— Врушка, — я расплылся в широкой улыбке. — Кейт Уилсон, человек-киноцитата не видела все фильмы мира.
— Ой, все!
Она рухнула на кровать, кутаясь в одеяло с недовольным пыхтением, пока я ходил за своим ноутбуком.
— Не переживай, — я нашел файл с фильмом. — Я никому не расскажу твою страшную тайну.
Кейт забубнила что-то себе под нос, завертелась как юла в поисках удобного положения. Вытащила одну ногу из-под одеяла и, прильнув к моему плечу, улеглась.
На следующие полтора часа мы погрузились в размеренное повествование старого кино.
— У тебя странное понятие о любви, — Уилсон сделала губы трубочкой, как только по экрану побежали титры.
— У меня-то? — я нажал паузу. — Хочешь сказать, они не любят друг друга?
Она села, путаясь ногами в одеяле, и принялась бурно жестикулировать.
— Любят, — выдохнула с неохотой. — Но они одиннадцать лет, — воскликнула Уилсон, — шли к этому. Отрицали свои чувства, тягу, — проиллюстрировала слова короткими взмахами ладони. — Время потеряли.
— Такое случается в жизни, — парировал я.
— И у них как-то все…
Кейт запнулась, ища определение.
— Как?
— Спокойно.
— О, да. Ни вертолетов, ни анальных пробок, — насмешливо заметил в ответ. — Скукота.
Она с визгом бросилась мне на шею, принимаясь кусать.
— Я тебя съем, — прорычала Уилсон мне в ухо. — Ты ведь постоянно обещал меня отшлепать, — запыхтела она успокоившись.
— Это всего лишь шутки, — я звонко чмокнул ее в щеку. — И порка, и поход в магазин. Я вполне могу заниматься обычным сексом.
— Обычным значит, — Кейт с интересом посмотрела на меня. — Без кляпов и наручников?
— Мы просто внесли разнообразие, — я пожал плечами. — Что весьма приятно, но не обязательно. Особенно, если ты не хочешь.
Она мечтательно, молчаливо разглядывала меня, раздумывая о чем-то своем. Вернулась к экрану ноутбука с титрами на паузе, затем снова ко мне.
— Значит так, — ткнула пальцем в темный прямоугольник, — вы, мужики, видите любовь?
— Дело не в половой принадлежности, — я отрицательно качнул головой. И немного перемотал фильм назад. — Вот, послушай внимательно.
Перед нами вновь развернулась финальная сцена, где главный герой обращался героине:
Мне нравится, что ты простужаешься, когда на улице двадцать градусов. Мне нравится, что ты по полтора часа заказываешь сэндвич. Мне нравится морщинка у тебя на лбу, когда ты смотришь на меня с укором. Мне нравится, что, проведя с тобой день, я начинаю пахнуть твоими духами. И мне нравится, что каждый день перед сном я хочу услышать твой голос. Я говорю все это не потому, что сейчас Новый год, и не потому, что мне одиноко. Я говорю это потому, что, когда решаешь провести с человеком остаток жизни, ты хочешь, чтобы этот остаток начался как можно скорее.
Я поставил паузу и повернулся к Кейт.
— Вот это, — сделал я акцент, — о чувствах. А не: «Анастейша, хочу лишить тебя девственности, потому что она мне мешает», — со злой издевкой переиначил произошедшее в другом фильме.
Кейт почему-то виновато улыбнулась, стыдливо прерывая зрительный контакт, потеребила край рубашки, слишком пристально рассматривая швы, искажая губы в горькой усмешке.
Я погладил ее щеку тыльной стороной пальцев, привлекая внимание.
— Тебе нужен не герой-любовник-миллиардер с плеткой и вертолетом, а тот, кто знает, сколько ложек сахара добавить в твой чай, потому что так нравится тебе.
Уилсон рвано вздохнула, отворачиваясь и избегая зрительного контакта.
— Ты чего?
Я наклонился ближе и взял ее за руку. Она повернулась, не скрывая мутную пелену слез, вымученно и тихо зашептала:
— Кажется, меня никто никогда не любил.
