — и я буду бодрячком. Пару-тройку часов правда, после чего снова превращусь в разваливающееся нечто, но хотя бы так. Не валяться же мне тут пластом?
Выждав нужное время, я затолкала свои вещи обратно в сумку и огляделась.
Холод, разлившийся по позвоночнику, не имел ничего общего с раной и едва не свел на нет действие зелья.
Я совершенно забыла, где оказалась. А сейчас, осмотревшись, пожалела, что нож не попал чуть точнее.
Молочно-белые стены с приглушенным мятным узором никогда мне особо не нравились, но все утверждали, что наша гостиная выглядела прекрасно, поэтому обычно я улыбалась и кивала. Высокие потолки, серо-серебристый дощатый пол и единственная вещь здесь, что мне искренне была по вкусу — две панорамных стены и такой же потолок, из полупрозрачного, чуть зеленоватого стекла, с размашистым золотым орнаментом из ветвей вместо привычных оконных перемычек.
Сейчас все несло на себе отпечаток времени и запустения. Стены казались грязными и облезлыми, стекла потускнели, почернела позолота орнамента. Пол местами рассохся, вздыбился, был густо усеян осколками, щепками и обломками лепнины с потолка.
Да, такой я эту гостиную помнила лучше.
Обломки некогда роскошной люстры из прозрачных хрустальных цветов и изумрудных лепестков все так же были сметены в угол вместе с ее остовом.
Собравшись с духом, я отложила в сторону куртку Гончего и встала с дивана. Колени подогнулись, но я успела ухватиться за спинку и замереть, переживая волну слабости. Зелье, может, и бодрило, но восполнить запас крови не могло. Со скоростью престарелой черепахи, то и дело пошатываясь, я все же добрела до каминной полки и взглянула на свое отражение в старом помутневшем зеркале.
Бледная, в чужой рубашке, с темными кругами под глазами и растрепанными волосами. Да уж, хозяйка под стать дому, ничего не скажешь.
На краткий миг мне вдруг почудился отблеск каминного света за моей спиной в отражении, полупрозрачный силуэт, цветы в вазах по всей комнате, смех… Тряхнув головой, о чем сразу же пожалела, я отвернулась от зеркала к чертовой матери. Не надо травить душу лишний раз. Я не позволю себе рухнуть в воспоминания, после которых захочется выть. Вообще не буду никуда выходить отсюда, вернусь на диван, зароюсь в куртку и усну. Нет лучшего лекарства сейчас, чем сон.
Приняв трезвое и взвешенное решение, я сама не поняла, как побрела в абсолютно противоположном направлении. Дверь жалостливо скрипнула, выпуская в коридор, но я не обратила никакого внимания: ноги сами несли на второй этаж. Каждый шаг отдавался в спине, но я хромала к своему ночному кошмару с целеустремленностью самоубийцы, твердо решившего добить себя.
В спальне тоже ничего не изменилось. Не считая пыли, конечно, ковром укрывшей всю мебель из светлого дерева, темно зеленые шторы и покрывало на кровати. В остальном же… Даже жутко было, насколько все осталось неизменным: халат все еще небрежно брошен на изголовье, флаконы масел и давно выветрившихся духов в беспорядке стоят на туалетном столике, там же разбросаны расчески, заколки и прочая чепуха. Шкаф открыт, часть воздушных, светлых платьев все еще висит на плечиках, часть осыпалась на пол, как опавшая листва.
Как будто я вышла отсюда в спешке не долгие годы назад, в буквально вчера.
И дверь. Дверь справа, которую я больше никогда не хотела вообще видеть. На мое счастье, запертая.
Пальцы против воли потянулись к ручке. Металл обжег холодом настолько, что я замерла, считая вдохи, чередующиеся с ударом сердца.
Если я ее открою — на мгновение то, что порой кажется давно забытым сном, станет реальнее.
Если я ее открою — не факт, что снова соберу себя по кускам.
— Лина? — послышался негромкий голос Гончего за спиной.
Хвала всем богам. Он и представить себе не мог, насколько я была рада его появлению.
— Не думал, что тебя хватит на экскурсию по дому, — мужчина так и оставался в дверях, не приближаясь, но глядя на меня с каким-то подозрением. Может, ждал, что я распластаюсь в обмороке? Черта с два, ближайшие пару часов зелье меня удержит. — Как ты?
