А повозиться там придется, скорее всего рана чуть воспалилась, потому что я определенно чувствовала жар. С другой стороны, какая к черту разница? Разденься я полностью — все равно бы уже не могла быть более голой, чем в данную минуту. Да и так хотя бы буду знать, что он делает.
Дождавшись, пока Гончий пересядет мне за спину, я аккуратно сняла рубашку, стараясь не сильно двигать левой рукой.
— Не возражаешь? — мужчина коснулся застежки лифчика. — Он мешается, повязку задевает.
— На здоровье, — вздохнула, смирившись. — Хоть штаны снимай, лишь бы быстрее.
Замок сдался без боя. Прикрыв глаза, я терпеливо ждала, пока он снимал повязку, промывал рану. Старалась не обращать внимания на щекочущие ощущения от прикосновения рук Гончего. Впрочем, он как раз ливанул зелья в самый порез, и у меня глаза на лоб полезли от того, как защипало.
— Извини, я пытаюсь получше промыть, похоже, туда попала грязь или что-то вроде того.
Еще бы, эти кинжалы лет тридцать, если не больше, своего часа ждали в лесу.
— Найди среди моих флаконов красный, кругленький, — зажмурилась и медленно выдохнула через нос. — Там мазь от воспаления, но ее придется щедро напихать прямо в рану.
— Ладно, я… Тебе холодно? — мужчина перестал звенеть склянками на секунду. — Пересядь ближе к камину, а то…
— Боги, закончи уже перевязку, — я сердито обернулась на своего врачевателя-самоучку. — Мне сильно потеплеет, когда можно будет одеться, и ты перестанешь по мне определять температуру в комнате!
Гончий не стал спорить, правда, пробурчал что-то про мурашки и вернулся к копанию в вещах на кресле, пока не отыскал нужный флакон.
У мази был приятный охлаждающий и обезболивающий эффект, так что процесс ее нанесения оказался на таким уже мерзким. Видимо, поэтому мужчина решил его разбавить.
— Я пообещал себе не лезть, — он осторожно нанес очередную порцию, тщательно втер в порез. — Но, увы, заткнуться не могу. В том, что произошло, виновен Вильгельм, а не ты.
Может, просто молча выслушать? Пусть выскажет всю эту банальную чушатину и будет доволен собой.
— Есть кое-что, о чем не знает никто кроме меня, — сорвалось с языка против воли. Я одернула себя на полуслове, а потом вдруг решила: сгорел сарай — гори и хата. Лестное определение чудовища в мой адрес от него я уже слышала, не думаю, что смогу его чем-то удивить. Зато какой дивный шанс, сбросить камень с души. — Ни Эйл, ни Ас, — собралась с духом, как перед прыжком в воду. — Я ее не хотела. Шатиль. Совсем не хотела. Никогда не думала о детях, поэтому, когда узнала, что беременна — никакой радости, только злость на собственную непредусмотрительность. Если бы Эйл случайно не узнал в тот же день, я бы избавилась от ребенка и слова ему не сказала. Но, сложилось, как сложилось. Он был настолько рад, что я уступила. Язык не повернулся сказать правду.
Гончий безмолвствовал, продолжая невозмутимо втирать мазь мне в спину. Рука и вовсе не дрогнула ни разу. Что ж, не грех выступить перед таким благодарным слушателем до конца.
— Не уверена, что ты в курсе, у алат есть на редкость странная особенность. Вынашивая ребенка мы не должны пользоваться магией, если такая есть, и даром. Именно не должны. Все способности при тебе, но воспользуешься — ребенку конец. Так вот я ненавидела каждый день своей беременности. Потому что с ужасом думала о том, что в любой момент могу оказаться беззащитной. Потому что приходилось улыбаться Эйлу и делать вид, что я в восторге. И каждый день думала, может, было бы неплохо оказаться в какой-нибудь заднице, где мне придется использовать свои силы?
— Что же помешало? — мужчина все так же спокойно перешел к заживляющей мази и повязке. — Решительности и смекалки тебе не занимать.