Не помню, чтобы у нас дома хоть однажды собиралось столько людей. Создалось впечатление, что все восемь миллионов жителей города задались целью набиться в нашу маленькую квартирку. Я не знала, что у моих родителей столько близких друзей, желающих выразить свои соболезнования и проститься.
От дискомфорта скручивает все внутренности, пустой со вчерашнего дня желудок ноет режущей болью.
Я то и дело вытираю мокрые ладони о джинсы. Мне, в сущности, без разницы, во что я одета, главное — закрыть уродливый шрам на ноге.
Воздух в квартире спертый, удушливо-тошнотворный от смеси запахов еды, принесенной гостями в бесчисленных количествах (будто очередная запеканка может вернуть моих родителей и исправить случившееся) и букетов белых цветов, перевязанных черными лентами.
Гости ставят свои блюда в одноразовой упаковке на стол и подходят выразить соболезнования. Я говорю скупое «спасибо», не пытаясь запомнить имена и лица. В этом нет смысла.
Кэсси сидит на подлокотнике кресла и держит руку на моем плече, напоминая сторожевого пса, охраняющего меня от нападок.
Пришедшие тихо общаются, пьют алкоголь, похоже, также принесенный с собой, едят закуски. Я никого не звала, с трудом пережив мессу в церкви и похороны. Люди сами потянулись, устроив стихийные поминки.
Меня мутит, воздуха перестало хватать, словно из помещения выкачали весь кислород.
— Кэсси, — во рту пересохло, я еле ворочаю языком. — Мне нехорошо.
Подруга поднимается и помогает встать. Равномерный гул голосов стихает. Мертвенная тишина бьет по ушам, угнетая пуще прежнего. Под десятком пар глаз меня уводят в спальню. Кэсси помогает лечь. Я игнорирую одежду, забираясь под одеяло прямо в ней.
Мир рухнул. Сломался и не подлежит восстановлению. Одна. В пустоте, темноте, тишине. Больше не осталось никого из близких. Мои ровесники будут поступать в колледж, слушая напутствия родителей, заводить отношения, выходить замуж, рожать детей, с которыми будут нянчиться бабушки и дедушки. У меня не будет возможности испытать на себе радости обычной жизни.
Я заснула тяжелым, беспокойным сном, полным разбитых надежд и беспросветной тьмы.
По пробуждении за окном меня ждали синие сумерки, кутающие город своей таинственной атмосферой. Хочется верить, что все произошедшее — дурной сон. Реальность жесто?ка ко мне, чуда не случится.
В квартире царит тишина. Гости ушли. Меня они мало волнуют. Больше переживаний в душе поселяет неприятная мысль, что Кэсси тоже ушла.
Я села на кровати, повела плечами, прогоняя сонную ломоту в теле, размяла затекшую от неудобной позы шею и тихо вышла из комнаты. Теперь повсюду стоят только принесенные гостями цветы. Воздух гораздо свежее и не стремится напомнить мне о толпе чужих людей, не так давно находившихся здесь.
Приглушенный разговор доносится с кухни. Мужской и женский голоса ведут ровную, тихую беседу.
«Как странно».
Быстрыми шагами преодолеваю расстояние, обнаруживаю на кухне Кэсси и… Дэна из группы поддержки. Мое смятение обрывает беседу.
— Привет, — парень коротко смотрит на мою подругу и заканчивает сам: — Вас не было вчера на собрании. Куратор сказал... — запинается, ища слова. — В общем, о том, что случилось. Пришел поддержать, — неловко выдавливает он. — Соболезную.
Не узнаю ершистого и язвительного Дэна. Во взгляде чуткость и внимательность, не свойственная ему.
— Спасибо, — благодарю, озадаченно кивая.
На столе что-то из еды, откупоренная бутылка вина и два бокала.
— Я убрала все в холодильник, — поясняет Кэсси. — Алкоголь под столом, — она отодвигает ногу, демонстрируя приличное количество спиртного.
— Хоть какой-то прок от гостей, — язвительно отвечаю ей и беру пустой бокал из шкафа.
— Тебе нужно поесть для начала.
Подруга достает из холодильника контейнер и, не глядя, заталкивает в микроволновку.
— Не хочу, — отпираюсь, наливая себе вино.
