Вот как? - гестаповец удивился. - То вы убеждаете меня в ее виновности, то вот так запросто отпускаете потенциальную убийцу?
- Если все так сложно с ней, то у нас нет прямых улик и даже орудия убийства. Только косвенные доказательства и наши предположения. Я говорю прямо.
- А вы , простите, надеялись на мои методы дознания?
- Грешен, немного расслабился. Думал, что Гюнтер добудет признание. Иногда хочется облегчить свою работу.
- Герр Шульц, - Зайберт подошел к столу и оперся на него руками, - а вы точно уверены, что эти смерти дело ее рук?
- Это самое вероятное. Вам не кажется эта история о неудавшейся измене притянутой за уши?
- Мне, конечно, несколько досадно слышать, что женщина арийского происхождения готова была изменить мужу, но жизненный опыт подсказывает, что это вполне возможно. И хотя бы не с местным отребьем, а с германским солдатом. И потом: если он хорошо играл в бильярд, то ей трудно было устоять, - гестаповец даже в этой ситуации нашел повод для насмешки.
- Скажите честно, вы просто не хотите верить, что убийца один из нас?
- Я? Вовсе нет, герр Шульц. Я прекрасно понимаю, что среди нас, немцев, и других родственных народов тоже есть люди с нестабильной психикой и отклонениями. Это неприятно, но это имеет место быть, однако Хельга все же вряд ли годится на эту роль. И еще: убитый польский пожарный.
- Это отвлекавшее нас совпадение, причем не стопроцентное, там повреждения тела сильно отличаются от последующих.
- В принципе, герр Шульц, если она убивала наших солдат, то я готов отдать приказ Гюнтеру, но от вас попрошу в таком случае письменный запрос на проведение дознания. Любого другого я и без запроса допрошу, но с ней только вот так.
Сыщик задумался: его полномочий хватало, чтобы запрашивать подобное, но если верить Зайберту, то Хельга не просто медицинский работник, и если он ошибается, то неприятности будут очень ощутимыми. Ему, конечно, плевать на карьеру, он вообще в отставке, но последствия могут затронуть и сына.
- Герр Зайберт, дайте мне сутки: я проведу обыск у нее в госпитале, опрошу хозяйку комнаты, которую она сняла, проверю журнал КПП госпиталя.
- То есть мне нужно сутки продержать ее здесь без предъявления обвинения?
- Да, - Шульц хрустнул пальцами. - Именно так. В конце концов это ваша территория, и вы здесь царь и бог.
- Скажите, а вам, правда, нравятся наши методы работы?
- Не понял вопроса.
- Ну, я , так понимаю, что вы в своих операциях не имели такой свободы действий.
- Верно.
- Но хочу заметить: не всегда признания, полученные после наших допросов, хм, искренние. Некоторые люди просто пытаются , как бы сказать, прекратить процесс. Вы понимаете о чем я?
Шульц понимал: под пытками человек готов оговорить себя, лишь бы закончить мучения. Он не был сторонником таких методов, но они сильно упрощали получение признания и ускоряли сбор доказательной базы. Если человек своими руками подписывает документ, в котором соглашается с обвинением, то сбор доказательств становится всего лишь формальностью. Но гестаповец был прав, что такой метод получения признания чреват самооговором, а для него важно все же докопаться до истины, а не получить в личном деле отметку об очередном раскрытом преступлении.
- Конечно, понимаю. Но мои действия потребуют времени.
- У вас оно есть, - спокойно заметил гестаповец. - Или вы куда-то торопитесь?
- В принципе нет, но, скажу честно, я уже начинаю скучать по Берлину. Жизнь здесь сильно отличается от того, к чему я привык.
- Согласен, этот городок сер и скучен, - Зайберт улыбнулся, - иногда я думаю о нем, как о болоте.
- Итак, на чем мы тогда остановимся с Хельгой?
