Нарак даже невольно выпрямился, разглядывая его. Существо было ростом под три метра, покрытое не чешуёй, а чем-то вроде хитина, тёмно-коричневого с багровыми подпалинами. Голова: нечто среднее между человеческой и насекомоподобной, с фасеточными глазами, переливающимися всеми оттенками зелёного. На груди, на плечах, на предплечьях — кристаллы. Множество кристаллов, вставленных прямо в хитин, впаянных в плоть так, что они стали частью его тела. Они пульсировали в такт дыханию, и свет их был ровным, уверенным, как свет маяка, указывающего путь кораблям. Только путь этот вёл прямиком в ад.
В правой руке воин держал топор, лезвие которого тоже было усеяно мелкими кристаллами, образующими причудливый узор. Левой он сжимал круглый щит, в центре которого вращался, переливаясь, крупный камень размером с кулак взрослого человека.
Толпа взревела.
— Крак-Тор! Крак-Тор! Крак-Тор! — скандировали зрители, и в этом скандировании было что-то ритмическое, почти музыкальное, если бы не смысл, который вкладывался в эти звуки.
Нарак смотрел на это порождение войны и думал о том, что природа порой создаёт истинные шедевры уродства, но даже в этом уродстве есть своя эстетика. Хитиновый панцирь переливался на солнце, кристаллы играли бликами, каждое движение гигантского тела было исполнено той тяжеловесной грации, которая свойственна крупным хищникам, уверенным в своей силе. Крак-Тор явно не сомневался в исходе боя. Он шёл по песку неторопливо, с достоинством, словно актёр, выходящий на сцену в главной роли. И он имел на это право, за его плечами было десять миров, десять арен, десять тысяч убитых врагов.
Впрочем, как говаривал один знакомый поэт, количество убитых не делает убийцу интереснее. Делает только опаснее.
— Рабы, представленные вашему вниманию! — голос глашатая, усиленный магией, прокатился над трибунами, заставив Нарака поморщиться. — Справа от вас — Крак-Тор, Ветеран Десяти Миров, Пожиратель Душ, Несокрушимый! Пятьдесят семь побед на этой арене! Сорок девять из них — смертельные!
Толпа взорвалась овациями. Крак-Тор поднял топор над головой, и кристаллы на лезвии вспыхнули ярче, посылая в небо сноп искр. Красиво. Вульгарно, но красиво.
— Слева от вас — Нарак, прозванный Болотным Поэтом! — глашатай сделал драматическую паузу, и в этой паузе читалось всё презрение, которое только можно вложить в молчание. — Бывший чемпион своего мира! Ноль побед на этой арене!Без доспехов! Против Крак-Тора — один!
Толпа засмеялась. Смех этот был густым, маслянистым, он обволакивал Нарака со всех сторон, проникал в уши, в ноздри, под чешую. Смех зрителей, которые пришли сюда не за справедливостью, а за зрелищем. И они его получат. Вопрос только в том, каким оно будет.
Нарак опустил глаза на кристалл, зажатый в правой руке. Мутно-зелёный, с тёмными прожилками внутри, он казался куском льда, который вот-вот растает. Дешёвый кристалл, одноразовая дрянь. Такие выдают рабам, от которых не ждут победы. От которых ждут только красивой смерти, чтобы зрители могли сказать: «А помните, как тот шауглиш пытался сопротивляться? Забавно вышло».
Прозвучал звук тяжёлого гонга. Низкий, вибрирующий звук, от которого песок под ногами пошёл рябью.
Крак-Тор двинулся вперёд. Не побежал, не бросился — именно двинулся, тяжёлой поступью машины, которую ничто не может остановить. С каждым его шагом кристаллы на теле вспыхивали в новом ритме, перестраиваясь, перетекая энергией, готовя заклинания, которых у Нарака не было и не могло быть.
«Всё, что у меня есть, — подумал Нарак, — это память. Память о том, как это делается, когда нет ни больших кристаллов, ни доспехов, ни даже приличного оружия. Только ты, противник и песок под ногами».
Он шагнул влево, уходя с линии атаки. Крак-Тор даже не повернул головы, просто полоснул топором по воздуху, и из лезвия вырвалась волна багрового пламени, разрезавшая песок там, где только что стоял Нарак. Жар лизнул чешую, оставив на ней лёгкий запах гари. Близко. Очень близко.
— Ты бы умер сразу, — пророкотал Крак-Тор, и голос его звучал как камнепад в горах. — Это было бы милосердно. Но толпа любит, когда жертва бегает.
— Я польщён, что ты считаешь меня жертвой, — отозвался Нарак, пятясь и стараясь держать дистанцию. — Обычно я удостаиваюсь лишь звания «корм для насекомых».
Крак-Тор засмеялся, звук, похожий на скрежет металла по камню. Он явно наслаждался происходящим. Для него это был не бой, а охота, развлечение, способ ещё раз доказать себе и всем вокруг, что он лучший боец. В этой самоуверенности была своя, почти детская наивность, и Нарак подумал, что, возможно, именно в ней кроется слабость гиганта. Слишком долго он побеждал. Слидко долго никто не давал ему отпора.