Дэн молча наблюдает за перепалкой и закуривает, щелкнув дешевенькой пластиковой зажигалкой. Я любезно подсовываю ему отцовскую пепельницу, так и ждущую своего хозяина на подоконнике.
— Поешь, говорю.
Кэсси нервно дергает дверцу микроволновки. На столе оказывается еда, аппетитный запах которой скручивает желудок.
— Давай-давай, — дополняет она с видом строгого родителя. — Куда алкоголь на голодный желудок?
Я делаю два глотка вина. Оно мерзко кислит, а желудок начинает ныть сильнее. Приходится нехотя согласиться. В контейнере картофельная запеканка, пышет жаром на мое склонившееся лицо. Мне без разницы, что бросить в себя. Еда кажется пресной, воспринимается как дурацкая необходимость для организма, не более.
Мы молчим, слушая гул старенького холодильника. Дэн запивает выкуренную сигарету вином и доливает в бокалы новую порцию.
На улице стемнело. Тусклый свет фонарей блеклой звездой отпечатывается на сетчатке, мерзко слепя воспаленные от слез глаза. Маленькая кухня погружена в бледное, желтое свечение лампочки, обманчиво теплое и уютное.
— Угостишь сигареткой? — обращается Кэсси к Дэну.
Тот протягивает ей пачку и подносит зажигалку.
Я с большим усилием заканчиваю трапезу, параллельно наблюдая за развернувшейся сценой, и отодвигаю пустой контейнер, сосредотачивая внимание на вине.
— Будешь? — любезно предлагает парень, видя мой интерес.
— Нет, — отрицательно качаю головой. — Не курю.
— От одной ничего не случится, — усмехается он подначивая.
— Да не буду я! — раздраженно огрызаюсь. — Ассоциации негативные, — добавляю, смягчив тон.
Дэн смущенно прокашливается и закуривает сам. Кухня окутана серой дымкой, в смеси с желтым светом окружающей меня мутной грязной пеленой. Атмосфера давящая и траурная. Траур не только по моим родителям. По нашим жизням, разительно не сходящимися тупой реальностью с мечтами в голове.
Кэсси тянется к вину левой рукой, чуть неестественно изворачивается и сдавленно шипит. Я настораживаюсь, с вопросом глядя на нее.
— Все в порядке, — машет она. Сизый дым сигареты взвивается от резкого движения.
— Не ври, — откидываюсь на спинку стула, хмуря брови. — Что случилось?
Вижу по ее лицу — попала в цель. Нащупала нечто, о чем не знаю. Судя по реакции Дэна, он в курсе.
— Кэсси, мы же подруги, — упрек звучит в голосе помимо моей воли.
Она рваным, злым жестом тушит окурок в пепельнице, сминая с неприкрытой яростью, делает несколько щедрых глотков вина и расстегивает пару верхних пуговиц рубашки. Хлопковая ткань в клетку чуть распахивается, и я обмираю. Мне видна только часть, которой достаточно, чтобы по спине пробежал холодок ужаса. Широкая розовая полоска шрама начинается над грудью, уходя ниже, частично скрываемая одеждой. Рубец блестит, слишком сильно выделяясь на коже. По краям видны следы от проколов. Шрам так напоминает мой, с которого швы пока не сняты. Дэн злобно рычит, напрягается и, дергаясь, отворачивается к окну, да так, что стул под ним жалобно скрипит.
— Швы недавно сняли, — подтверждает мои догадки Кэсси и застегивает одежду. — Только не спрашивай. Не хочу сейчас об этом.
В голове роятся догадки, а в чувствах — смесь страха и паники. Как это вышло? Кто виноват?
— Можно я поживу у тебя? — спрашивает подруга, и мой уставший мозг складывает два и два.
— Конечно, — киваю, слишком активно начиная налегать на алкоголь.
На душе становится паршиво. Огромная черная дыра разрастается в груди, поглощая меня, оставляя бесконечное ощущение тоски, смерти и пустоты.
Спонтанная посиделка затягивается до глубокой ночи. Мы приговариваем несколько бутылок вина, хмелея все сильнее. Разговоры о жизни и пространных, порой философских вещах занимают пьяную беседу с предрассветными, холодными сумерками, пробирающимися внутрь сквозь ледяную гладь окна. Я стою возле него, пустым взглядом смотря на рваный узор горизонта большого города.