— Одухотворенное лицо будущего отца, — я невольно поморщилась от новой порции неприятного щипания. — Боялась, что если выкину подобный фокус, Эйл догадается, где тут собака зарыта.
— Ты пытаешься сказать, что чувство вины у тебя из-за отсутствия любви к дочери? — все же невозмутимость Гончего как-то даже изумляла.
— Я ее любила, — покачала головой. — Никогда не верила в материнский инстинкт, а когда впервые взяла дочь на руки — поняла, что это лучшее, что было в моей жизни. Я правда любила Шатиль. Только иногда, глядя на нее, думала, что теперь связана по рукам и ногам, уязвима. И я не могу отделаться от мысли, что как-то проболталась об этом Вильгельму. Когда я приперла его к стенке и вынудила признаться, он сказал, что, убив Шатиль, избавил меня от слабости, потом не раз это повторял. Что если я как-то дала ему понять, что не хотела дочь? Не знаю, в разговоре фразу какую-то обронила, выражения лица не проконтролировала — да что угодно, он всегда неплохо меня читал. Или дала понять, что переживаю насчет привязанности к ней? Или… В общем, дала ему, так сказать, повод. Или просто накликала беду своими мыслями.
— Вот это полная херня. Что до Вильгельма… Даже если бы ты пришла к нему и прямо сказала, что ненавидишь собственного ребенка — старый ублюдок не имел никакого права лезть в это, тем более подобным образом, — в голосе мужчины впервые пробились какие-то эмоции, завязывая бинты, он чуть пережал узел и ослабил после моего шипения. — Ты накручиваешь себя не в ту сторону.
Он так неожиданно опустился на колено перед диваном и развернул меня лицом к себе, что я едва успела прикрыться рубашкой.
— Ногу, — в приказном тоне поманил он пальцем. — Вторую рану тоже надо обработать. Заранее прошу прощения за наглость, так будет удобнее.
Наглость — не то слово. Вцепившись в прижатую к груди рубашку, я ошарашенно смотрела, как он буквально одним движением расстегнул мои брюки и потянул вниз, ловко стянул сапоги, затем и штанины с носками. На его счастье, именно неожиданность спасла хама от расправы. Ну и не лучшее мое состояние, конечно, но в первую очередь неожиданность.
— Душевного стриптиза тебе недостаточно, решил все посмотреть? — гнев все же вспыхнул. Или не гнев. От него я обычно не чувствую, что бросает в краску.
— Допустим, все я уже видел, — Гончий и не подумал смутиться, вместо этого потянулся снять повязку с бедра. Бинт там пропитался кровью почти насквозь. — Что касается душевного стриптиза… Давай-ка уравняем положение.
Что бы это значило? И что, черт подери, значит «все я уже видел»?!
— У меня в Гильдии была… полагаю, возлюбленная — подходящее слово, — заговорил мужчина, ни на мгновение не прерывая обработку пореза у меня на бедре. — Беата.
— Серьезный роман? — я впервые слышала, чтобы Гончий заговорил о чем-то личном.
— Думал, что встречу с ней свой пятисотлетний юбилей, пятисотлетний юбилей вступления в Гильдию, пятисотлетний юбилей вместе и еще немало подобных дат, — мужчина усмехнулся, все так же не глядя на меня. — Так что да, серьезный. До нашей встречи она была в отделе теоретиков, после решила тоже податься в практики. История грустная, думаю, ты и сама догадываешься.
Я ощутила укол разочарования. То есть, я открыла ему, за что ненавидела себя десятилетиями и ненавижу до сих пор, а он сейчас расскажет свою грустную историю? Чтобы потом сказать, мол, смотри, другим тоже бывает плохо, но ничего, справляются?
Плевать, дослушаю. Хотя бы просто потому, что если сосредоточиться на том, что Гончий говорит, можно не думать о том, что делает.
— Способности к работе практика у Беаты были еще хуже, чем твоя дипломатичность, — продолжал говорить мужчина. — Трижды успевал выдернуть ее из полнейшего дерьма, просил остановиться. Беа же мечтала быть на равных со мной, если вообще не конкурировать. На четвертый раз я не успел. Сначала разозлился, что пропускает все мои предостережения мимо ушей, и не полез спасать, а потом было поздно.
