Лицо его было гладким, без единой морщины, и в этой гладкости читалось что-то неестественное, словно он законсервировал себя магией, остановив время на том моменте, когда счёл себя достаточно красивым.
— Нарак, — прочитал он по свитку, который держал в руках. — Бывший чемпион. Пятьдесят три победы на родной арене, тридцать две из них с использованием магии. Побег с родины пять лет назад. Скитания по мирам. Арест за покушение на аристократ - губернатора в нашем мире. Приговор — арена. И вчера... — он поднял бровь, — вчера ты убил Крак-Тора. Интересно.
— Я не убивал, — поправил Нарак. — Я его превратил. Это разные вещи.
— Для меня — нет, — отрезал хозяин. — Для меня важно только одно: ты умеешь побеждать. А побеждать здесь умеют немногие. Поэтому ты будешь тренироваться в отряде «Красных Псов». Это лучший отряд. Если выживешь в первых трёх боях, то получишь право на личный кристалл. Если нет, значит, не получишь.
— Великодушно, — кивнул Нарак. — А могу я вместо боя получить право на спокойную жизнь где-нибудь в тихом уголке этого гостеприимного мира?
Хозяин усмехнулся. Усмешка его была такой же гладкой, как лицо, — никаких эмоций, только обозначение.
— Можешь. Но для этого тебе нужно выиграть сто боёв. После сотой победы ты получаешь свободу. Крак-Тор, кстати, выиграл пятьдесят семь. Так что... работай, поэт.
— Сто, — повторил Нарак, и в голосе его не было ни отчаяния, ни надежды, только констатация факта. — Сто раз выйти на песок, сто раз убить или быть убитым. Прекрасная арифметика.
— Это жизнь, — пожал плечами хозяин. — Или смерть. Выбирай.
— Я уже выбрал, — сказал Нарак. — Я выбрал не умирать сегодня. Остальное, как получится.
Его вывели из покоев хозяина и повели через внутренний двор к строению, над которым развевалось знамя с изображением красной собачьей морды. «Красные Псы». Звучало достаточно пафосно, чтобы внушать ужас врагам и гордость бойцам. Впрочем, Нарак давно уже не испытывал гордости ни за что, кроме удачно найденной рифмы.
Внутри тренировочного зала было жарко и шумно. Десятка два существ разных рас отрабатывали удары на манекенах, фехтовали друг с другом, метали ножи в мишени. Воздух был насыщен запахом пота, металла и магии, той особой, боевой магии, которая пахнет озоном и горелой плотью одновременно.
Инструктор, огромный торг с кристаллом во лбу, оглядел Нарака с ног до головы и хмыкнул.
— Тощий. Щуплый. Чешуя тонкая. Долго не протянешь.
— Я тоже рад познакомиться, — ответил Нарак. — А где тут у вас раздевалка для новеньких?
Торг оскалился, наверное, это должна была быть улыбка.
— Остроумный. Посмотрим, как ты заговоришь после первой тренировки. Становись в строй, Поэт. Сегодня у нас работа с кристаллами ближнего боя. Надеюсь, ты хоть что-то умеешь, кроме как превращать существ в садовые растения.
— Я превращаю не в растения, — поправил Нарак, занимая место в строю. — Я превращаю в то, что им действительно идёт. Крак-Тору, например, очень шли щупальца. Придавали его облику загадочность.
Несколько бойцов хмыкнули. Кто-то даже усмехнулся. Торг нахмурился, но промолчал. В этом мире, как быстро понял Нарак, юмор ценился не меньше, чем боевые навыки. Возможно, потому что здесь, на грани смерти, умение рассмешить было почти таким же редким даром, как умение выжить.
Тренировка длилась до вечера. Нарак работал на пределе сил, вспоминая то, что знал когда-то, и учась тому, чего не знал никогда. Кристаллы здесь использовали иначе, чем в его родном мире: их вставляли не только в оружие, но и в доспехи, и прямо в тело, создавая своеобразные магические татуировки, усиливающие природные способности. Это было эффективно. И это было уродливо. Каждый кристалл, вживлённый в плоть, казался Нараку надругательством над естественной красотой тела, над той гармонией, которую природа создавала миллионы лет эволюции.