«Как мне дальше жить?»
Алкоголь в крови не способствует здравомыслию и позитиву. Дэн удрученно молчит, пялясь в одну точку на стене. Страшно представить, что в его мыслях, сколько невысказанной боли он носит в себе. Кэсси, пошатываясь, встает и подходит ближе. Берет за руку, по-дружески гладя ладонь.
— Ты сильная, ты справишься, — звучит от нее как приговор.
— Какой в этом смысл? — обреченно выдыхаю в ответ. — Какой смысл мне просыпаться утром? Для чего? Для кого?
Отпрянув в сторону, гляжу на печальное лицо подруги. Она криво улыбается и утешительно сжимает мою руку.
— Потому что ты всегда вставала и шла дальше, — звучит сначала ободряюще. — Потому что вариантов у тебя нет. Ты либо тащишь на себе эту жизнь, либо… — она прикусывает губу, умолкая.
По моим щекам бегут непрошенные слезы. Обещала себе не плакать, но не могу сдержаться. Слишком давит мучительная реальность. Кэсси обнимает меня в попытке утешить. А я понимаю: вариантов и правда у меня нет.
— Официантка с тебя глаз не спускает. Я бы на твоем месте поинтересовался укромными местами в этом заведении.
— Самаэль! — мама хмурит брови, осуждающе зыркая на отца.
— Лилит, — непоколебимо парирует отец, лукаво щурится и продолжает, — только не говори, что ты не заметила.
Мама недовольно пыхтит, начиная слишком активно жевать свой салат.
Отец поставил ладонь сбоку от лица, шуточно прячась от мамы.
— Ревнует.
— Ничего подобного, — она напустила на себя непринужденный вид, стискивая в руке вилку.
По какой-то неведомой мне пока причине мама весь вечер была на взводе. Одергивала отца, сосредоточенно слушала его слова с тревожностью во взгляде, шутила меньше обычного. Будто ждала подвоха или неприятного разговора, о котором заранее знала.
— Ты его очень опекаешь порой, — отец задумчиво крутит в руке бокал. — Люцифер больше не маленький мальчик, которому ты дула на коленки, когда он их разбивал.
— Он мой сын! — нервно и дергано, голосом, излучающим претензию.
Сегодня явно что-то было не так. Я не гнал коней, не требовал сиюминутных пояснений. Ждал. Отец все скажет, когда придет время.
— Мой тоже, Лилит, — отец сжимает губы в тонкую полоску. — Но он к тому же мужчина. Однажды у него будет своя семья, ответственность, и ему придется научиться принимать решения. Пусть и не самые приятные.
— Вы сегодня сама загадка, — кинул шутку в попытке разрядить обстановку.
— Давайте по существу, — отец становится серьезным, а значит разговор близится к сути. — Твой Свободный год подошел к концу. Что планируешь дальше?
После окончания школы я решил взять перерыв, целиком и полностью одобренный родителями. Необходимости в спешке не было. «Важно дать себе время все обдумать в выборе своего жизненного пути», — сказал тогда отец, одобряя мой выбор.
— Есть на примете специальность и университет, — окидываю взглядом родителей. — Университет Южного Иллинойса в Эдвардсвилле. Бизнес и менеджмент, — отец кивнул, не мешая моему ходу мысли. — Есть несколько идей на будущее.
Мечтой называть свои планы я считал неправильным. Мечтатели строят воздушные замки. Целеустремленные люди трансформируют мечту в план действий, прикладывают усилия и добиваются. Работают над собой, над своей жизнью, берут быка за рога и задают вектор. Так меня учили родители.
За прошедший год я почувствовал себя куда свободнее, чем многие мои одноклассники, торопящиеся запрыгнуть в поезд под названием «Жизнь». Пока они готовились к экзаменам, недосыпая, недоедая и волнуясь, я устроился на работу в автомастерскую, просматривал ближайшие университеты, анализировал, размышлял.
— Не хочется бросать работу в автомастерской. Мне нравится возиться с инструментами, — признался с долей сожаления. — Думаю, смогу найти похожую рядом с университетом, чтобы оплачивать свою учебу.
Мама выжидательно посмотрела на отца и отложила приборы, теряя интерес к еде.