Второй удар топора обрушился на то место, куда только что переместился Нарак, и песок вокруг взметнулся фонтаном, смешанным с искрами. Крак-Тор работал мощно, размашисто, вкладывая в каждый взмах всю свою чудовищную силу. Это было впечатляюще. И совершенно предсказуемо.
Нарак отступил ещё на шаг, чувствуя, как спина упирается в барьер. Толпа взвыла от восторга, все они думали, что сейчас увидят, как гигант размажет ящера по стене. Крак-Тор, очевидно, думал так же. Он поднял топор для финального удара, и в этот миг Нарак сделал то, чего от него никто не ждал.
Он прыгнул не назад, а вперёд. Под топор, под занесённую руку, под всю эту махину плоти и хитина. Крак-Тор не успел среагировать, он слишком долго охотился на тех, кто убегал, и совсем разучился защищаться от тех, кто нападает.
Нарак вонзил кристалл прямо в сочленение хитиновых пластин на боку гиганта, туда, где броня была тоньше всего. Кристалл вошёл легко, почти без сопротивления, и Нарак мысленно поблагодарил всех богов, каких только знал, за то, что они надоумили его не тратить заряд на дальние атаки.
Сила хлынула из камня, вливаясь в тело Крак-Тора. Но не та сила, которой ждут. Не разрушительная, не огненная, не ледяная. Нарак использовал превращение: самое сложное, самое капризное заклинание из своего арсенала. То, что он так любил в молодости за его непредсказуемость и за его глубокую, почти философскую суть: всё может стать чем угодно, границы между формами условны, а любая плоть — лишь временное пристанище духа.
Крак-Тор замер. Его фасеточные глаза расширились, насколько вообще могут расширяться такие глаза. Из раны на боку, туда, где вошёл кристалл, начало расти нечто. Сначала это был просто бугорок, потом — отросток, потом — длинное, гибкое щупальце, покрытое мягкой, влажной кожей. Оно росло прямо из хитина, раздвигая пластины, ломая структуру, в которую было впаяно столько кристаллов.
Крак-Тор закричал. Впервые за многие годы на этой арене раздался крик Ветерана Десяти Миров, и в этом крике не было ничего, кроме животного ужаса перед тем, что происходит с его собственным телом.
Щупальце выросло уже до полуметра и на конце его образовалось нечто, похожее на глаз: мутный, бельмастый, но явно видящий. Оно повернулось и уставилось прямо на Крак-Тора. В этом взгляде, которым глаз смотрел на своего же носителя, было что-то до такой степени противоестественное, что даже толпа притихла.
— Что ты сделал?! — проревел гигант, роняя топор и пытаясь сорвать с себя щупальце. Но оно уже вросло в него, стало частью, и каждое прикосновение к нему отзывалось новой вспышкой боли.
— Я сделал тебя интереснее, — ответил Нарак, отступая на безопасное расстояние. — Ты был таким скучным в своей самоуверенности. Я добавил тебе немного... непредсказуемости.
Крак-Тор рухнул на колени. Из сочленений его панциря лезли новые отростки, то ли щупальца, то ли корни, то ли просто неведомая растительность, которой не место в этом мире. Кристаллы, впаянные в его плоть, гасли один за другим, не выдерживая контакта с чужеродной Силой. Гигант уменьшался на глазах, сжимался, словно из него выпускали воздух.
Нарак смотрел на это превращение с холодным, почти клиническим интересом. Когда-то, в молодости, он любил это зрелище: момент, когда форма уступает содержанию, когда материя сдаётся перед волей мага. Теперь же он видел в этом только уродство. Бессмысленное, жестокое уродство, которому нет оправдания.
Крак-Тор завалился на бок, подминая под себя щупальца, которые продолжали расти, уже не разбирая, где своё тело, а где чужое. Последний крик его был похож на всхлип, и в этом всхлипе слышалось всё: и удивление, и обида, и нежелание верить в то, что конец наступил именно так, а не иначе.
Толпа молчала. Молчала так долго, что Нарак уже начал беспокоиться, не обрушится ли сейчас на него гнев разочарованных зрителей. Но потом кто-то в первом ряду захлопал. Один,второй,третий. И через минуту вся арена сотрясалась от оваций, свиста и восторженных криков.
Они аплодировали смерти. Своей же смерти, только отсроченной, только чужой, только красиво поданной. В этом было нечто до такой степени абсурдное, что Нарак расхохотался бы, если бы у него оставались силы на смех.
Кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел стражников в рогатых шлемах, которые смотрели на него с новым выражением на лицах, не презрение, не угроза, а нечто среднее между уважением и опаской.
— Идём, — сказал старший. — Ты теперь не раб. Ты теперь гладиатор.
— Какая трогательная забота о моём социальном статусе, — усмехнулся Нарак, но пошёл, куда вели.
Его провели через ворота, через тёмный коридор, мимо клеток с такими же несчастными, как он сам ещё час назад. В одной из клеток сидел молодой круханиец, и глаза его, лишённые белков, смотрели в пустоту с таким выражением, словно он уже видел всё, что только можно увидеть в этой жизни. В другой клетке лежало нечто бесформенное, покрытое перьями и шерстью одновременно, и это нечто тихонько поскуливало во сне. Жизнь. Самая разнообразная, самая бессмысленная и самая цепкая из всех форм существования.