— Нормально, — собственный голос прозвучал чужим. — Как человек, в которого воткнулось два ножа по его же тупости.
— Знакомые нотки, — Гончий покачал головой. — Я не об этом. О доме. Ты так не хотела сюда идти, что…
— Это просто старый дом, — я оборвала его на полуслове, раньше, чем он задаст какой-нибудь вопрос, на который вряд ли получится удачно соврать. — Не люблю такие места.
— Я бы в любом случае не поверил такому объяснению, — мужчина отлип от дверного косяка и прошел в комнату. — Но… Лина, я видел сад. Тот самый. И все три скульптуры.
Три?
Обогнув Гончего по дуге и избегая встречаться с ним взглядом, я заковыляла к выходу так быстро, как получалось.
Мне нужно было посмотреть на них. Хотя бы издалека, если подойти не осмелюсь.
Я не собирался упускать ее из виду. Не потому, что не доверял или хотел удовлетворить любопытство. Просто неплохо было бы знать, что она не рухнула где-то на полпути, приложившись головой о какой-нибудь камень или растревожив раны. Там же все было усыпано чертовыми цветами.
И в то же время как-то не хотелось выглядеть не то наседкой, не то надзирателем, поэтому дал ей максимально возможную фору, оставшись на пороге спальни. Странное чувство, я мог поклясться, что Лина вела себя в этой комнате, как хозяйка, но выглядела тут совершенно чужой. Все эти светлые тона, светлые платья разбросанные по полу, вычурная лепнина — даже в нынешнем своем состоянии она казалась тут чужеродным ярким пятном.
Дождавшись, пока она доберется до лестницы, я пошел следом как можно медленнее.
Ведьма шла впереди — упрямая, прямая, как струна, хотя каждый шаг явно отдавался в спине. Это было видно по тому, как порой вздрагивали плечи. Она почти незаметно переносила вес на здоровую ногу, но пальцы все равно сжимались в кулаки каждый раз, когда нога касалась земли.
Интересно, на чем она вообще держалась? Без магии и силы алаты, обычный человек до сих пор бы валялся без сознания.
Сад встретил тишиной. Неправильной, какой-то мертвенной. Было ощущение, что даже листья и трава на ветру не шевелились.
Я дал себе зарок не делать выводов. Не пытаться ничего понять самостоятельно. Еще в тот самый момент, когда в одной из скульптур безошибочно узнал Лину. Может, она скажет что-то сама, может, когда-нибудь узнаю что-то достоверно. Но без теорий.
Ведьма замерла в начале тропинки, рассматривая россыпь лилий по обе ее стороны. Крупные, тяжелые цветки, как из золота отлитые. Все как на подбор, словно за ними кто-то ухаживал. Лина смотрела так, будто видела чьи-то основательно подсгнившие останки.
В следующую секунду она с яростью шагнула вперед, наступив на парочку ближайших к тропинке лилий и втерев их в дорожную пыль. Лепестки так и чавкнули под каблуком. Ведьма на секунду потеряла равновесие, раненая нога дрогнула. Я почти шагнул ближе, собираясь подхватить ее под локоть, но она выровнялась сама. И упрямо, не оглянувшись, пошла дальше.
Я молча последовал за ней, и остался чуть поодаль, когда она остановилась прямо перед статуями.
Первая — она, бесспорно. Не та, что сейчас стояла передо мной. Другая. Чуть мягче в чертах лица, с легкой улыбкой вместо более знакомой мне саркастичной усмешки, с намного более длинными волосами. Без холода во взгляде. Я понятия не имел, каким образом и в какой технике делали эти скульптуры, но они даже цвета передавали: не такие яркие, как в жизни, полупрозрачные, но довольно очевидные.
Вообще-то, статуя была прекрасна. Разве что дурацкое воздушное платье и цветочный венок в волосах больше напоминали вольный вымысел художника, нежели реальность.
Лина бросила на скульптуру быстрый взгляд, незаинтересованный. Криво усмехнулась.
— Удивительно, что мне позволили стоять тут, — хмыкнула она почти равнодушно, в никуда. — Хотя, получилось неплохо. Ту меня все же похоронили.
От ее слов внутри как-то неприятно заныло.
Похоронили.