— Ой, все!
Она рухнула на кровать, кутаясь в одеяло с недовольным пыхтением, пока я ходил за своим ноутбуком.
— Не переживай, — я нашел файл с фильмом. — Я никому не расскажу твою страшную тайну.
Кейт забубнила что-то себе под нос, завертелась как юла в поисках удобного положения. Вытащила одну ногу из-под одеяла и, прильнув к моему плечу, улеглась.
На следующие полтора часа мы погрузились в размеренное повествование старого кино.
— У тебя странное понятие о любви, — Уилсон сделала губы трубочкой, как только по экрану побежали титры.
— У меня-то? — я нажал паузу. — Хочешь сказать, они не любят друг друга?
Она села, путаясь ногами в одеяле, и принялась бурно жестикулировать.
— Любят, — выдохнула с неохотой. — Но они одиннадцать лет, — воскликнула Уилсон, — шли к этому. Отрицали свои чувства, тягу, — проиллюстрировала слова короткими взмахами ладони. — Время потеряли.
— Такое случается в жизни, — парировал я.
— И у них как-то все…
Кейт запнулась, ища определение.
— Как?
— Спокойно.
— О, да. Ни вертолетов, ни анальных пробок, — насмешливо заметил в ответ. — Скукота.
Она с визгом бросилась мне на шею, принимаясь кусать.
— Я тебя съем, — прорычала Уилсон мне в ухо. — Ты ведь постоянно обещал меня отшлепать, — запыхтела она успокоившись.
— Это всего лишь шутки, — я звонко чмокнул ее в щеку. — И порка, и поход в магазин. Я вполне могу заниматься обычным сексом.
— Обычным значит, — Кейт с интересом посмотрела на меня. — Без кляпов и наручников?
— Мы просто внесли разнообразие, — я пожал плечами. — Что весьма приятно, но не обязательно. Особенно, если ты не хочешь.
Она мечтательно, молчаливо разглядывала меня, раздумывая о чем-то своем. Вернулась к экрану ноутбука с титрами на паузе, затем снова ко мне.
— Значит так, — ткнула пальцем в темный прямоугольник, — вы, мужики, видите любовь?
— Дело не в половой принадлежности, — я отрицательно качнул головой. И немного перемотал фильм назад. — Вот, послушай внимательно.
Перед нами вновь развернулась финальная сцена, где главный герой обращался героине:
Мне нравится, что ты простужаешься, когда на улице двадцать градусов. Мне нравится, что ты по полтора часа заказываешь сэндвич. Мне нравится морщинка у тебя на лбу, когда ты смотришь на меня с укором. Мне нравится, что, проведя с тобой день, я начинаю пахнуть твоими духами. И мне нравится, что каждый день перед сном я хочу услышать твой голос. Я говорю все это не потому, что сейчас Новый год, и не потому, что мне одиноко. Я говорю это потому, что, когда решаешь провести с человеком остаток жизни, ты хочешь, чтобы этот остаток начался как можно скорее.
Я поставил паузу и повернулся к Кейт.
— Вот это, — сделал я акцент, — о чувствах. А не: «Анастейша, хочу лишить тебя девственности, потому что она мне мешает», — со злой издевкой переиначил произошедшее в другом фильме.
Кейт почему-то виновато улыбнулась, стыдливо прерывая зрительный контакт, потеребила край рубашки, слишком пристально рассматривая швы, искажая губы в горькой усмешке.
Я погладил ее щеку тыльной стороной пальцев, привлекая внимание.
— Тебе нужен не герой-любовник-миллиардер с плеткой и вертолетом, а тот, кто знает, сколько ложек сахара добавить в твой чай, потому что так нравится тебе.
Уилсон рвано вздохнула, отворачиваясь и избегая зрительного контакта.
— Ты чего?
Я наклонился ближе и взял ее за руку. Она повернулась, не скрывая мутную пелену слез, вымученно и тихо зашептала:
— Кажется, меня никто никогда не любил.
Глава 15. Хаос и порядок. Часть 1
Не помню, чтобы у нас дома хоть однажды собиралось столько людей. Создалось впечатление, что все восемь миллионов жителей города задались целью набиться в нашу маленькую квартирку. Я не знала, что у моих родителей столько близких друзей, желающих выразить свои соболезнования и проститься.