- Я предлагаю вам провести весь комплекс необходимых мероприятий: обыски, допросы. На это время я приставлю к ней человека. Под арест брать считаю пока преждевременно. Сбежать она явно не сможет, а терзать ее арестом не хочется.
- Только честно, герр Зайберт, вы не согласны с тем, что она может быть убийцей?
- Убийцей может быть любой человек, - неожиданно серьезно ответил гестаповец, - а Хельга - личность своеобразная, она способна принимать жесткие решения, на мой взгляд, это вполне возможно, да и в совпадения я не очень верю. Однако, рисковать не хочу. Будь она местной или хотя бы фольксдойче — рискнул бы, но гражданство Норвегии и статус ее отца в обществе накладывают на нас ощутимые ограничения.
- Знаете, в нескольких своих делах мне приходилось сталкиваться с подозреваемыми из верхушки нашей политики и экономики, - сказал сыщик, - но мое начальство никогда не ставило палки в колеса. Правосудие прежде всего, несмотря на статус. Это одна из главных причин, почему я вступил в партию. Перед законами Рейха все равны и преступление не скрыть высоким положением.
- Еще раз повторяю, Хельгой мы имеем дело не только с нашими властями, но и с Норвегией. Симпатии населения Норвегии нам очень важны. Так что придется действовать аккуратно, - и внезапно Зайберт рассмеялся, - а ведь у нее и правда потрясающий удар, я даже как-то и не задумывался, что она может сделать с человеческим телом, пока вы не обратили на это внимание. Плюс, знание анатомии. Жаль будет потерять такого соперника, если вы окажетесь правы. Придется учить Барта.
Шульц подумал о том, что не очень-то рад итогам разговора: статус Хельги усложнял расследование, но у него было несколько старых трюков, которыми он еще не пользовался, так что дамочку ожидают сюрпризы. Поймать на несоответствии, создать нервную обстановку — он вполне справится с этой задачей. И торопиться ему не нужно: доказать ее причастность к убийствам без признания будет даже интересно. По поводу возвращения домой он не лукавил: ему и правда надоел этот городок, в котором его работа свелась к маршруту гостиница-комендатура-клуб-гостиница, с редкими вылазками в другие места. Но он здесь не с туристической поездкой, так что жаловаться нечего.
- Ну, раз мы решили действовать таким образом, то пойду я к Барту, поедем проводить обыск в ее жилье.
- Я понял, герр Шульц, сейчас выпишу ордер.
- Звонить Нотхакеру не станете?
- Он уже звонил сам перед вашим приходом. Волновался по поводу отчета. Но там все не идеально, но не угрожающе: хищения медикаментов были, но не масштабные. Так что Доброжельский сэкономил нам время, пристрелив воровку. Да и мои информаторы не доносили о массовой торговле лекарствами из госпиталя на рынке. Хоть в этом вопросе все более-менее.
- Знаете, Зайберт, я подумал о том, каково нашим солдатам в частях, которые расквартированы в Советах. Если здесь все не очень спокойно, то там...
- Там идет война. Не хуже, чем на фронте, а может, даже и страшнее. Ведь на фронте четко понятно, где враг, а в занятых поселениях днем он может быть крестьянин, а ночью кровавый бандит. Днем улыбается и жмет руку, а ночью режет тебе горло. Большевики промыли им головы крепко, но, ничего, некоторое время, немного воспитательных мер, и они поймут, что шутить с нами нельзя. Подчинение будет равно выживанию, а кто с этим не согласен, тот просто прекратит свое существование. Мы принесли им свободу от колхозов, а они ответили убийствами и нападениями. Я там был, видел собственными глазами, что вытворяют эти недочеловеки.
- Как-нибудь расскажете, герр зайберт.
- Конечно. Это заставляет по-иному смотреть на войну, которую мы ведем. Она отличается от всего того, что мы знаем из истории, а вы вот видели лично во Франции. Война на Востоке это сражение за будущее нашей расы. Не только немцев. Мы делаем великое дело, взвалив на себя груз ответственности за всю Европу.