Внимание ведьмы переключилось на соседние статуи. Мужчина — высокий, широкоплечий, с длинными заплетенными в косу волосами, заостренными ушами. В странной одежде, смахивающей на расшитый камзол. С улыбкой смотрящий вниз на девочку лет трех-четырех, что держал за руку. Если верить оттенкам красок на скульптурах, оба рыжеволосые и зеленоглазые. Смеющееся лицо девчушки, показывающей мужчине какой-то цветок, зажатый в кулачке, было слишком живым для камня.
Со стороны вся композиция выглядела так, будто мужчина и девочка полностью отделены от Лининой статуи, напрочь ее игнорируя.
Лина шагнула ближе к ним. Осторожно подняла руку, почти коснулась каменных волос девочки. Дрогнувшие пальцы застыли в воздухе в паре сантиметров от скульптуры. Ведьма вдруг так резко отдернула руку, словно боялась обжечься. Она отступила на шаг, зябко обхватила себя руками за плечи.
Я ничего не говорил и не двигался.
— Ну? — вдруг первой нарушила гнетущее молчание Лина, не глядя на меня. Голос у нее был странный, не язвительный и четкий. А какой-то севший, почти сиплый. — Тебе ведь нравится додумывать. Какие версии есть?
Коротко вздохнул.
— Я больше не гадаю.
— Что так? — она все же повернула голову. Взгляд как-то лихорадочно блестел.
Хороший вопрос.
Я пытался подобрать слова, чтобы объясниться. Перебирал их в голове и понимал, что все не то. Кому мы врем? Я в деликатных выражениях — что слон в посудной лавке. Просто крайне редко вообще возникает необходимость их выбирать.
— Надоело ошибаться.
— И требований поведать правду не будет? — обидно, но Лина словно удивилась этому.
— Я не идиот, — отозвался спокойно, без лишних эмоций. — Вижу, что ты сама не своя. Не хочу быть последним мудаком, который вытрясает ответы из той, что впала в истерику от одного только вида дома.
Ведьма хмыкнула и снова отвернулась к статуям.
— Хочешь, могу оставить тебя одну? — я неловко переступил с ноги на ногу. — Если пообещаешь, что не рухнешь тут из-за вони этих цветов.
Уголок ее губ дрогнул.
— Лилии ни при чем, — покачала она головой. — Ну, вернее, не столько их запах.
Об этом я думал. Что ж, раз так, можно дать ей побольше пространства и не стоять на душой. Я сделал шаг назад, собираясь вернуться в дом.
— Дес.
От ведьминого слова остановился, как вкопанный. Оно прозвучало, как просьба.
— Я хочу объяснить, — Лина стояла, все еще обняв себя руками, только голову опустила, будто каяться вздумала. — Просто не знаю, как начать.
— Может, тогда начнешь откуда-то со стороны? Если правда этого хочешь, — я подошел ближе, потому что на таком расстоянии практически не слышал ее. — Например, что все-таки не так с этими цветами?
Она вздохнула почти облегченно.
— В этом мире золотые лилии — погребальный символ. Как и подобные скульптуры. Мы стоим на могиле.
— Значит, — я посмотрел на ее каменную версию, — здесь тебя считают мертвой?
Ведьма кивнула. Я перевел взгляд на соседние статуи:
— Тогда кто они?
Ответ я уже почти знал. Одним богами известно, как бы хотел в этот раз ошибиться.
— Мой муж, — Лина почти выдавила из себя признание. — И дочь. Ты все искал причину моей злости на Вильгельма — она перед тобой.
В груди что-то тяжело оборвалось. Не метафора, меня правда будто кулаком ударили. Я до последнего надеялся, что это всего лишь дерьмовый поворот моей фантазии не туда. Что я усложнил. Что ведьма слишком бурно отреагировала в свое время, например, излишне драматично восприняла вынужденное расставание с возлюбленным или его смерть.
Муж. Ребенок. Не просто «кто-то из прошлого». Не абстрактная потеря.
Семья.
Ребенок.
Не знаю почему, но это слово отдельно выделялось.
Я видел Лину разной. Злой, хладнокровной. Язвительной. Сильной. Упрямой. Даже напуганной, черт подери. Только абсолютно не мог себе представить ее держащей на руках ребенка. Пытался, но никак не мог уложить в себе такой образ.
Пока не уронил взгляд на ее статую.
Блядство.
Я сжал зубы так, что челюсть заныла.
Раз так — да, я понимал ее ненависть к Вильгельму. К черту детали, если она потеряла все это из-за него — жажда мести оправдана. Не стоило лукавить, я давно думал, что тут дело не в дележке власти, думал, что она лишилась любимого человека.