— Не нравится? — спросил его вечером один из бойцов, молодое существо с кристаллами на висках, от которых к глазам тянулись тонкие светящиеся нити. — Мне тоже не нравилось поначалу. А потом привык. Здесь быстро привыкаешь ко всему.
— Я не хочу привыкать, — ответил Нарак. — Я хочу выжить и уйти. Привычка — это первый шаг к тому, чтобы считать это место своим домом.
— А разве не так? — удивился боец. — Где ты, там и дом. Так говорят мудрецы.
— Мудрецы говорят много глупостей, — отрезал Нарак. — Особенно когда пытаются оправдать собственное бессилие.
Боец пожал плечами и отошёл. А Нарак остался сидеть на скамье, глядя, как в высокие окна зала вливаются сумерки, окрашивая всё вокруг в сине-фиолетовые тона. Он думал о том, что сутки, проведённые здесь, показались ему длиннее, чем целый год скитаний по мирам. И о том, что впереди у него, возможно, девяносто девять таких же суток. А может, и меньше. Может, завтрашний бой станет последним, и тогда все эти размышления о судьбе и привычке потеряют всякий смысл.
Но где-то глубоко внутри, под чешуёй, под усталостью, под цинизмом, теплился крошечный огонёк, тот самый, что заставлял его когда-то становиться чемпионом, потом бежать от славы, потом скитаться по мирам, а теперь, снова выходить на песок. Огонёк этот назывался жизнью. И пока он горел, Нарак знал: он будет драться. Будет превращать. Будет искать рифмы даже в крови и песке. Потому что именно это и значит быть собой. Даже если это «собой» сейчас находится в казарме для гладиаторов, в чужом мире, без надежды на свободу и без права на покой.
Это было на исходе седьмого часа после заката, когда масляные лампы в казарме уже начинали коптить, а воздух становился таким густым от пота, прелой соломы и застарелой боли, что его можно было резать ножом. Корр сидел на своём месте, у стены, где камень был чуть теплее от проходящей где-то глубоко внизу трубы с горячей водой, — и чистил клинок. Движения его были медленными, почти сонными, но всякий, кто знал его хотя бы день, понимал: в этой медлительности нет ни капли расслабленности. Просто зверь, который давно усвоил: спешка отнимает силы, а силы здесь была единственной валютой, которая ещё имеет хождение.
Эцурей. Вожак. Так его называли уже третий год, хотя сам он предпочитал думать о себе иначе. Корр, просто Корр, без титулов. Два метра ростом, сто сорок килограммов мышц, костей и шерсти, покрывающей тело плотным коричневатым мехом, который к зиме становился гуще, а к лету выгорал до желтизны на плечах и загривке. Рога: два витых отростка, расходящихся от висков, он спиливал сам, ножом, чтобы не цепляться за низкие притолоки и чтобы в бою не давать лишней опоры противнику. Копыта на ногах он подковывал самодельными металлическими накладками, здесь, в казарме, был мастер, который делал это за еду, но Корр привык всё делать сам. Привычка, оставшаяся из тех времён, когда он ещё был свободным и пас стада на восточных склонах, где трава по пояс и ветер пахнет солью с моря.
Те времена кончились семь лет назад. Семь лет, три месяца и, кажется, двенадцать дней. Он не считал, но как-то само считалось, помимо воли.
В казарме было тихо. Не той тишиной, которая бывает от покоя, а той, когда все устали настолько, что даже дышат через раз. Кто-то спал, разметавшись на соломенных тюфяках. Кто-то тихо переговаривался в углу. Кто-то, как Корр, занимался своим делом, не мешая другим и не привлекая внимания.
Новенький сидел у противоположной стены, спиной к камню, обхватив колени руками. Чешуя его тускло поблескивала в свете ламп: мелкая, частая, с зеленоватым отливом.Шауглиш. Корр видел таких раньше, в других мирах, на других аренах. Обычно они были быстры, но хрупки, их тонкая чешуя защищает хуже, чем шкура или мех, а кости у них тоньше, чем у других. Этот, впрочем, отличался от прочих. Не внешне, внешне как раз ничего примечательного, а взглядом. Смотрел не так, как смотрят обречённые. Смотрел так, словно всё происходящее вокруг было для него лишь спектаклем, в котором он по недоразумению оказался на сцене.