- Во Франции тоже было нелегко, - заметил сыщик. - Я ведь был там.
- Но вы воевали хоть и с врагом, но с врагом, черт возьми, культурным. С людьми воевали. А мы воюем с животными.
Шульц хмыкнул: нет, он, конечно, видел тогда французов и даже пару раз дрался с ними в окопах, но в основном он видел взрывы, взрывы и еще раз взрывы. Он воевал не с людьми, он воевал со снарядами, а людей практически не видел. Но это было его личное восприятие тех событий, и он не сомневался, что разные люди по разному ощущали себя на той войне. Но Зайберту это вряд ли будет интересно. У каждого своя война.
Когда он, словно вор, ковырял ножом нехитрый замок на двери Татьяны, то чувствовал себя несколько странно: ему приходилось совершать в жизни плохие вещи, но он никогда и ничего не украл, никогда не вламывался в чужое жилище, но иного выхода у него не оставалось. Он дождался, пока соседка уйдет на работу, даже проводил ее до калитки. Судя по ее поведению, она абсолютно не помнила, что произошло ночью, выглядела, конечно, немного смущенной и не выспавшейся, даже извинилась перед ними за свое стремительное опьянение, но глаз не отводила, когда интересовалась, где Косматкин умудрился поранить руку. Задавая этот вопрос, она смотрела ему в глаза, и он не мог прочитать в них хитрости. В них светилась скорее забота, забота без тени тревоги. Она явно не помнила, что произошло ночью. На мгновение ему даже показалось, что все его подозрения — бред собачий, однако замок поддался, и он зашел внутрь.
Мария отправилась к соседке-подружке, а из опыта таких ее визитов, он знал, что их встречи краткими не бывают. Сначала он тоже хотел бежать к Доброжельскому, но сперва все же решил удостовериться в своих догадках, а не причудилось ли ему с пьяных глаз.
Все в комнате было, как и ночью, только постель прикрыта цветным покрывалом. Сейчас он различил тонкий аромат цветочных духов и внимательно осмотрелся. Да, хаос здесь напоминал ему комнату родственницы, только у той все было в грязи и дерьме, а у Татьяны даже запаха пыли не было. Но болезнь может развиваться разными путями. Нет единого стандарта. Он подошел к кровати и аккуратно поднял покрывало, перевернул подушку и ничего не обнаружил. Неужели ему привиделось? Он начал сомневаться в своих способностях трезво оценивать ситуацию.
Косматкин заглянул под кровать и с удивлением отметил, что даже там не было и намека на пыль. Чистота. Чистый хаос. Как такое могло сочетаться, ему было непонятно, но он и не претендовал на звание лекаря человеческой души. Под кроватью нашлась деревянная коробка, простая, без украшений, которую он достал и открыл: внутри лежал штырь. Сделали его из трубки металлической койки, один конец облили резиной и плотно примотали ее к металлу красным шнурком, а острие было заострено и заточено. Получилось мини-копье или большое шило. Он взялся за рукоятку — вес совсем небольшой, но металл трубки прочный. Он внимательно осмотрел наконечник, но даже следов крови не обнаружил. Или их не осталось ночью, или она их стерла и убрала свое орудие в ящик. Но вряд ли там была кровь, иначе она бы не стала с таким участием спрашивать, откуда у него рана на руке.
Косматкин переживал, как бы внезапно не вернулась хозяйка дома: тогда ему придется объясняться, а она вполне может заподозрить его в воровстве. Но самое главное он уже нашел, поэтому положил штырь обратно в коробку, поднялся с пола и поправил покрывало. Вроде бы все вернул на места, хотя в таком беспорядке сложно понять, что было подвинуто недавно, но голова у его соседки скорее всего работает иначе, чем у обычных людей, так что она может и заметить следы проникновения.
Он закрыл дверь на замок, благо механизм был самый примитивный и ненадежный. Да и возрастом замок был не на много младше его самого.