— Мне жаль, — не лукавила, мне правда стало жаль его. Рассказывал он довольно легко, но я судила по себе, поэтому сомневалась, что все так и есть.
— О, за это спасибо, но все было достаточно давно, я успел оправиться, — Гончий на секунду отвернулся за новым мотком бинтов.
Так и знала.
— Спасибо за рассказ, — саркастично отозвалась, наблюдая, как он накладывает новую повязку мне на бедро. — Сделаю все, чтобы оправиться. Это ведь было давно.
— Знаешь, почему ты до сих пор так и не смогла отомстить Вильгельму? — закончив демонстрировать лекарские навыки, мужчина уставился мне прямо в глаза. — В глубине души сама не веришь, что он того заслуживает. Пока ты занимаешься самоуничтожением, виня во всем себя, старый козел будет цел и невредим. Я мог быть на твоем месте после смерти Беаты. Сидел бы, скулил возле могилы, — на этих словах я вдруг вспыхнула, теперь уже совершенно точно не от смущения, — ныл, что сделал недостаточно для ее защиты, что надо было, наверное, вообще расстаться с ней, чтобы уберечь, или что-то тип того.
— А ты, выходит, нашел другой выход? — уязвлено хмыкнула я.
— Нашел, — уголок губ Гончего дернулся в усмешке. — Тот мудак, что убил ее, умер. И напарник, который прикрылся ею от смертельного удара, тоже умер. Можно было и помучительнее, конечно, но тут скорее важен результат.
Я поперхнулась. Мужчина галантно протянул фляжку с водой, но я только помотала головой и нащупала рукой пузырек с тонизирующим зельем. Нужно было что-то более действенное, чем обычная вода.
— Хочешь сказать, что… — мысль никак не формулировалась четко. Нет, я поняла, что он сделал, и да, мотив мне ясен. Только как-то с уставом и порядками Гильдии не вяжется, за которые обычно так ратует этот тип. — То есть… Ты убил того, кого надо было отдать под суд? И другого Гончего? А как же ваши правила?
— Да насрать на них в такой ситуации, — мужчина сам отпил из отверженной мною фляжки.
— Это же прямой путь к исключению из Гильдии, — недоверчиво прищурилась. — Как тебе позволили остаться? Никто не узнал о том, что ты сделал?
— Многие догадываются, но доказать ничего не получилось, — Гончий пожал плечами и отошел к камину. — Брось, Лина, за столько лет они даже не узнали, что я алат. А это гораздо сложнее скрывать, чем парочку тел.
Я молча рассматривала спину мужчины перед собой, преспокойно перекладывающего на какую-то тарелку прожаренную тушку кролика и разделывающего ее, как ни в чем не бывало. Как-то не ожидала, что он раскроется с такой стороны. Мы могли бы найти общий язык гораздо раньше, не строй он праведника.
По крайней мере, теперь перспектива торчать с ним тут пару-тройку дней в ловушке и без магии не казалась настолько ужасной.
— Дес, — я вдруг поняла, что есть вопрос, на который ответить ему точно по силам, — после этого стало легче? Когда отомстил, тебя отпустило?
Он на мгновение задумался.
— Это не вернуло мне Беату, естественно, и прошло некоторое время, прежде чем я смирился с утратой, — Гончий поставил передо мной тарелку прямо на диван. Запах жареного мяса буквально дурманил, но я предпочла бы все прояснить. Боялась, что на сытый желудок моментально впаду в целительный сон. — Довольно долгое, если честно. Мысль о том, что ее обидчики тоже жизни больше не радуются, сильно скрасила это время.
— Выходит, когда избавлюсь от Вильгельма и Роланда, мгновенного облегчения все же не наступит, — задумчиво протянула я, отщипнув кусочек мяса. Посмотрела на него и положила обратно на тарелку. Сначала стоило бы одеться.