Корр провёл тряпкой по клинку, проверяя остроту большим пальцем. Хорошо. Можно было отложить нож, но он не откладывал. Руки должны быть заняты, когда в голову лезут мысли. Иначе мысли начинают брать верх, а этого Корр не любил.
— Слышь, шауглиш, — подал голос Хетайя, торг, лежавший на нарах в трёх шагах от новенького. — Ты чего сидишь, как девка? Иди к нам. Или боишься, что съедим?
Торг был глуповат, все торги глуповаты, это их природа, но вреда в нём было не больше, чем в телёнке. Просто хотел привлечь внимание, почувствовать себя старшим. Корр знал эту манеру: новенькие всегда вызывают у остальных смесь любопытства и желания утвердиться за их счёт.
Новенький поднял голову. В свете ламп блеснули глаза: красные, с вертикальным зрачком, совсем как у кошек, которых Корр видел в детстве.
— Боюсь, — сказал он спокойно. — Но не вас. Себя боюсь. Вдруг понравится здесь настолько, что захочется остаться навсегда.
Торг замер, переваривая сказанное. Потом хмыкнул, не зная, смеяться или обижаться.
— Шутишь, что ли? — спросил он наконец.
— Стараюсь, — ответил новенький. — Шутка, единственное оружие, которое у меня ещё не отобрали. Входной досмотр, знаеim ли, был весьма тщательным.
Кто-то из спящих заворочался, кто-то приподнялся на локте. В казарме вообще редко кто-то спал всю ночь по-настоящему, так, дремали вполглаза, готовые в любой момент вскочить по тревоге или по нужде. Сейчас несколько гладиаторов явно прислушивались к разговору.
Корр продолжал чистить клинок, но краем глаза следил за новеньким. Тот говорил не так, как говорят здесь. Слишком правильно. Слишком... как бы это назвать? Корр вспомнил слово, которое слышал давно, ещё в детстве, от старика, учившего его пасти стада: «книжно». Старик говорил: «Книжные слова — это как чужая шерсть, к своей не приживаются». Но у этого ящера чужая шерсть приживалась как-то очень естественно.
— Ты поэт, что ли? — спросил кто-то из угла. Корр не видел кто, но голос узнал — Ирк, круханиец, один из самых опасных в отряде, если, конечно, круханийцы вообще могут быть опасными в обычном смысле. Они все немного не от мира сего.
— Был когда-то, — кивнул новенький. — Теперь, видимо, снова гладиатор. Эволюция, так сказать, вспять.
— Чего? — не понял торг.
— Бывают эволюции вперёд, от простого к сложному. А бывают назад, когда сложное становится простым. Я вот из поэтов в гладиаторы. А ты?
Хорайя задумался. Думал он медленно, и видно было, как под толстой шкурой перекатываются тяжёлые, неповоротливые мысли.
— Я всегда был гладиатором, — сказал он наконец. — Родился в рабстве, в рабстве и помру.
— Не факт, — отозвался новенький. — Помереть можно по-разному. Можно рабом, можно свободным. Даже если цепь на шее, в голове она не обязана быть.
Наступила тишина. Корр отложил клинок и посмотрел на новенького в упор. Тот встретил взгляд спокойно, не отвёл глаз, не занервничал. Интересно. Очень интересно! Мало, кто выдерживал взгляд Корра дольше пары секунд. Этот же смотрел так, словно оценивал не хуже, чем его самого оценивали.
— Ты о чём это? — спросил Корр. Голос его прозвучал низко, раскатисто, как дальний гром.
— О свободе, — просто ответил новенький. — О том, что её можно носить в себе, даже когда вокруг стены. О том, что цепь на шее — это ещё не всё. Есть цепи потяжелее. Например, привычка считать себя рабом. Или вера в то, что хозяева на самом деле сильнее тебя.