Но дочь… Чем вообще, черт возьми, она могла помешать кому-то вроде Вильгельма?!
Дьявол, при всех своих догадках я оказался совсем не готов узнать правду. Думал, что это приблизит меня к Лине, позволит понять ее, а теперь… Теперь мне казалось, что прошлое утягивает ее прочь.
Я сказала это вслух и, наконец, смогла вздохнуть полной грудью. Даже дыра в спине не помешала. Легче не стало, нет. Не могло стать, пока перед глазами до жути реалистичное изображение тех, кого ты потеряла и пыталась не вспоминать наяву лет тридцать, чтобы не подохнуть. Стоя перед ними, я словно примерзла к месту, обхватив себя руками, чтобы не было видно, как они трясутся. Пальцы все равно подрагивали, ногти впивались в руки сквозь ткань рубашки, но это ничего. Хорошо. На самом деле, боль помогала мне сосредоточиться и попридержать истерику до лучших времен. До того момента, когда я найду более подходящее и уединенное место для самобичевания.
Гончий подошел ближе, но держался на достаточном расстоянии, чтобы не нарушать моих личных границ.
Смешно, я помнила о каких-то границах… Пустила Гончего туда, куда не пускала никого, стояла на могиле собственного ребенка — а думала о какой-то бессмысленной чуши.
— Так и будешь молчать? — со стороны моего невольного спутника пауза как-то затягивалась.
Не знаю, какой реакции на свои слова я ждала. Наверное, никакой. Просто стоять тут в тишине было невыносимо. Я будто в день похорон возвращалась. Эльфийские традиции не допускали лишнего шума, в том числе слез по усопшим.
Отдышавшись, я заметила свою сумку на кресле поблизости. Точнее, не сумку, а вываленные из нее вещи, вперемешку с чужими. Нижнее белье и вовсе на подлокотнике повисло. Спасибо, конечно, что хоть не пол им подмел, только совести у этого типа все же нет. Не думаю, что он это специально, но мог бы и сложить обратно. Наверное.
Собственно, интересно, куда он сам подевался?
Я медленно передвинулась по дивану к креслу, стиснув зубы, чтобы не ругаться, как портовый грузчик. Каждое движение давалось через силу. Дотянувшись до вещей, не без труда нащупала в куче тряпок, бинтов и склянок нужные флакончики. От универсального противоядия, конечно, сила и магия ко мне резко не вернутся, но, будем надеяться, оно как-то ускорит выведения яда из тела. В любом случае, хуже не будет.
Скривившись от горьковатого вяжущего вкуса, я отпила и из второй склянки. Тонизирующее зелье должно оказаться более полезным. Глоток, минут десять ожидания — и я буду бодрячком. Пару-тройку часов правда, после чего снова превращусь в разваливающееся нечто, но хотя бы так. Не валяться же мне тут пластом?
Выждав нужное время, я затолкала свои вещи обратно в сумку и огляделась.
Холод, разлившийся по позвоночнику, не имел ничего общего с раной и едва не свел на нет действие зелья.
Я совершенно забыла, где оказалась. А сейчас, осмотревшись, пожалела, что нож не попал чуть точнее.
Молочно-белые стены с приглушенным мятным узором никогда мне особо не нравились, но все утверждали, что наша гостиная выглядела прекрасно, поэтому обычно я улыбалась и кивала. Высокие потолки, серо-серебристый дощатый пол и единственная вещь здесь, что мне искренне была по вкусу — две панорамных стены и такой же потолок, из полупрозрачного, чуть зеленоватого стекла, с размашистым золотым орнаментом из ветвей вместо привычных оконных перемычек.
Сейчас все несло на себе отпечаток времени и запустения. Стены казались грязными и облезлыми, стекла потускнели, почернела позолота орнамента. Пол местами рассохся, вздыбился, был густо усеян осколками, щепками и обломками лепнины с потолка.
Да, такой я эту гостиную помнила лучше.
Обломки некогда роскошной люстры из прозрачных хрустальных цветов и изумрудных лепестков все так же были сметены в угол вместе с ее остовом.
Собравшись с духом, я отложила в сторону куртку Гончего и встала с дивана. Колени подогнулись, но я успела ухватиться за спинку и замереть, переживая волну слабости. Зелье, может, и бодрило, но восполнить запас крови не могло. Со скоростью престарелой черепахи, то и дело пошатываясь, я все же добрела до каминной полки и взглянула на свое отражение в старом помутневшем зеркале.