— Роланда? — мужчина, отошедший обратно к камину, изумленно обернулся.
— Это алат из свиты, я тебе о нем уже говорила, — подтянув свою сумку, вытащила из нее целые брюки.
— Помню, просто при чем тут он? — Гончий молча подошел к креслу, вытащил из своих вещей еще одну рубашку и протянул мне. — Держи, чтобы повязки не тревожить.
— Вильгельм — автор идеи, Рол — преданный ему исполнитель, — улучив момент, пока мужчина чуть отвернулся, я быстро, насколько могла, натянула свежую рубашку. Так я весь его гардероб тут перемеряю. — Роланд — тот кто убил Шатиль и Эйла.
— Откуда ты знаешь? — заинтересовался мужчина. — Вильгельм рассказал?
— Вильгельм? — криво усмехнулась. — Нет, Рол сам признался. Правда, трусливый крысеныш сделал это только после того, как я сама уже все выяснила, зато ты бы видел, с каким удовольствием. Отвернись, пожалуйста, мне надо натянуть штаны.
С горем пополам я разделалась с брюками и тяжело опустилась обратно на диван, переводя дыхание. Наконец-то можно будет распластаться трупом и отключиться.
— Что вы здесь делаете? — дверь гостиной распахнулась столь резко, что даже Гончий дернулся, а я и вовсе села по струнке ровно, выругавшись. — Этот дом… Линаэль?
Дес, первым увидевший внезапного визитера, завернул весьма заковыристую матерную конструкцию.
Неверяще повернув голову к выходу, я, холодея от ужаса, смотрела на вошедшего мужчину. Высокого. Рыжеволосого. В полумраке видно не было, но, могла поклясться, что зеленоглазого.
— Эйл?..
Послесловие.
Честно говоря, до сих пор не верится, что пишу послесловие к первой книге о Лине. Не совсем первой — когда-то уже написала целых две о ней, но результат… Это было совсем не то, каким мне виделось повествование о своей синекрылой. Абсолютно.
Я начала писать «Тень Страха» примерно году в 2010, в одиннадцатом классе. Тогда мне попадалось немало советов для писателей, шпаргалок, подсказок и рекомендаций, которым я старательно следовала. Поэтому верила, что роман в семнадцать авторских листов уже сложен для восприятия из-за большого объема, маты в тексте вовсе не нужны, как и чересчур подробное изложений действий, событий, даже незначительных. А еще почему-то считала, что не стоит уделять слишком много текста отношениям главных героев, ведь история вроде не совсем об этом. В общем, я пыталась учесть очень много «нужно» и «не нужно», порой в ущерб самой идее. В итоге все было сжато, сглажено, урезано — и все же написано.
Потом случился период в несколько лет, когда из-за работы вообще не оставалось времени ни на отдых, ни на писательство, поэтому третья часть зависла в воздухе. Но именно ради Лины всегда хотелось вернуться и закончить начатое. У меня много историй, которые я люблю и планирую написать, но ее — какая-то особенная. Лина ждала слишком долго.
Когда же появилось время, а за третью книгу сесть не вышло, пришлось признать очевидное: первые две — совсем не то, что нужно. История Лины не должна быть аккуратной и легкой. Она не помещается в формат «покороче», не терпит сглаживания. Раз я хочу действительно поделиться тем, какая она у меня в голове, надо начинать с нуля.
Вообще Лина появилась первой. Понятия не имею, откуда и как, просто пришла сама. Ее внешность, облик алаты, характер, дар — практически не изменились за эти годы. Она упрямо оставалась собой через все переписывания, смену моего мировоззрения, изменения сюжета и прочее. В прошлом ведьма, ныне существо, способное управлять чужими страхами. Все остальное постепенно появилось вокруг нее. И продолжает появляться.
Отдельную благодарность я хочу выразить фее-крестной Лины — Оле. Ты читала мой самый первый черновик — рукописный, в тетрадке, на который сейчас без слез и смеха не взглянешь. Читала каждую версию. Переписанную, еще одну. Потом еще одну. Слушала план, который постоянно составлялся и пересоставлялся. Слушала объяснения, что, как и почему я хочу написать или поменять. Даже эту финальную версию ты читала первой.