Косматкин спустился к себе, сунул в карман пиджака деньги и папиросы, посмотрел на часы и решил, что стоит идти к Доброжельскому. Оттягивать нельзя — скоро Зайберт начнет расстреливать заложников, а настоящая убийца сейчас улыбается на фабрике и совсем не задумывается о последствиях тех дел, которые совершила. Отчасти ему было жаль даже убитых офицеров. Хоть они и немцы, хоть и враги, но ...С другой стороны, Татьяна делала и правильное дело — убивала фашистов. Вот только размен жизнями может стать очень дорогим. Он закрыл свою комнатку, прикрыл и входную дверь дома, закурил. Сейчас Доброжельский должен был быть в комендатуре, если только его не отправили в какое-нибудь село, но вряд ли немцы в эти дни станут устраивать реквизиции или сбор налогов. Все имеющиеся силы будут в городе, чтобы пресечь возможные попытки сопротивления.
Он вспомнил историю с заминированными красноармейцами путями. Тогда от его решения и решения Фридриха зависели детские жизни. Он пошел на риск, пошел, можно сказать, на предательство, но спас детей. Заодно , конечно, спас и множество немецких жизней, а потом эти спасенные убивали русских, но он не смог бы жить с осознанием того, что погибли дети, а сам он ничего не предпринял. Сейчас перед ним стоял примерно такой же выбор: или отправить на казнь одну женщину, или допустить смерть почти полсотни человек, а Зайберт пообещал и после первых расстрелов добавлять в свои ужасные списки новых жертв, так что на кону стояло очень многое.
Хотя все они были Косматкину чужими: и Татьяна, и поляки, его родина на Востоке, а местные не очень-то любили русских. Татьяна делала благое дело для его Родины, убивая хоть и по своим соображениям солдат врага, а заложники просто кормили оккупантов, работали на них и никак не приближали победу Красной Армии, скорее наоборот.
Но они люди, хоть и одураченные и запуганные, но люди, притом среди заложников много женщин и подростков, на этот раз Зайберт решил ударить побольнее. И совсем уж плохо с ним никто не обращался: он давно перестал реагировать на «большевика», а если и отвечал, то только с юмором. Для местных он тоже был скорее не русским, а тихим стариком-уборщиком с сильным акцентом, человеком , который никому не мешал. Он не доставлял проблем, был тихим городским элементом.
Такие мысли заставляли его идти к комендатуре очень медленно, он оттягивал разговор с Доброжельским. « А может как-то получится спасти всех? Ведь Татьяну надо лечить» - но это была совершенно идиотская мысль. Он прекрасно знал, как нацисты относятся к душевнобольным. Евреи, цыгане, психи, коммунисты. Вот о чьей судьбе можно было говорить однозначно, если они оказывались в руках айнзатцгрупп или местных отделов гестапо. Содержать душевнобольных Рейх не желал, так же как и не желал их лечить, ведь лечение было неэффективным.
Он подумал о том, что лучше бы вообще оставался в неведении. И зачем он не послушался Марию и потащил пьяную соседку домой? Зачем? Так бы и жил , не зная, что в комнате наверху обитает убийца. А что, если он ошибается, и Татьяна вообще не имеет никакого отношения к убийствам? Что если штырь этот злополучный для самообороны нужен? Она же бежала из родных мест, там местные после прихода Советов к ней отнеслись без особой жалости? Его самого грабили несколько раз, а Косматкин особой худобой не отличался: крепкий мужик, привыкший к физическим нагрузкам, но грабителей это ни разу не смутило. Нож, приставленный к горлу худосочным сопляком, вполне нивелировал их разницу в весе. А Татьяна еще и объективно была очень привлекательна, так что шансов привлечь к себе внимание подонков у нее было еще больше. А в военное время подонки активизировались, ведь контроль над ними ослабел, а местами вообще не осуществлялся. Да что говорить, если полицаи были наполовину укомплектованы уголовниками, многих из которых выпустили немцы.