— Хозяева сильнее, — подал голос кто-то из темноты. — У них кристаллы, у них магия, у них стены и стража. А у нас что? Шкуры да руки.
— У нас руки, — кивнул новенький. — И головы. И то, что мы умеем делать этими руками и головами. Кристаллы — это всего лишь камни. Магия — всего лишь сила, которую кто-то вложил в эти камни. А стены... стены рушатся, если достаточно долго бить в одно место.
— Ты предлагаешь бунт? — напрягся Ирк. В голосе его появились металлические нотки. Круханийцы не любят, когда кто-то предлагает идеи. Они любят, когда есть приказ и есть его выполнение. Всё остальное для них лишний шум.
— Я предлагаю подумать, — поправил новенький. — Просто подумать. Бунт — это действие. А действию должна предшествовать мысль. Иначе это не бунт, а суета.
Корр смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. То ли раздражение, то ли любопытство, то ли давно забытое чувство, которое он испытывал в детстве, когда старик рассказывал ему о звёздах и о том, что где-то там, за облаками, есть миры, где нет ни хозяев, ни рабов, ни арен, ни кристаллов. Только трава, ветер и свобода.
— Ты много говоришь, шауглиш, — сказал Корр. — А что ты делал там, откуда пришёл? Тоже говорил?
— Тоже говорил, — усмехнулся новенький. — И делал. Был чемпионом. Пятьдесят три победы на арене, тридцать две из них были магические. Потом понял, что это не моё, и ушёл. Скитался по мирам, сочинял стихи. Пока не попал сюда.
— Чемпион и ушёл? — недоверчиво переспросил Хорайя. — Врёшь.
— Зачем мне врать? — пожал плечами новенький. — Правда здесь ничем не хуже лжи. И там, и там слова. Просто одни ближе к истине, другие дальше.
Корр молчал, переваривая услышанное. Чемпион, который ушёл с арены, потому что понял, что это не его, такое было трудно представить. Он сам никогда не был чемпионом. Был просто бойцом, потом старшим бойцом, потом вожаком. Не потому, что хотел, а потому, что так сложилось. Потому, что когда ты сильнее и опытнее остальных, они сами начинают смотреть на тебя как на вожака. И отказаться от этого означало обречь их на гибель. Потому что без вожака стадо разбежится, и хищники растащат всех поодиночке.
— А ты, — новенький вдруг посмотрел прямо на него, — ты здесь за старшего, я вижу. И давно?
— Три года, — ответил Корр. — Если считать по этому миру.
— Три года — это много, — кивнул новенький. — Три года на арене, три года в казарме, три года смотреть, как твоих людей убивают одного за другим. И что, никогда не хотелось ничего изменить?
Корр почувствовал, как внутри закипает злость. Кто этот шауглиш, чтобы задавать такие вопросы? Он здесь всего второй день, а уже лезет с разговорами о свободе и изменении. Не знает, сколько народу перемерло за эти три года. Не знает, сколько раз Корр сам хоронил товарищей и утирал кровь с песка после боёв. Не знает, что значит быть вожаком, когда за твоей спиной сорок глоток, готовых перегрызть друг другу горло, если ты хоть на миг ослабишь контроль.
— Ты многого не понимаешь, щауглиш, — сказал Корр, и голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Здесь нечего менять. Здесь можно только выживать. Кто пытался менять тех уже давно нет.
— А ты пробовал? — спросил новенький. В голосе его не было вызова, только любопытство. — Ты лично пробовал?
Корр промолчал. Пробовал ли он? Однажды, года два назад, когда умер старый вожак, которого Корр сменил на этом посту. Тогда они чуть не подняли бунт, существ десять самых отчаянных. Хотели ночью перерезать стражу, прорваться к воротам и уйти в горы. Корр тогда был среди них, даже нож точил специально для этого. Но кто-то донёс, и наутро всех зачинщиков вывели на арену и устроили показательную казнь. Корра не тронули, то ли не знали, что он тоже был в заговоре, то ли просто не захотели терять хорошего бойца. Но с тех пор он зарекся даже думать о бунте. Потому что цена ошибки, не его жизнь, а жизнь тех, кто за ним пойдёт.