Дождавшись, пока Гончий пересядет мне за спину, я аккуратно сняла рубашку, стараясь не сильно двигать левой рукой.
— Не возражаешь? — мужчина коснулся застежки лифчика. — Он мешается, повязку задевает.
— На здоровье, — вздохнула, смирившись. — Хоть штаны снимай, лишь бы быстрее.
Замок сдался без боя. Прикрыв глаза, я терпеливо ждала, пока он снимал повязку, промывал рану. Старалась не обращать внимания на щекочущие ощущения от прикосновения рук Гончего. Впрочем, он как раз ливанул зелья в самый порез, и у меня глаза на лоб полезли от того, как защипало.
— Извини, я пытаюсь получше промыть, похоже, туда попала грязь или что-то вроде того.
Еще бы, эти кинжалы лет тридцать, если не больше, своего часа ждали в лесу.
— Найди среди моих флаконов красный, кругленький, — зажмурилась и медленно выдохнула через нос. — Там мазь от воспаления, но ее придется щедро напихать прямо в рану.
— Ладно, я… Тебе холодно? — мужчина перестал звенеть склянками на секунду. — Пересядь ближе к камину, а то…
— Боги, закончи уже перевязку, — я сердито обернулась на своего врачевателя-самоучку. — Мне сильно потеплеет, когда можно будет одеться, и ты перестанешь по мне определять температуру в комнате!
Гончий не стал спорить, правда, пробурчал что-то про мурашки и вернулся к копанию в вещах на кресле, пока не отыскал нужный флакон.
У мази был приятный охлаждающий и обезболивающий эффект, так что процесс ее нанесения оказался на таким уже мерзким. Видимо, поэтому мужчина решил его разбавить.
— Я пообещал себе не лезть, — он осторожно нанес очередную порцию, тщательно втер в порез. — Но, увы, заткнуться не могу. В том, что произошло, виновен Вильгельм, а не ты.
Может, просто молча выслушать? Пусть выскажет всю эту банальную чушатину и будет доволен собой.
— Есть кое-что, о чем не знает никто кроме меня, — сорвалось с языка против воли. Я одернула себя на полуслове, а потом вдруг решила: сгорел сарай — гори и хата. Лестное определение чудовища в мой адрес от него я уже слышала, не думаю, что смогу его чем-то удивить. Зато какой дивный шанс, сбросить камень с души. — Ни Эйл, ни Ас, — собралась с духом, как перед прыжком в воду. — Я ее не хотела. Шатиль. Совсем не хотела. Никогда не думала о детях, поэтому, когда узнала, что беременна — никакой радости, только злость на собственную непредусмотрительность. Если бы Эйл случайно не узнал в тот же день, я бы избавилась от ребенка и слова ему не сказала. Но, сложилось, как сложилось. Он был настолько рад, что я уступила. Язык не повернулся сказать правду.
Гончий безмолвствовал, продолжая невозмутимо втирать мазь мне в спину. Рука и вовсе не дрогнула ни разу. Что ж, не грех выступить перед таким благодарным слушателем до конца.
— Не уверена, что ты в курсе, у алат есть на редкость странная особенность. Вынашивая ребенка мы не должны пользоваться магией, если такая есть, и даром. Именно не должны. Все способности при тебе, но воспользуешься — ребенку конец. Так вот я ненавидела каждый день своей беременности. Потому что с ужасом думала о том, что в любой момент могу оказаться беззащитной. Потому что приходилось улыбаться Эйлу и делать вид, что я в восторге. И каждый день думала, может, было бы неплохо оказаться в какой-нибудь заднице, где мне придется использовать свои силы?
— Что же помешало? — мужчина все так же спокойно перешел к заживляющей мази и повязке. — Решительности и смекалки тебе не занимать.
— Одухотворенное лицо будущего отца, — я невольно поморщилась от новой порции неприятного щипания. — Боялась, что если выкину подобный фокус, Эйл догадается, где тут собака зарыта.