- Если все так сложно с ней, то у нас нет прямых улик и даже орудия убийства. Только косвенные доказательства и наши предположения. Я говорю прямо.
- А вы , простите, надеялись на мои методы дознания?
- Грешен, немного расслабился. Думал, что Гюнтер добудет признание. Иногда хочется облегчить свою работу.
- Герр Шульц, - Зайберт подошел к столу и оперся на него руками, - а вы точно уверены, что эти смерти дело ее рук?
- Это самое вероятное. Вам не кажется эта история о неудавшейся измене притянутой за уши?
- Мне, конечно, несколько досадно слышать, что женщина арийского происхождения готова была изменить мужу, но жизненный опыт подсказывает, что это вполне возможно. И хотя бы не с местным отребьем, а с германским солдатом. И потом: если он хорошо играл в бильярд, то ей трудно было устоять, - гестаповец даже в этой ситуации нашел повод для насмешки.
- Скажите честно, вы просто не хотите верить, что убийца один из нас?
- Я? Вовсе нет, герр Шульц. Я прекрасно понимаю, что среди нас, немцев, и других родственных народов тоже есть люди с нестабильной психикой и отклонениями. Это неприятно, но это имеет место быть, однако Хельга все же вряд ли годится на эту роль. И еще: убитый польский пожарный.
- Это отвлекавшее нас совпадение, причем не стопроцентное, там повреждения тела сильно отличаются от последующих.
- В принципе, герр Шульц, если она убивала наших солдат, то я готов отдать приказ Гюнтеру, но от вас попрошу в таком случае письменный запрос на проведение дознания. Любого другого я и без запроса допрошу, но с ней только вот так.
Сыщик задумался: его полномочий хватало, чтобы запрашивать подобное, но если верить Зайберту, то Хельга не просто медицинский работник, и если он ошибается, то неприятности будут очень ощутимыми. Ему, конечно, плевать на карьеру, он вообще в отставке, но последствия могут затронуть и сына.
- Герр Зайберт, дайте мне сутки: я проведу обыск у нее в госпитале, опрошу хозяйку комнаты, которую она сняла, проверю журнал КПП госпиталя.
- То есть мне нужно сутки продержать ее здесь без предъявления обвинения?
- Да, - Шульц хрустнул пальцами. - Именно так. В конце концов это ваша территория, и вы здесь царь и бог.
- Скажите, а вам, правда, нравятся наши методы работы?
- Не понял вопроса.
- Ну, я , так понимаю, что вы в своих операциях не имели такой свободы действий.
- Верно.
- Но хочу заметить: не всегда признания, полученные после наших допросов, хм, искренние. Некоторые люди просто пытаются , как бы сказать, прекратить процесс. Вы понимаете о чем я?
Шульц понимал: под пытками человек готов оговорить себя, лишь бы закончить мучения. Он не был сторонником таких методов, но они сильно упрощали получение признания и ускоряли сбор доказательной базы. Если человек своими руками подписывает документ, в котором соглашается с обвинением, то сбор доказательств становится всего лишь формальностью. Но гестаповец был прав, что такой метод получения признания чреват самооговором, а для него важно все же докопаться до истины, а не получить в личном деле отметку об очередном раскрытом преступлении.
- Конечно, понимаю. Но мои действия потребуют времени.
- У вас оно есть, - спокойно заметил гестаповец. - Или вы куда-то торопитесь?
- В принципе нет, но, скажу честно, я уже начинаю скучать по Берлину. Жизнь здесь сильно отличается от того, к чему я привык.
- Согласен, этот городок сер и скучен, - Зайберт улыбнулся, - иногда я думаю о нем, как о болоте.
- Итак, на чем мы тогда остановимся с Хельгой?
- Я предлагаю вам провести весь комплекс необходимых мероприятий: обыски, допросы. На это время я приставлю к ней человека. Под арест брать считаю пока преждевременно. Сбежать она явно не сможет, а терзать ее арестом не хочется.