Бледная, в чужой рубашке, с темными кругами под глазами и растрепанными волосами. Да уж, хозяйка под стать дому, ничего не скажешь.
На краткий миг мне вдруг почудился отблеск каминного света за моей спиной в отражении, полупрозрачный силуэт, цветы в вазах по всей комнате, смех… Тряхнув головой, о чем сразу же пожалела, я отвернулась от зеркала к чертовой матери. Не надо травить душу лишний раз. Я не позволю себе рухнуть в воспоминания, после которых захочется выть. Вообще не буду никуда выходить отсюда, вернусь на диван, зароюсь в куртку и усну. Нет лучшего лекарства сейчас, чем сон.
Приняв трезвое и взвешенное решение, я сама не поняла, как побрела в абсолютно противоположном направлении. Дверь жалостливо скрипнула, выпуская в коридор, но я не обратила никакого внимания: ноги сами несли на второй этаж. Каждый шаг отдавался в спине, но я хромала к своему ночному кошмару с целеустремленностью самоубийцы, твердо решившего добить себя.
В спальне тоже ничего не изменилось. Не считая пыли, конечно, ковром укрывшей всю мебель из светлого дерева, темно зеленые шторы и покрывало на кровати. В остальном же… Даже жутко было, насколько все осталось неизменным: халат все еще небрежно брошен на изголовье, флаконы масел и давно выветрившихся духов в беспорядке стоят на туалетном столике, там же разбросаны расчески, заколки и прочая чепуха. Шкаф открыт, часть воздушных, светлых платьев все еще висит на плечиках, часть осыпалась на пол, как опавшая листва.
Как будто я вышла отсюда в спешке не долгие годы назад, в буквально вчера.
И дверь. Дверь справа, которую я больше никогда не хотела вообще видеть. На мое счастье, запертая.
Пальцы против воли потянулись к ручке. Металл обжег холодом настолько, что я замерла, считая вдохи, чередующиеся с ударом сердца.
Если я ее открою — на мгновение то, что порой кажется давно забытым сном, станет реальнее.
Если я ее открою — не факт, что снова соберу себя по кускам.
— Лина? — послышался негромкий голос Гончего за спиной.
Хвала всем богам. Он и представить себе не мог, насколько я была рада его появлению.
— Не думал, что тебя хватит на экскурсию по дому, — мужчина так и оставался в дверях, не приближаясь, но глядя на меня с каким-то подозрением. Может, ждал, что я распластаюсь в обмороке? Черта с два, ближайшие пару часов зелье меня удержит. — Как ты?
— Нормально, — собственный голос прозвучал чужим. — Как человек, в которого воткнулось два ножа по его же тупости.
— Знакомые нотки, — Гончий покачал головой. — Я не об этом. О доме. Ты так не хотела сюда идти, что…
— Это просто старый дом, — я оборвала его на полуслове, раньше, чем он задаст какой-нибудь вопрос, на который вряд ли получится удачно соврать. — Не люблю такие места.
— Я бы в любом случае не поверил такому объяснению, — мужчина отлип от дверного косяка и прошел в комнату. — Но… Лина, я видел сад. Тот самый. И все три скульптуры.
Три?
Обогнув Гончего по дуге и избегая встречаться с ним взглядом, я заковыляла к выходу так быстро, как получалось.
Мне нужно было посмотреть на них. Хотя бы издалека, если подойти не осмелюсь.
*****
Я не собирался упускать ее из виду. Не потому, что не доверял или хотел удовлетворить любопытство. Просто неплохо было бы знать, что она не рухнула где-то на полпути, приложившись головой о какой-нибудь камень или растревожив раны. Там же все было усыпано чертовыми цветами.
И в то же время как-то не хотелось выглядеть не то наседкой, не то надзирателем, поэтому дал ей максимально возможную фору, оставшись на пороге спальни. Странное чувство, я мог поклясться, что Лина вела себя в этой комнате, как хозяйка, но выглядела тут совершенно чужой. Все эти светлые тона, светлые платья разбросанные по полу, вычурная лепнина — даже в нынешнем своем состоянии она казалась тут чужеродным ярким пятном.
Дождавшись, пока она доберется до лестницы, я пошел следом как можно медленнее.