— Нарак, — прочитал он по свитку, который держал в руках. — Бывший чемпион. Пятьдесят три победы на родной арене, тридцать две из них с использованием магии. Побег с родины пять лет назад. Скитания по мирам. Арест за покушение на аристократ - губернатора в нашем мире. Приговор — арена. И вчера... — он поднял бровь, — вчера ты убил Крак-Тора. Интересно.
— Я не убивал, — поправил Нарак. — Я его превратил. Это разные вещи.
— Для меня — нет, — отрезал хозяин. — Для меня важно только одно: ты умеешь побеждать. А побеждать здесь умеют немногие. Поэтому ты будешь тренироваться в отряде «Красных Псов». Это лучший отряд. Если выживешь в первых трёх боях, то получишь право на личный кристалл. Если нет, значит, не получишь.
— Великодушно, — кивнул Нарак. — А могу я вместо боя получить право на спокойную жизнь где-нибудь в тихом уголке этого гостеприимного мира?
Хозяин усмехнулся. Усмешка его была такой же гладкой, как лицо, — никаких эмоций, только обозначение.
— Можешь. Но для этого тебе нужно выиграть сто боёв. После сотой победы ты получаешь свободу. Крак-Тор, кстати, выиграл пятьдесят семь. Так что... работай, поэт.
— Сто, — повторил Нарак, и в голосе его не было ни отчаяния, ни надежды, только констатация факта. — Сто раз выйти на песок, сто раз убить или быть убитым. Прекрасная арифметика.
— Это жизнь, — пожал плечами хозяин. — Или смерть. Выбирай.
— Я уже выбрал, — сказал Нарак. — Я выбрал не умирать сегодня. Остальное, как получится.
Его вывели из покоев хозяина и повели через внутренний двор к строению, над которым развевалось знамя с изображением красной собачьей морды. «Красные Псы». Звучало достаточно пафосно, чтобы внушать ужас врагам и гордость бойцам. Впрочем, Нарак давно уже не испытывал гордости ни за что, кроме удачно найденной рифмы.
Внутри тренировочного зала было жарко и шумно. Десятка два существ разных рас отрабатывали удары на манекенах, фехтовали друг с другом, метали ножи в мишени. Воздух был насыщен запахом пота, металла и магии, той особой, боевой магии, которая пахнет озоном и горелой плотью одновременно.
Инструктор, огромный торг с кристаллом во лбу, оглядел Нарака с ног до головы и хмыкнул.
— Тощий. Щуплый. Чешуя тонкая. Долго не протянешь.
— Я тоже рад познакомиться, — ответил Нарак. — А где тут у вас раздевалка для новеньких?
Торг оскалился, наверное, это должна была быть улыбка.
— Остроумный. Посмотрим, как ты заговоришь после первой тренировки. Становись в строй, Поэт. Сегодня у нас работа с кристаллами ближнего боя. Надеюсь, ты хоть что-то умеешь, кроме как превращать существ в садовые растения.
— Я превращаю не в растения, — поправил Нарак, занимая место в строю. — Я превращаю в то, что им действительно идёт. Крак-Тору, например, очень шли щупальца. Придавали его облику загадочность.
Несколько бойцов хмыкнули. Кто-то даже усмехнулся. Торг нахмурился, но промолчал. В этом мире, как быстро понял Нарак, юмор ценился не меньше, чем боевые навыки. Возможно, потому что здесь, на грани смерти, умение рассмешить было почти таким же редким даром, как умение выжить.
Тренировка длилась до вечера. Нарак работал на пределе сил, вспоминая то, что знал когда-то, и учась тому, чего не знал никогда. Кристаллы здесь использовали иначе, чем в его родном мире: их вставляли не только в оружие, но и в доспехи, и прямо в тело, создавая своеобразные магические татуировки, усиливающие природные способности. Это было эффективно. И это было уродливо. Каждый кристалл, вживлённый в плоть, казался Нараку надругательством над естественной красотой тела, над той гармонией, которую природа создавала миллионы лет эволюции.
