Мир дёрнулся в последний раз, возвращая Нарака на песок арены, под привычное небо Моргистрау, с его множеством звёзд и дымом от тысяч печей. Он стоял на ногах, но это было уже не стояние, а медленное падение, которое он растягивал усилием воли. Кровь из раны на боку текла не переставая, и он прижал к ней руку, чувствуя, как горячая жидкость просачивается между пальцев. Левая нога, повреждённая ещё в первом бою с дыклем, подгибалась, и он перенёс вес на правую, но и та дрожала, готовая подкоситься в любую секунду. В груди, где-то глубоко, хрипело и свистело каждое дыхание, и он знал, что это рваное ребро, которое торчит изнутри и трётся о лёгкое, как нож о точильный камень.
Он сделал шаг к выходу с арены, и пол под ногами качнулся. Ещё шаг. Ещё. В воротах, ведущих в подземелья, стоял смотритель зверинца: старый, облезлый торг с единственным глазом и кнутом, который он любил больше, чем своих детей, если они у него были. Он смотрел на Нарака без всякого выражения, как смотрят на скотину, которая сама пришла на бойню, избавив палача от лишних хлопот. Нарак прошёл мимо него, не поднимая глаз, и услышал, как за спиной лязгнула решётка, отрезая его от света, от зрителей, от всего, что ещё можно было назвать жизнью.
В подземелье пахло кровью и мочой, и этот запах был таким знакомым, таким домашним, что Нарак почти улыбнулся. Он прислонился к стене, сполз по ней вниз, сел на холодные камни, и только тогда позволил себе закрыть глаза. Боль накрыла его с головой, унося в темноту, и последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в беспамятство, были шаги смотрителя, удаляющиеся по коридору, равномерные, спокойные, будто ничего особенного не случилось, будто сегодня, как и вчера, и как завтра, на арене просто убили трёх неудачников, а один счастливчик выжил, чтобы умереть в следующий раз.
Он сделал шаг к выходу с арены, и пол под ногами качнулся. Ещё шаг. Ещё. В воротах, ведущих в подземелья, стоял смотритель зверинца: старый, облезлый торг с единственным глазом и кнутом, который он любил больше, чем своих детей, если они у него были. Он смотрел на Нарака без всякого выражения, как смотрят на скотину, которая сама пришла на бойню, избавив палача от лишних хлопот. Нарак прошёл мимо него, не поднимая глаз, и услышал, как за спиной лязгнула решётка, отрезая его от света, от зрителей, от всего, что ещё можно было назвать жизнью.
В подземелье пахло кровью и мочой, и этот запах был таким знакомым, таким домашним, что Нарак почти улыбнулся. Он прислонился к стене, сполз по ней вниз, сел на холодные камни, и только тогда позволил себе закрыть глаза. Боль накрыла его с головой, унося в темноту, и последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в беспамятство, были шаги смотрителя, удаляющиеся по коридору, равномерные, спокойные, будто ничего особенного не случилось, будто сегодня, как и вчера, и как завтра, на арене просто убили трёх неудачников, а один счастливчик выжил, чтобы умереть в следующий раз.