— Ты пытаешься сказать, что чувство вины у тебя из-за отсутствия любви к дочери? — все же невозмутимость Гончего как-то даже изумляла.
— Я ее любила, — покачала головой. — Никогда не верила в материнский инстинкт, а когда впервые взяла дочь на руки — поняла, что это лучшее, что было в моей жизни. Я правда любила Шатиль. Только иногда, глядя на нее, думала, что теперь связана по рукам и ногам, уязвима. И я не могу отделаться от мысли, что как-то проболталась об этом Вильгельму. Когда я приперла его к стенке и вынудила признаться, он сказал, что, убив Шатиль, избавил меня от слабости, потом не раз это повторял. Что если я как-то дала ему понять, что не хотела дочь? Не знаю, в разговоре фразу какую-то обронила, выражения лица не проконтролировала — да что угодно, он всегда неплохо меня читал. Или дала понять, что переживаю насчет привязанности к ней? Или… В общем, дала ему, так сказать, повод. Или просто накликала беду своими мыслями.
— Вот это полная херня. Что до Вильгельма… Даже если бы ты пришла к нему и прямо сказала, что ненавидишь собственного ребенка — старый ублюдок не имел никакого права лезть в это, тем более подобным образом, — в голосе мужчины впервые пробились какие-то эмоции, завязывая бинты, он чуть пережал узел и ослабил после моего шипения. — Ты накручиваешь себя не в ту сторону.
Он так неожиданно опустился на колено перед диваном и развернул меня лицом к себе, что я едва успела прикрыться рубашкой.
— Ногу, — в приказном тоне поманил он пальцем. — Вторую рану тоже надо обработать. Заранее прошу прощения за наглость, так будет удобнее.
Наглость — не то слово. Вцепившись в прижатую к груди рубашку, я ошарашенно смотрела, как он буквально одним движением расстегнул мои брюки и потянул вниз, ловко стянул сапоги, затем и штанины с носками. На его счастье, именно неожиданность спасла хама от расправы. Ну и не лучшее мое состояние, конечно, но в первую очередь неожиданность.
— Душевного стриптиза тебе недостаточно, решил все посмотреть? — гнев все же вспыхнул. Или не гнев. От него я обычно не чувствую, что бросает в краску.
— Допустим, все я уже видел, — Гончий и не подумал смутиться, вместо этого потянулся снять повязку с бедра. Бинт там пропитался кровью почти насквозь. — Что касается душевного стриптиза… Давай-ка уравняем положение.
Что бы это значило? И что, черт подери, значит «все я уже видел»?!
— У меня в Гильдии была… полагаю, возлюбленная — подходящее слово, — заговорил мужчина, ни на мгновение не прерывая обработку пореза у меня на бедре. — Беата.
— Серьезный роман? — я впервые слышала, чтобы Гончий заговорил о чем-то личном.
— Думал, что встречу с ней свой пятисотлетний юбилей, пятисотлетний юбилей вступления в Гильдию, пятисотлетний юбилей вместе и еще немало подобных дат, — мужчина усмехнулся, все так же не глядя на меня. — Так что да, серьезный. До нашей встречи она была в отделе теоретиков, после решила тоже податься в практики. История грустная, думаю, ты и сама догадываешься.
Я ощутила укол разочарования. То есть, я открыла ему, за что ненавидела себя десятилетиями и ненавижу до сих пор, а он сейчас расскажет свою грустную историю? Чтобы потом сказать, мол, смотри, другим тоже бывает плохо, но ничего, справляются?
Плевать, дослушаю. Хотя бы просто потому, что если сосредоточиться на том, что Гончий говорит, можно не думать о том, что делает.
— Способности к работе практика у Беаты были еще хуже, чем твоя дипломатичность, — продолжал говорить мужчина. — Трижды успевал выдернуть ее из полнейшего дерьма, просил остановиться. Беа же мечтала быть на равных со мной, если вообще не конкурировать. На четвертый раз я не успел. Сначала разозлился, что пропускает все мои предостережения мимо ушей, и не полез спасать, а потом было поздно.