— Не нравится? — спросил его вечером один из бойцов, молодое существо с кристаллами на висках, от которых к глазам тянулись тонкие светящиеся нити. — Мне тоже не нравилось поначалу. А потом привык. Здесь быстро привыкаешь ко всему.
— Я не хочу привыкать, — ответил Нарак. — Я хочу выжить и уйти. Привычка — это первый шаг к тому, чтобы считать это место своим домом.
— А разве не так? — удивился боец. — Где ты, там и дом. Так говорят мудрецы.
— Мудрецы говорят много глупостей, — отрезал Нарак. — Особенно когда пытаются оправдать собственное бессилие.
Боец пожал плечами и отошёл. А Нарак остался сидеть на скамье, глядя, как в высокие окна зала вливаются сумерки, окрашивая всё вокруг в сине-фиолетовые тона. Он думал о том, что сутки, проведённые здесь, показались ему длиннее, чем целый год скитаний по мирам. И о том, что впереди у него, возможно, девяносто девять таких же суток. А может, и меньше. Может, завтрашний бой станет последним, и тогда все эти размышления о судьбе и привычке потеряют всякий смысл.
Но где-то глубоко внутри, под чешуёй, под усталостью, под цинизмом, теплился крошечный огонёк, тот самый, что заставлял его когда-то становиться чемпионом, потом бежать от славы, потом скитаться по мирам, а теперь, снова выходить на песок. Огонёк этот назывался жизнью. И пока он горел, Нарак знал: он будет драться. Будет превращать. Будет искать рифмы даже в крови и песке. Потому что именно это и значит быть собой. Даже если это «собой» сейчас находится в казарме для гладиаторов, в чужом мире, без надежды на свободу и без права на покой.
Это было на исходе седьмого часа после заката, когда масляные лампы в казарме уже начинали коптить, а воздух становился таким густым от пота, прелой соломы и застарелой боли, что его можно было резать ножом. Корр сидел на своём месте, у стены, где камень был чуть теплее от проходящей где-то глубоко внизу трубы с горячей водой, — и чистил клинок. Движения его были медленными, почти сонными, но всякий, кто знал его хотя бы день, понимал: в этой медлительности нет ни капли расслабленности. Просто зверь, который давно усвоил: спешка отнимает силы, а силы здесь была единственной валютой, которая ещё имеет хождение.
Эцурей. Вожак. Так его называли уже третий год, хотя сам он предпочитал думать о себе иначе. Корр, просто Корр, без титулов. Два метра ростом, сто сорок килограммов мышц, костей и шерсти, покрывающей тело плотным коричневатым мехом, который к зиме становился гуще, а к лету выгорал до желтизны на плечах и загривке. Рога: два витых отростка, расходящихся от висков, он спиливал сам, ножом, чтобы не цепляться за низкие притолоки и чтобы в бою не давать лишней опоры противнику. Копыта на ногах он подковывал самодельными металлическими накладками, здесь, в казарме, был мастер, который делал это за еду, но Корр привык всё делать сам. Привычка, оставшаяся из тех времён, когда он ещё был свободным и пас стада на восточных склонах, где трава по пояс и ветер пахнет солью с моря.
Те времена кончились семь лет назад. Семь лет, три месяца и, кажется, двенадцать дней. Он не считал, но как-то само считалось, помимо воли.
В казарме было тихо. Не той тишиной, которая бывает от покоя, а той, когда все устали настолько, что даже дышат через раз. Кто-то спал, разметавшись на соломенных тюфяках. Кто-то тихо переговаривался в углу. Кто-то, как Корр, занимался своим делом, не мешая другим и не привлекая внимания.
Новенький сидел у противоположной стены, спиной к камню, обхватив колени руками. Чешуя его тускло поблескивала в свете ламп: мелкая, частая, с зеленоватым отливом.Шауглиш. Корр видел таких раньше, в других мирах, на других аренах. Обычно они были быстры, но хрупки, их тонкая чешуя защищает хуже, чем шкура или мех, а кости у них тоньше, чем у других. Этот, впрочем, отличался от прочих. Не внешне, внешне как раз ничего примечательного, а взглядом. Смотрел не так, как смотрят обречённые. Смотрел так, словно всё происходящее вокруг было для него лишь спектаклем, в котором он по недоразумению оказался на сцене.