- Только честно, герр Зайберт, вы не согласны с тем, что она может быть убийцей?
- Убийцей может быть любой человек, - неожиданно серьезно ответил гестаповец, - а Хельга - личность своеобразная, она способна принимать жесткие решения, на мой взгляд, это вполне возможно, да и в совпадения я не очень верю. Однако, рисковать не хочу. Будь она местной или хотя бы фольксдойче — рискнул бы, но гражданство Норвегии и статус ее отца в обществе накладывают на нас ощутимые ограничения.
- Знаете, в нескольких своих делах мне приходилось сталкиваться с подозреваемыми из верхушки нашей политики и экономики, - сказал сыщик, - но мое начальство никогда не ставило палки в колеса. Правосудие прежде всего, несмотря на статус. Это одна из главных причин, почему я вступил в партию. Перед законами Рейха все равны и преступление не скрыть высоким положением.
- Еще раз повторяю, Хельгой мы имеем дело не только с нашими властями, но и с Норвегией. Симпатии населения Норвегии нам очень важны. Так что придется действовать аккуратно, - и внезапно Зайберт рассмеялся, - а ведь у нее и правда потрясающий удар, я даже как-то и не задумывался, что она может сделать с человеческим телом, пока вы не обратили на это внимание. Плюс, знание анатомии. Жаль будет потерять такого соперника, если вы окажетесь правы. Придется учить Барта.
Шульц подумал о том, что не очень-то рад итогам разговора: статус Хельги усложнял расследование, но у него было несколько старых трюков, которыми он еще не пользовался, так что дамочку ожидают сюрпризы. Поймать на несоответствии, создать нервную обстановку — он вполне справится с этой задачей. И торопиться ему не нужно: доказать ее причастность к убийствам без признания будет даже интересно. По поводу возвращения домой он не лукавил: ему и правда надоел этот городок, в котором его работа свелась к маршруту гостиница-комендатура-клуб-гостиница, с редкими вылазками в другие места. Но он здесь не с туристической поездкой, так что жаловаться нечего.
- Ну, раз мы решили действовать таким образом, то пойду я к Барту, поедем проводить обыск в ее жилье.
- Я понял, герр Шульц, сейчас выпишу ордер.
- Звонить Нотхакеру не станете?
- Он уже звонил сам перед вашим приходом. Волновался по поводу отчета. Но там все не идеально, но не угрожающе: хищения медикаментов были, но не масштабные. Так что Доброжельский сэкономил нам время, пристрелив воровку. Да и мои информаторы не доносили о массовой торговле лекарствами из госпиталя на рынке. Хоть в этом вопросе все более-менее.
- Знаете, Зайберт, я подумал о том, каково нашим солдатам в частях, которые расквартированы в Советах. Если здесь все не очень спокойно, то там...
- Там идет война. Не хуже, чем на фронте, а может, даже и страшнее. Ведь на фронте четко понятно, где враг, а в занятых поселениях днем он может быть крестьянин, а ночью кровавый бандит. Днем улыбается и жмет руку, а ночью режет тебе горло. Большевики промыли им головы крепко, но, ничего, некоторое время, немного воспитательных мер, и они поймут, что шутить с нами нельзя. Подчинение будет равно выживанию, а кто с этим не согласен, тот просто прекратит свое существование. Мы принесли им свободу от колхозов, а они ответили убийствами и нападениями. Я там был, видел собственными глазами, что вытворяют эти недочеловеки.
- Как-нибудь расскажете, герр зайберт.
- Конечно. Это заставляет по-иному смотреть на войну, которую мы ведем. Она отличается от всего того, что мы знаем из истории, а вы вот видели лично во Франции. Война на Востоке это сражение за будущее нашей расы. Не только немцев. Мы делаем великое дело, взвалив на себя груз ответственности за всю Европу.