Ведьма шла впереди — упрямая, прямая, как струна, хотя каждый шаг явно отдавался в спине. Это было видно по тому, как порой вздрагивали плечи. Она почти незаметно переносила вес на здоровую ногу, но пальцы все равно сжимались в кулаки каждый раз, когда нога касалась земли.
Интересно, на чем она вообще держалась? Без магии и силы алаты, обычный человек до сих пор бы валялся без сознания.
Сад встретил тишиной. Неправильной, какой-то мертвенной. Было ощущение, что даже листья и трава на ветру не шевелились.
Я дал себе зарок не делать выводов. Не пытаться ничего понять самостоятельно. Еще в тот самый момент, когда в одной из скульптур безошибочно узнал Лину. Может, она скажет что-то сама, может, когда-нибудь узнаю что-то достоверно. Но без теорий.
Ведьма замерла в начале тропинки, рассматривая россыпь лилий по обе ее стороны. Крупные, тяжелые цветки, как из золота отлитые. Все как на подбор, словно за ними кто-то ухаживал. Лина смотрела так, будто видела чьи-то основательно подсгнившие останки.
В следующую секунду она с яростью шагнула вперед, наступив на парочку ближайших к тропинке лилий и втерев их в дорожную пыль. Лепестки так и чавкнули под каблуком. Ведьма на секунду потеряла равновесие, раненая нога дрогнула. Я почти шагнул ближе, собираясь подхватить ее под локоть, но она выровнялась сама. И упрямо, не оглянувшись, пошла дальше.
Я молча последовал за ней, и остался чуть поодаль, когда она остановилась прямо перед статуями.
Первая — она, бесспорно. Не та, что сейчас стояла передо мной. Другая. Чуть мягче в чертах лица, с легкой улыбкой вместо более знакомой мне саркастичной усмешки, с намного более длинными волосами. Без холода во взгляде. Я понятия не имел, каким образом и в какой технике делали эти скульптуры, но они даже цвета передавали: не такие яркие, как в жизни, полупрозрачные, но довольно очевидные.
Вообще-то, статуя была прекрасна. Разве что дурацкое воздушное платье и цветочный венок в волосах больше напоминали вольный вымысел художника, нежели реальность.
Лина бросила на скульптуру быстрый взгляд, незаинтересованный. Криво усмехнулась.
— Удивительно, что мне позволили стоять тут, — хмыкнула она почти равнодушно, в никуда. — Хотя, получилось неплохо. Ту меня все же похоронили.
От ее слов внутри как-то неприятно заныло.
Похоронили.
Внимание ведьмы переключилось на соседние статуи. Мужчина — высокий, широкоплечий, с длинными заплетенными в косу волосами, заостренными ушами. В странной одежде, смахивающей на расшитый камзол. С улыбкой смотрящий вниз на девочку лет трех-четырех, что держал за руку. Если верить оттенкам красок на скульптурах, оба рыжеволосые и зеленоглазые. Смеющееся лицо девчушки, показывающей мужчине какой-то цветок, зажатый в кулачке, было слишком живым для камня.
Со стороны вся композиция выглядела так, будто мужчина и девочка полностью отделены от Лининой статуи, напрочь ее игнорируя.
Лина шагнула ближе к ним. Осторожно подняла руку, почти коснулась каменных волос девочки. Дрогнувшие пальцы застыли в воздухе в паре сантиметров от скульптуры. Ведьма вдруг так резко отдернула руку, словно боялась обжечься. Она отступила на шаг, зябко обхватила себя руками за плечи.
Я ничего не говорил и не двигался.
— Ну? — вдруг первой нарушила гнетущее молчание Лина, не глядя на меня. Голос у нее был странный, не язвительный и четкий. А какой-то севший, почти сиплый. — Тебе ведь нравится додумывать. Какие версии есть?
Коротко вздохнул.
— Я больше не гадаю.
— Что так? — она все же повернула голову. Взгляд как-то лихорадочно блестел.
Хороший вопрос.
Я пытался подобрать слова, чтобы объясниться. Перебирал их в голове и понимал, что все не то. Кому мы врем? Я в деликатных выражениях — что слон в посудной лавке. Просто крайне редко вообще возникает необходимость их выбирать.
— Надоело ошибаться.
— И требований поведать правду не будет? — обидно, но Лина словно удивилась этому.
— Я не идиот, — отозвался спокойно, без лишних эмоций. — Вижу, что ты сама не своя. Не хочу быть последним мудаком, который вытрясает ответы из той, что впала в истерику от одного только вида дома.