От дискомфорта скручивает все внутренности, пустой со вчерашнего дня желудок ноет режущей болью.
Я то и дело вытираю мокрые ладони о джинсы. Мне, в сущности, без разницы, во что я одета, главное — закрыть уродливый шрам на ноге.
Воздух в квартире спертый, удушливо-тошнотворный от смеси запахов еды, принесенной гостями в бесчисленных количествах (будто очередная запеканка может вернуть моих родителей и исправить случившееся) и букетов белых цветов, перевязанных черными лентами.
Гости ставят свои блюда в одноразовой упаковке на стол и подходят выразить соболезнования. Я говорю скупое «спасибо», не пытаясь запомнить имена и лица. В этом нет смысла.
Кэсси сидит на подлокотнике кресла и держит руку на моем плече, напоминая сторожевого пса, охраняющего меня от нападок.
Пришедшие тихо общаются, пьют алкоголь, похоже, также принесенный с собой, едят закуски. Я никого не звала, с трудом пережив мессу в церкви и похороны. Люди сами потянулись, устроив стихийные поминки.
Меня мутит, воздуха перестало хватать, словно из помещения выкачали весь кислород.
— Кэсси, — во рту пересохло, я еле ворочаю языком. — Мне нехорошо.
Подруга поднимается и помогает встать. Равномерный гул голосов стихает. Мертвенная тишина бьет по ушам, угнетая пуще прежнего. Под десятком пар глаз меня уводят в спальню. Кэсси помогает лечь. Я игнорирую одежду, забираясь под одеяло прямо в ней.
Мир рухнул. Сломался и не подлежит восстановлению. Одна. В пустоте, темноте, тишине. Больше не осталось никого из близких. Мои ровесники будут поступать в колледж, слушая напутствия родителей, заводить отношения, выходить замуж, рожать детей, с которыми будут нянчиться бабушки и дедушки. У меня не будет возможности испытать на себе радости обычной жизни.
Я заснула тяжелым, беспокойным сном, полным разбитых надежд и беспросветной тьмы.
По пробуждении за окном меня ждали синие сумерки, кутающие город своей таинственной атмосферой. Хочется верить, что все произошедшее — дурной сон. Реальность жесто?ка ко мне, чуда не случится.
В квартире царит тишина. Гости ушли. Меня они мало волнуют. Больше переживаний в душе поселяет неприятная мысль, что Кэсси тоже ушла.
Я села на кровати, повела плечами, прогоняя сонную ломоту в теле, размяла затекшую от неудобной позы шею и тихо вышла из комнаты. Теперь повсюду стоят только принесенные гостями цветы. Воздух гораздо свежее и не стремится напомнить мне о толпе чужих людей, не так давно находившихся здесь.
Приглушенный разговор доносится с кухни. Мужской и женский голоса ведут ровную, тихую беседу.
«Как странно».
Быстрыми шагами преодолеваю расстояние, обнаруживаю на кухне Кэсси и… Дэна из группы поддержки. Мое смятение обрывает беседу.
— Привет, — парень коротко смотрит на мою подругу и заканчивает сам: — Вас не было вчера на собрании. Куратор сказал... — запинается, ища слова. — В общем, о том, что случилось. Пришел поддержать, — неловко выдавливает он. — Соболезную.
Не узнаю ершистого и язвительного Дэна. Во взгляде чуткость и внимательность, не свойственная ему.
— Спасибо, — благодарю, озадаченно кивая.
На столе что-то из еды, откупоренная бутылка вина и два бокала.
— Я убрала все в холодильник, — поясняет Кэсси. — Алкоголь под столом, — она отодвигает ногу, демонстрируя приличное количество спиртного.
— Хоть какой-то прок от гостей, — язвительно отвечаю ей и беру пустой бокал из шкафа.
— Тебе нужно поесть для начала.
Подруга достает из холодильника контейнер и, не глядя, заталкивает в микроволновку.
— Не хочу, — отпираюсь, наливая себе вино.
Дэн молча наблюдает за перепалкой и закуривает, щелкнув дешевенькой пластиковой зажигалкой. Я любезно подсовываю ему отцовскую пепельницу, так и ждущую своего хозяина на подоконнике.