— Мне жаль, — не лукавила, мне правда стало жаль его. Рассказывал он довольно легко, но я судила по себе, поэтому сомневалась, что все так и есть.
— О, за это спасибо, но все было достаточно давно, я успел оправиться, — Гончий на секунду отвернулся за новым мотком бинтов.
Так и знала.
— Спасибо за рассказ, — саркастично отозвалась, наблюдая, как он накладывает новую повязку мне на бедро. — Сделаю все, чтобы оправиться. Это ведь было давно.
— Знаешь, почему ты до сих пор так и не смогла отомстить Вильгельму? — закончив демонстрировать лекарские навыки, мужчина уставился мне прямо в глаза. — В глубине души сама не веришь, что он того заслуживает. Пока ты занимаешься самоуничтожением, виня во всем себя, старый козел будет цел и невредим. Я мог быть на твоем месте после смерти Беаты. Сидел бы, скулил возле могилы, — на этих словах я вдруг вспыхнула, теперь уже совершенно точно не от смущения, — ныл, что сделал недостаточно для ее защиты, что надо было, наверное, вообще расстаться с ней, чтобы уберечь, или что-то тип того.
— А ты, выходит, нашел другой выход? — уязвлено хмыкнула я.
— Нашел, — уголок губ Гончего дернулся в усмешке. — Тот мудак, что убил ее, умер. И напарник, который прикрылся ею от смертельного удара, тоже умер. Можно было и помучительнее, конечно, но тут скорее важен результат.
Я поперхнулась. Мужчина галантно протянул фляжку с водой, но я только помотала головой и нащупала рукой пузырек с тонизирующим зельем. Нужно было что-то более действенное, чем обычная вода.
— Хочешь сказать, что… — мысль никак не формулировалась четко. Нет, я поняла, что он сделал, и да, мотив мне ясен. Только как-то с уставом и порядками Гильдии не вяжется, за которые обычно так ратует этот тип. — То есть… Ты убил того, кого надо было отдать под суд? И другого Гончего? А как же ваши правила?
— Да насрать на них в такой ситуации, — мужчина сам отпил из отверженной мною фляжки.
— Это же прямой путь к исключению из Гильдии, — недоверчиво прищурилась. — Как тебе позволили остаться? Никто не узнал о том, что ты сделал?
— Многие догадываются, но доказать ничего не получилось, — Гончий пожал плечами и отошел к камину. — Брось, Лина, за столько лет они даже не узнали, что я алат. А это гораздо сложнее скрывать, чем парочку тел.
Я молча рассматривала спину мужчины перед собой, преспокойно перекладывающего на какую-то тарелку прожаренную тушку кролика и разделывающего ее, как ни в чем не бывало. Как-то не ожидала, что он раскроется с такой стороны. Мы могли бы найти общий язык гораздо раньше, не строй он праведника.
По крайней мере, теперь перспектива торчать с ним тут пару-тройку дней в ловушке и без магии не казалась настолько ужасной.
— Дес, — я вдруг поняла, что есть вопрос, на который ответить ему точно по силам, — после этого стало легче? Когда отомстил, тебя отпустило?
Он на мгновение задумался.
— Это не вернуло мне Беату, естественно, и прошло некоторое время, прежде чем я смирился с утратой, — Гончий поставил передо мной тарелку прямо на диван. Запах жареного мяса буквально дурманил, но я предпочла бы все прояснить. Боялась, что на сытый желудок моментально впаду в целительный сон. — Довольно долгое, если честно. Мысль о том, что ее обидчики тоже жизни больше не радуются, сильно скрасила это время.
— Выходит, когда избавлюсь от Вильгельма и Роланда, мгновенного облегчения все же не наступит, — задумчиво протянула я, отщипнув кусочек мяса. Посмотрела на него и положила обратно на тарелку. Сначала стоило бы одеться.
— Роланда? — мужчина, отошедший обратно к камину, изумленно обернулся.
— Это алат из свиты, я тебе о нем уже говорила, — подтянув свою сумку, вытащила из нее целые брюки.