- Во Франции тоже было нелегко, - заметил сыщик. - Я ведь был там.
- Но вы воевали хоть и с врагом, но с врагом, черт возьми, культурным. С людьми воевали. А мы воюем с животными.
Шульц хмыкнул: нет, он, конечно, видел тогда французов и даже пару раз дрался с ними в окопах, но в основном он видел взрывы, взрывы и еще раз взрывы. Он воевал не с людьми, он воевал со снарядами, а людей практически не видел. Но это было его личное восприятие тех событий, и он не сомневался, что разные люди по разному ощущали себя на той войне. Но Зайберту это вряд ли будет интересно. У каждого своя война.
Глава 29
Когда он, словно вор, ковырял ножом нехитрый замок на двери Татьяны, то чувствовал себя несколько странно: ему приходилось совершать в жизни плохие вещи, но он никогда и ничего не украл, никогда не вламывался в чужое жилище, но иного выхода у него не оставалось. Он дождался, пока соседка уйдет на работу, даже проводил ее до калитки. Судя по ее поведению, она абсолютно не помнила, что произошло ночью, выглядела, конечно, немного смущенной и не выспавшейся, даже извинилась перед ними за свое стремительное опьянение, но глаз не отводила, когда интересовалась, где Косматкин умудрился поранить руку. Задавая этот вопрос, она смотрела ему в глаза, и он не мог прочитать в них хитрости. В них светилась скорее забота, забота без тени тревоги. Она явно не помнила, что произошло ночью. На мгновение ему даже показалось, что все его подозрения — бред собачий, однако замок поддался, и он зашел внутрь.
Мария отправилась к соседке-подружке, а из опыта таких ее визитов, он знал, что их встречи краткими не бывают. Сначала он тоже хотел бежать к Доброжельскому, но сперва все же решил удостовериться в своих догадках, а не причудилось ли ему с пьяных глаз.
Все в комнате было, как и ночью, только постель прикрыта цветным покрывалом. Сейчас он различил тонкий аромат цветочных духов и внимательно осмотрелся. Да, хаос здесь напоминал ему комнату родственницы, только у той все было в грязи и дерьме, а у Татьяны даже запаха пыли не было. Но болезнь может развиваться разными путями. Нет единого стандарта. Он подошел к кровати и аккуратно поднял покрывало, перевернул подушку и ничего не обнаружил. Неужели ему привиделось? Он начал сомневаться в своих способностях трезво оценивать ситуацию.
Косматкин заглянул под кровать и с удивлением отметил, что даже там не было и намека на пыль. Чистота. Чистый хаос. Как такое могло сочетаться, ему было непонятно, но он и не претендовал на звание лекаря человеческой души. Под кроватью нашлась деревянная коробка, простая, без украшений, которую он достал и открыл: внутри лежал штырь. Сделали его из трубки металлической койки, один конец облили резиной и плотно примотали ее к металлу красным шнурком, а острие было заострено и заточено. Получилось мини-копье или большое шило. Он взялся за рукоятку — вес совсем небольшой, но металл трубки прочный. Он внимательно осмотрел наконечник, но даже следов крови не обнаружил. Или их не осталось ночью, или она их стерла и убрала свое орудие в ящик. Но вряд ли там была кровь, иначе она бы не стала с таким участием спрашивать, откуда у него рана на руке.
Косматкин переживал, как бы внезапно не вернулась хозяйка дома: тогда ему придется объясняться, а она вполне может заподозрить его в воровстве. Но самое главное он уже нашел, поэтому положил штырь обратно в коробку, поднялся с пола и поправил покрывало. Вроде бы все вернул на места, хотя в таком беспорядке сложно понять, что было подвинуто недавно, но голова у его соседки скорее всего работает иначе, чем у обычных людей, так что она может и заметить следы проникновения.
Он закрыл дверь на замок, благо механизм был самый примитивный и ненадежный. Да и возрастом замок был не на много младше его самого.