Ведьма хмыкнула и снова отвернулась к статуям.
— Хочешь, могу оставить тебя одну? — я неловко переступил с ноги на ногу. — Если пообещаешь, что не рухнешь тут из-за вони этих цветов.
Уголок ее губ дрогнул.
— Лилии ни при чем, — покачала она головой. — Ну, вернее, не столько их запах.
Об этом я думал. Что ж, раз так, можно дать ей побольше пространства и не стоять на душой. Я сделал шаг назад, собираясь вернуться в дом.
— Дес.
От ведьминого слова остановился, как вкопанный. Оно прозвучало, как просьба.
— Я хочу объяснить, — Лина стояла, все еще обняв себя руками, только голову опустила, будто каяться вздумала. — Просто не знаю, как начать.
— Может, тогда начнешь откуда-то со стороны? Если правда этого хочешь, — я подошел ближе, потому что на таком расстоянии практически не слышал ее. — Например, что все-таки не так с этими цветами?
Она вздохнула почти облегченно.
— В этом мире золотые лилии — погребальный символ. Как и подобные скульптуры. Мы стоим на могиле.
— Значит, — я посмотрел на ее каменную версию, — здесь тебя считают мертвой?
Ведьма кивнула. Я перевел взгляд на соседние статуи:
— Тогда кто они?
Ответ я уже почти знал. Одним богами известно, как бы хотел в этот раз ошибиться.
— Мой муж, — Лина почти выдавила из себя признание. — И дочь. Ты все искал причину моей злости на Вильгельма — она перед тобой.
В груди что-то тяжело оборвалось. Не метафора, меня правда будто кулаком ударили. Я до последнего надеялся, что это всего лишь дерьмовый поворот моей фантазии не туда. Что я усложнил. Что ведьма слишком бурно отреагировала в свое время, например, излишне драматично восприняла вынужденное расставание с возлюбленным или его смерть.
Муж. Ребенок. Не просто «кто-то из прошлого». Не абстрактная потеря.
Семья.
Ребенок.
Не знаю почему, но это слово отдельно выделялось.
Я видел Лину разной. Злой, хладнокровной. Язвительной. Сильной. Упрямой. Даже напуганной, черт подери. Только абсолютно не мог себе представить ее держащей на руках ребенка. Пытался, но никак не мог уложить в себе такой образ.
Пока не уронил взгляд на ее статую.
Блядство.
Я сжал зубы так, что челюсть заныла.
Раз так — да, я понимал ее ненависть к Вильгельму. К черту детали, если она потеряла все это из-за него — жажда мести оправдана. Не стоило лукавить, я давно думал, что тут дело не в дележке власти, думал, что она лишилась любимого человека.
Но дочь… Чем вообще, черт возьми, она могла помешать кому-то вроде Вильгельма?!
Дьявол, при всех своих догадках я оказался совсем не готов узнать правду. Думал, что это приблизит меня к Лине, позволит понять ее, а теперь… Теперь мне казалось, что прошлое утягивает ее прочь.
Глава 35.
Я сказала это вслух и, наконец, смогла вздохнуть полной грудью. Даже дыра в спине не помешала. Легче не стало, нет. Не могло стать, пока перед глазами до жути реалистичное изображение тех, кого ты потеряла и пыталась не вспоминать наяву лет тридцать, чтобы не подохнуть. Стоя перед ними, я словно примерзла к месту, обхватив себя руками, чтобы не было видно, как они трясутся. Пальцы все равно подрагивали, ногти впивались в руки сквозь ткань рубашки, но это ничего. Хорошо. На самом деле, боль помогала мне сосредоточиться и попридержать истерику до лучших времен. До того момента, когда я найду более подходящее и уединенное место для самобичевания.
Гончий подошел ближе, но держался на достаточном расстоянии, чтобы не нарушать моих личных границ.
Смешно, я помнила о каких-то границах… Пустила Гончего туда, куда не пускала никого, стояла на могиле собственного ребенка — а думала о какой-то бессмысленной чуши.
— Так и будешь молчать? — со стороны моего невольного спутника пауза как-то затягивалась.
Не знаю, какой реакции на свои слова я ждала. Наверное, никакой. Просто стоять тут в тишине было невыносимо. Я будто в день похорон возвращалась. Эльфийские традиции не допускали лишнего шума, в том числе слез по усопшим.