— Поешь, говорю.
Кэсси нервно дергает дверцу микроволновки. На столе оказывается еда, аппетитный запах которой скручивает желудок.
— Давай-давай, — дополняет она с видом строгого родителя. — Куда алкоголь на голодный желудок?
Я делаю два глотка вина. Оно мерзко кислит, а желудок начинает ныть сильнее. Приходится нехотя согласиться. В контейнере картофельная запеканка, пышет жаром на мое склонившееся лицо. Мне без разницы, что бросить в себя. Еда кажется пресной, воспринимается как дурацкая необходимость для организма, не более.
Мы молчим, слушая гул старенького холодильника. Дэн запивает выкуренную сигарету вином и доливает в бокалы новую порцию.
На улице стемнело. Тусклый свет фонарей блеклой звездой отпечатывается на сетчатке, мерзко слепя воспаленные от слез глаза. Маленькая кухня погружена в бледное, желтое свечение лампочки, обманчиво теплое и уютное.
— Угостишь сигареткой? — обращается Кэсси к Дэну.
Тот протягивает ей пачку и подносит зажигалку.
Я с большим усилием заканчиваю трапезу, параллельно наблюдая за развернувшейся сценой, и отодвигаю пустой контейнер, сосредотачивая внимание на вине.
— Будешь? — любезно предлагает парень, видя мой интерес.
— Нет, — отрицательно качаю головой. — Не курю.
— От одной ничего не случится, — усмехается он подначивая.
— Да не буду я! — раздраженно огрызаюсь. — Ассоциации негативные, — добавляю, смягчив тон.
Дэн смущенно прокашливается и закуривает сам. Кухня окутана серой дымкой, в смеси с желтым светом окружающей меня мутной грязной пеленой. Атмосфера давящая и траурная. Траур не только по моим родителям. По нашим жизням, разительно не сходящимися тупой реальностью с мечтами в голове.
Кэсси тянется к вину левой рукой, чуть неестественно изворачивается и сдавленно шипит. Я настораживаюсь, с вопросом глядя на нее.
— Все в порядке, — машет она. Сизый дым сигареты взвивается от резкого движения.
— Не ври, — откидываюсь на спинку стула, хмуря брови. — Что случилось?
Вижу по ее лицу — попала в цель. Нащупала нечто, о чем не знаю. Судя по реакции Дэна, он в курсе.
— Кэсси, мы же подруги, — упрек звучит в голосе помимо моей воли.
Она рваным, злым жестом тушит окурок в пепельнице, сминая с неприкрытой яростью, делает несколько щедрых глотков вина и расстегивает пару верхних пуговиц рубашки. Хлопковая ткань в клетку чуть распахивается, и я обмираю. Мне видна только часть, которой достаточно, чтобы по спине пробежал холодок ужаса. Широкая розовая полоска шрама начинается над грудью, уходя ниже, частично скрываемая одеждой. Рубец блестит, слишком сильно выделяясь на коже. По краям видны следы от проколов. Шрам так напоминает мой, с которого швы пока не сняты. Дэн злобно рычит, напрягается и, дергаясь, отворачивается к окну, да так, что стул под ним жалобно скрипит.
— Швы недавно сняли, — подтверждает мои догадки Кэсси и застегивает одежду. — Только не спрашивай. Не хочу сейчас об этом.
В голове роятся догадки, а в чувствах — смесь страха и паники. Как это вышло? Кто виноват?
— Можно я поживу у тебя? — спрашивает подруга, и мой уставший мозг складывает два и два.
— Конечно, — киваю, слишком активно начиная налегать на алкоголь.
На душе становится паршиво. Огромная черная дыра разрастается в груди, поглощая меня, оставляя бесконечное ощущение тоски, смерти и пустоты.
Спонтанная посиделка затягивается до глубокой ночи. Мы приговариваем несколько бутылок вина, хмелея все сильнее. Разговоры о жизни и пространных, порой философских вещах занимают пьяную беседу с предрассветными, холодными сумерками, пробирающимися внутрь сквозь ледяную гладь окна. Я стою возле него, пустым взглядом смотря на рваный узор горизонта большого города.