Корр провёл тряпкой по клинку, проверяя остроту большим пальцем. Хорошо. Можно было отложить нож, но он не откладывал. Руки должны быть заняты, когда в голову лезут мысли. Иначе мысли начинают брать верх, а этого Корр не любил.
— Слышь, шауглиш, — подал голос Хетайя, торг, лежавший на нарах в трёх шагах от новенького. — Ты чего сидишь, как девка? Иди к нам. Или боишься, что съедим?
Торг был глуповат, все торги глуповаты, это их природа, но вреда в нём было не больше, чем в телёнке. Просто хотел привлечь внимание, почувствовать себя старшим. Корр знал эту манеру: новенькие всегда вызывают у остальных смесь любопытства и желания утвердиться за их счёт.
Новенький поднял голову. В свете ламп блеснули глаза: красные, с вертикальным зрачком, совсем как у кошек, которых Корр видел в детстве.
— Боюсь, — сказал он спокойно. — Но не вас. Себя боюсь. Вдруг понравится здесь настолько, что захочется остаться навсегда.
Торг замер, переваривая сказанное. Потом хмыкнул, не зная, смеяться или обижаться.
— Шутишь, что ли? — спросил он наконец.
— Стараюсь, — ответил новенький. — Шутка, единственное оружие, которое у меня ещё не отобрали. Входной досмотр, знаеim ли, был весьма тщательным.
Кто-то из спящих заворочался, кто-то приподнялся на локте. В казарме вообще редко кто-то спал всю ночь по-настоящему, так, дремали вполглаза, готовые в любой момент вскочить по тревоге или по нужде. Сейчас несколько гладиаторов явно прислушивались к разговору.
Корр продолжал чистить клинок, но краем глаза следил за новеньким. Тот говорил не так, как говорят здесь. Слишком правильно. Слишком... как бы это назвать? Корр вспомнил слово, которое слышал давно, ещё в детстве, от старика, учившего его пасти стада: «книжно». Старик говорил: «Книжные слова — это как чужая шерсть, к своей не приживаются». Но у этого ящера чужая шерсть приживалась как-то очень естественно.
— Ты поэт, что ли? — спросил кто-то из угла. Корр не видел кто, но голос узнал — Ирк, круханиец, один из самых опасных в отряде, если, конечно, круханийцы вообще могут быть опасными в обычном смысле. Они все немного не от мира сего.
— Был когда-то, — кивнул новенький. — Теперь, видимо, снова гладиатор. Эволюция, так сказать, вспять.
— Чего? — не понял торг.
— Бывают эволюции вперёд, от простого к сложному. А бывают назад, когда сложное становится простым. Я вот из поэтов в гладиаторы. А ты?
Хорайя задумался. Думал он медленно, и видно было, как под толстой шкурой перекатываются тяжёлые, неповоротливые мысли.
— Я всегда был гладиатором, — сказал он наконец. — Родился в рабстве, в рабстве и помру.
— Не факт, — отозвался новенький. — Помереть можно по-разному. Можно рабом, можно свободным. Даже если цепь на шее, в голове она не обязана быть.
Наступила тишина. Корр отложил клинок и посмотрел на новенького в упор. Тот встретил взгляд спокойно, не отвёл глаз, не занервничал. Интересно. Очень интересно! Мало, кто выдерживал взгляд Корра дольше пары секунд. Этот же смотрел так, словно оценивал не хуже, чем его самого оценивали.
— Ты о чём это? — спросил Корр. Голос его прозвучал низко, раскатисто, как дальний гром.
— О свободе, — просто ответил новенький. — О том, что её можно носить в себе, даже когда вокруг стены. О том, что цепь на шее — это ещё не всё. Есть цепи потяжелее. Например, привычка считать себя рабом. Или вера в то, что хозяева на самом деле сильнее тебя.