— Помню, просто при чем тут он? — Гончий молча подошел к креслу, вытащил из своих вещей еще одну рубашку и протянул мне. — Держи, чтобы повязки не тревожить.
— Вильгельм — автор идеи, Рол — преданный ему исполнитель, — улучив момент, пока мужчина чуть отвернулся, я быстро, насколько могла, натянула свежую рубашку. Так я весь его гардероб тут перемеряю. — Роланд — тот кто убил Шатиль и Эйла.
— Откуда ты знаешь? — заинтересовался мужчина. — Вильгельм рассказал?
— Вильгельм? — криво усмехнулась. — Нет, Рол сам признался. Правда, трусливый крысеныш сделал это только после того, как я сама уже все выяснила, зато ты бы видел, с каким удовольствием. Отвернись, пожалуйста, мне надо натянуть штаны.
С горем пополам я разделалась с брюками и тяжело опустилась обратно на диван, переводя дыхание. Наконец-то можно будет распластаться трупом и отключиться.
— Что вы здесь делаете? — дверь гостиной распахнулась столь резко, что даже Гончий дернулся, а я и вовсе села по струнке ровно, выругавшись. — Этот дом… Линаэль?
Дес, первым увидевший внезапного визитера, завернул весьма заковыристую матерную конструкцию.
Неверяще повернув голову к выходу, я, холодея от ужаса, смотрела на вошедшего мужчину. Высокого. Рыжеволосого. В полумраке видно не было, но, могла поклясться, что зеленоглазого.
— Эйл?..
Послесловие.
Честно говоря, до сих пор не верится, что пишу послесловие к первой книге о Лине. Не совсем первой — когда-то уже написала целых две о ней, но результат… Это было совсем не то, каким мне виделось повествование о своей синекрылой. Абсолютно.
Я начала писать «Тень Страха» примерно году в 2010, в одиннадцатом классе. Тогда мне попадалось немало советов для писателей, шпаргалок, подсказок и рекомендаций, которым я старательно следовала. Поэтому верила, что роман в семнадцать авторских листов уже сложен для восприятия из-за большого объема, маты в тексте вовсе не нужны, как и чересчур подробное изложений действий, событий, даже незначительных. А еще почему-то считала, что не стоит уделять слишком много текста отношениям главных героев, ведь история вроде не совсем об этом. В общем, я пыталась учесть очень много «нужно» и «не нужно», порой в ущерб самой идее. В итоге все было сжато, сглажено, урезано — и все же написано.
Потом случился период в несколько лет, когда из-за работы вообще не оставалось времени ни на отдых, ни на писательство, поэтому третья часть зависла в воздухе. Но именно ради Лины всегда хотелось вернуться и закончить начатое. У меня много историй, которые я люблю и планирую написать, но ее — какая-то особенная. Лина ждала слишком долго.
Когда же появилось время, а за третью книгу сесть не вышло, пришлось признать очевидное: первые две — совсем не то, что нужно. История Лины не должна быть аккуратной и легкой. Она не помещается в формат «покороче», не терпит сглаживания. Раз я хочу действительно поделиться тем, какая она у меня в голове, надо начинать с нуля.
Вообще Лина появилась первой. Понятия не имею, откуда и как, просто пришла сама. Ее внешность, облик алаты, характер, дар — практически не изменились за эти годы. Она упрямо оставалась собой через все переписывания, смену моего мировоззрения, изменения сюжета и прочее. В прошлом ведьма, ныне существо, способное управлять чужими страхами. Все остальное постепенно появилось вокруг нее. И продолжает появляться.
Отдельную благодарность я хочу выразить фее-крестной Лины — Оле. Ты читала мой самый первый черновик — рукописный, в тетрадке, на который сейчас без слез и смеха не взглянешь. Читала каждую версию. Переписанную, еще одну. Потом еще одну. Слушала план, который постоянно составлялся и пересоставлялся. Слушала объяснения, что, как и почему я хочу написать или поменять. Даже эту финальную версию ты читала первой.