«Как мне дальше жить?»
Алкоголь в крови не способствует здравомыслию и позитиву. Дэн удрученно молчит, пялясь в одну точку на стене. Страшно представить, что в его мыслях, сколько невысказанной боли он носит в себе. Кэсси, пошатываясь, встает и подходит ближе. Берет за руку, по-дружески гладя ладонь.
— Ты сильная, ты справишься, — звучит от нее как приговор.
— Какой в этом смысл? — обреченно выдыхаю в ответ. — Какой смысл мне просыпаться утром? Для чего? Для кого?
Отпрянув в сторону, гляжу на печальное лицо подруги. Она криво улыбается и утешительно сжимает мою руку.
— Потому что ты всегда вставала и шла дальше, — звучит сначала ободряюще. — Потому что вариантов у тебя нет. Ты либо тащишь на себе эту жизнь, либо… — она прикусывает губу, умолкая.
По моим щекам бегут непрошенные слезы. Обещала себе не плакать, но не могу сдержаться. Слишком давит мучительная реальность. Кэсси обнимает меня в попытке утешить. А я понимаю: вариантов и правда у меня нет.
***
— Официантка с тебя глаз не спускает. Я бы на твоем месте поинтересовался укромными местами в этом заведении.
— Самаэль! — мама хмурит брови, осуждающе зыркая на отца.
— Лилит, — непоколебимо парирует отец, лукаво щурится и продолжает, — только не говори, что ты не заметила.
Мама недовольно пыхтит, начиная слишком активно жевать свой салат.
Отец поставил ладонь сбоку от лица, шуточно прячась от мамы.
— Ревнует.
— Ничего подобного, — она напустила на себя непринужденный вид, стискивая в руке вилку.
По какой-то неведомой мне пока причине мама весь вечер была на взводе. Одергивала отца, сосредоточенно слушала его слова с тревожностью во взгляде, шутила меньше обычного. Будто ждала подвоха или неприятного разговора, о котором заранее знала.
— Ты его очень опекаешь порой, — отец задумчиво крутит в руке бокал. — Люцифер больше не маленький мальчик, которому ты дула на коленки, когда он их разбивал.
— Он мой сын! — нервно и дергано, голосом, излучающим претензию.
Сегодня явно что-то было не так. Я не гнал коней, не требовал сиюминутных пояснений. Ждал. Отец все скажет, когда придет время.
— Мой тоже, Лилит, — отец сжимает губы в тонкую полоску. — Но он к тому же мужчина. Однажды у него будет своя семья, ответственность, и ему придется научиться принимать решения. Пусть и не самые приятные.
— Вы сегодня сама загадка, — кинул шутку в попытке разрядить обстановку.
— Давайте по существу, — отец становится серьезным, а значит разговор близится к сути. — Твой Свободный год подошел к концу. Что планируешь дальше?
После окончания школы я решил взять перерыв, целиком и полностью одобренный родителями. Необходимости в спешке не было. «Важно дать себе время все обдумать в выборе своего жизненного пути», — сказал тогда отец, одобряя мой выбор.
— Есть на примете специальность и университет, — окидываю взглядом родителей. — Университет Южного Иллинойса в Эдвардсвилле. Бизнес и менеджмент, — отец кивнул, не мешая моему ходу мысли. — Есть несколько идей на будущее.
Мечтой называть свои планы я считал неправильным. Мечтатели строят воздушные замки. Целеустремленные люди трансформируют мечту в план действий, прикладывают усилия и добиваются. Работают над собой, над своей жизнью, берут быка за рога и задают вектор. Так меня учили родители.
За прошедший год я почувствовал себя куда свободнее, чем многие мои одноклассники, торопящиеся запрыгнуть в поезд под названием «Жизнь». Пока они готовились к экзаменам, недосыпая, недоедая и волнуясь, я устроился на работу в автомастерскую, просматривал ближайшие университеты, анализировал, размышлял.
— Не хочется бросать работу в автомастерской. Мне нравится возиться с инструментами, — признался с долей сожаления. — Думаю, смогу найти похожую рядом с университетом, чтобы оплачивать свою учебу.
Мама выжидательно посмотрела на отца и отложила приборы, теряя интерес к еде.