Косматкин спустился к себе, сунул в карман пиджака деньги и папиросы, посмотрел на часы и решил, что стоит идти к Доброжельскому. Оттягивать нельзя — скоро Зайберт начнет расстреливать заложников, а настоящая убийца сейчас улыбается на фабрике и совсем не задумывается о последствиях тех дел, которые совершила. Отчасти ему было жаль даже убитых офицеров. Хоть они и немцы, хоть и враги, но ...С другой стороны, Татьяна делала и правильное дело — убивала фашистов. Вот только размен жизнями может стать очень дорогим. Он закрыл свою комнатку, прикрыл и входную дверь дома, закурил. Сейчас Доброжельский должен был быть в комендатуре, если только его не отправили в какое-нибудь село, но вряд ли немцы в эти дни станут устраивать реквизиции или сбор налогов. Все имеющиеся силы будут в городе, чтобы пресечь возможные попытки сопротивления.
Он вспомнил историю с заминированными красноармейцами путями. Тогда от его решения и решения Фридриха зависели детские жизни. Он пошел на риск, пошел, можно сказать, на предательство, но спас детей. Заодно , конечно, спас и множество немецких жизней, а потом эти спасенные убивали русских, но он не смог бы жить с осознанием того, что погибли дети, а сам он ничего не предпринял. Сейчас перед ним стоял примерно такой же выбор: или отправить на казнь одну женщину, или допустить смерть почти полсотни человек, а Зайберт пообещал и после первых расстрелов добавлять в свои ужасные списки новых жертв, так что на кону стояло очень многое.
Хотя все они были Косматкину чужими: и Татьяна, и поляки, его родина на Востоке, а местные не очень-то любили русских. Татьяна делала благое дело для его Родины, убивая хоть и по своим соображениям солдат врага, а заложники просто кормили оккупантов, работали на них и никак не приближали победу Красной Армии, скорее наоборот.
Но они люди, хоть и одураченные и запуганные, но люди, притом среди заложников много женщин и подростков, на этот раз Зайберт решил ударить побольнее. И совсем уж плохо с ним никто не обращался: он давно перестал реагировать на «большевика», а если и отвечал, то только с юмором. Для местных он тоже был скорее не русским, а тихим стариком-уборщиком с сильным акцентом, человеком , который никому не мешал. Он не доставлял проблем, был тихим городским элементом.
Такие мысли заставляли его идти к комендатуре очень медленно, он оттягивал разговор с Доброжельским. « А может как-то получится спасти всех? Ведь Татьяну надо лечить» - но это была совершенно идиотская мысль. Он прекрасно знал, как нацисты относятся к душевнобольным. Евреи, цыгане, психи, коммунисты. Вот о чьей судьбе можно было говорить однозначно, если они оказывались в руках айнзатцгрупп или местных отделов гестапо. Содержать душевнобольных Рейх не желал, так же как и не желал их лечить, ведь лечение было неэффективным.
Он подумал о том, что лучше бы вообще оставался в неведении. И зачем он не послушался Марию и потащил пьяную соседку домой? Зачем? Так бы и жил , не зная, что в комнате наверху обитает убийца. А что, если он ошибается, и Татьяна вообще не имеет никакого отношения к убийствам? Что если штырь этот злополучный для самообороны нужен? Она же бежала из родных мест, там местные после прихода Советов к ней отнеслись без особой жалости? Его самого грабили несколько раз, а Косматкин особой худобой не отличался: крепкий мужик, привыкший к физическим нагрузкам, но грабителей это ни разу не смутило. Нож, приставленный к горлу худосочным сопляком, вполне нивелировал их разницу в весе. А Татьяна еще и объективно была очень привлекательна, так что шансов привлечь к себе внимание подонков у нее было еще больше. А в военное время подонки активизировались, ведь контроль над ними ослабел, а местами вообще не осуществлялся. Да что говорить, если полицаи были наполовину укомплектованы уголовниками, многих из которых выпустили немцы.