— Хозяева сильнее, — подал голос кто-то из темноты. — У них кристаллы, у них магия, у них стены и стража. А у нас что? Шкуры да руки.
— У нас руки, — кивнул новенький. — И головы. И то, что мы умеем делать этими руками и головами. Кристаллы — это всего лишь камни. Магия — всего лишь сила, которую кто-то вложил в эти камни. А стены... стены рушатся, если достаточно долго бить в одно место.
— Ты предлагаешь бунт? — напрягся Ирк. В голосе его появились металлические нотки. Круханийцы не любят, когда кто-то предлагает идеи. Они любят, когда есть приказ и есть его выполнение. Всё остальное для них лишний шум.
— Я предлагаю подумать, — поправил новенький. — Просто подумать. Бунт — это действие. А действию должна предшествовать мысль. Иначе это не бунт, а суета.
Корр смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. То ли раздражение, то ли любопытство, то ли давно забытое чувство, которое он испытывал в детстве, когда старик рассказывал ему о звёздах и о том, что где-то там, за облаками, есть миры, где нет ни хозяев, ни рабов, ни арен, ни кристаллов. Только трава, ветер и свобода.
— Ты много говоришь, шауглиш, — сказал Корр. — А что ты делал там, откуда пришёл? Тоже говорил?
— Тоже говорил, — усмехнулся новенький. — И делал. Был чемпионом. Пятьдесят три победы на арене, тридцать две из них были магические. Потом понял, что это не моё, и ушёл. Скитался по мирам, сочинял стихи. Пока не попал сюда.
— Чемпион и ушёл? — недоверчиво переспросил Хорайя. — Врёшь.
— Зачем мне врать? — пожал плечами новенький. — Правда здесь ничем не хуже лжи. И там, и там слова. Просто одни ближе к истине, другие дальше.
Корр молчал, переваривая услышанное. Чемпион, который ушёл с арены, потому что понял, что это не его, такое было трудно представить. Он сам никогда не был чемпионом. Был просто бойцом, потом старшим бойцом, потом вожаком. Не потому, что хотел, а потому, что так сложилось. Потому, что когда ты сильнее и опытнее остальных, они сами начинают смотреть на тебя как на вожака. И отказаться от этого означало обречь их на гибель. Потому что без вожака стадо разбежится, и хищники растащат всех поодиночке.
— А ты, — новенький вдруг посмотрел прямо на него, — ты здесь за старшего, я вижу. И давно?
— Три года, — ответил Корр. — Если считать по этому миру.
— Три года — это много, — кивнул новенький. — Три года на арене, три года в казарме, три года смотреть, как твоих людей убивают одного за другим. И что, никогда не хотелось ничего изменить?
Корр почувствовал, как внутри закипает злость. Кто этот шауглиш, чтобы задавать такие вопросы? Он здесь всего второй день, а уже лезет с разговорами о свободе и изменении. Не знает, сколько народу перемерло за эти три года. Не знает, сколько раз Корр сам хоронил товарищей и утирал кровь с песка после боёв. Не знает, что значит быть вожаком, когда за твоей спиной сорок глоток, готовых перегрызть друг другу горло, если ты хоть на миг ослабишь контроль.
— Ты многого не понимаешь, щауглиш, — сказал Корр, и голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Здесь нечего менять. Здесь можно только выживать. Кто пытался менять тех уже давно нет.
— А ты пробовал? — спросил новенький. В голосе его не было вызова, только любопытство. — Ты лично пробовал?
Корр промолчал. Пробовал ли он? Однажды, года два назад, когда умер старый вожак, которого Корр сменил на этом посту. Тогда они чуть не подняли бунт, существ десять самых отчаянных. Хотели ночью перерезать стражу, прорваться к воротам и уйти в горы. Корр тогда был среди них, даже нож точил специально для этого. Но кто-то донёс, и наутро всех зачинщиков вывели на арену и устроили показательную казнь. Корра не тронули, то ли не знали, что он тоже был в заговоре, то ли просто не захотели терять хорошего бойца. Но с тех пор он зарекся даже думать о бунте. Потому что цена ошибки, не его жизнь, а жизнь тех, кто за ним пойдёт.