Казарма гладиаторов оказалась просторным помещением с каменными стенами, узкими окнами под потолком и длинными нарами вдоль стен. На нарах сидели и лежали существа всех рас и размеров, какие только можно вообразить. Cущества с пустыми глазами и шрамами на лицах. Круханийцы, чьи безволосые головы блестели в свете масляных ламп. Чакри, прижимающие к себе поломанные крылья. Даже один торг, занимавший сразу три лежанки и производивший впечатление горы, обросшей мхом.
При появлении Нарака все головы повернулись в его сторону. Взгляды были разными: любопытство, враждебность, равнодушие, усталость. Но в каждом из них читалось одно: «Ты теперь один из нас. Смирись».
Нарак выбрал свободную лежанку у стены, сел и только сейчас почувствовал, как дрожат руки. Не от страха, от перенапряжения. Кристалл, который он вогнал в Крак-Тора, забрал у него больше сил, чем он рассчитывал. Превращение всегда было энергозатратным, а в чужом мире, с чужим кристаллом, без привычной подпитки от родной землиx,x тем более.
— Слышал, ты уделал Крак-Тора, — раздался голос слева.
Нарак повернул голову. Рядом сидело существо Лет сорок, может, больше, с глубокими морщинами на лице и глазами, в которых застыла такая бездна усталости, что смотреть в них было почти физически больно. На груди его, прямо над сердцем, тускло мерцал кристалл — вставленный в плоть, вросший в неё, ставший частью тела.
— Уделал, — согласился Нарак. — Если можно так выразиться о процессе, который больше похож на садоводство.
Человек усмехнулся, и в усмешке этой не было ничего весёлого.
— Садоводство... Хорошее слово. Здесь таких слов не любят. Здесь любят, чтобы просто и понятно: убил — молодец, не убил — корм для червей.
— А вы здесь за главного философа? — поинтересовался Нарак, разглядывая кристалл на груди собеседника.
— Я здесь за того, кто прожил дольше всех, — ответил собеседник. — Имя моё тебе ни о чём не скажет. Зови просто Старый. А ты, я слышал, Поэт?
— Был когда-то. Теперь, видимо, снова стал гладиатором. Круг перевоплощений, знаешь ли, имеет дурную привычку замыкаться в самый неподходящий момент.
Старый хмыкнул и протянул Нараку флягу. Вода оказалась тёплой и отдавала металлом, но горло, пересохшее от песка и напряжения, приняло её с благодарностью.
— Завтра тебя представят хозяину, — сказал Старый. — Он решит, в какой отряд тебя определить, с кем тренироваться, на какие бои выходить. Если повезёт попадёшь в хорошую команду, а если нет будешь одиночкой, как Крак-Тор. И долго не протянешь.
— Крак-Тор протянул пятьдесят семь боёв, — заметил Нарак.
— Крак-Тор был машиной, — отрезал Старый. — Машины ломаются быстрее, чем кажется. У тебя есть шанс стать чем-то большим. Если, конечно, не будешь строить из себя поэта.
— А что плохого в том, чтобы быть поэтом?
Старый посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
— Ничего, — сказал он наконец. — Если ты поэт в мирное время. Здесь же война. Каждый день, каждый час, каждый миг между ударами сердца. Здесь стихи не нужны. Здесь нужно уметь убивать и не сходить с ума от этого.
— А ты сошёл? — спросил Нарак прямо.
Старый не ответил. Он просто поднялся и отошёл к другой лежанке, оставив Нарака наедине с его мыслями и с той странной флягой, которая теперь пахла не металлом, а чем-то горьким, полынным, напоминающим о доме, которого больше нет.
Ночь в казарме была наполнена звуками. Кто-то храпел, кто-то ворочался, кто-то бормотал во сне на языках, которых Нарак не понимал и, вероятно, никогда не поймёт. Сквозь узкие окна под потолком пробивался звёздный свет, холодный и безжизненный, рисующий на каменном полу причудливые узоры. В этих узорах можно было разглядеть всё что угодно: лица, фигуры, целые сцены из прошлой жизни. Но Нарак не хотел ничего разглядывать. Он просто лежал, смотрел в потолок и думал о том, что судьба, видимо, решила над ним посмеяться окончательно.
Он бежал с родного мира, потому что ненавидел жестокость. Он скитался по мирам, потому что искал покоя. Он сочинял стихи, потому что только в них находил утешение. И вот теперь, в очередном чужом мире, он снова стоит на песке, снова сжимает в руке кристалл, снова убивает. Круг замкнулся. Или, как сказал бы Старый, судьба — это такая штука, от которой не убежишь, как ни старайся.
Где-то в глубине казармы завозились, зашептались. Нарак прислушался: говорили двое, на языке, похожем на шипение змей. Он не понимал слов, но интонации были знакомы — заговорщики всегда шепчутся одинаково, независимо от расы и происхождения. Впрочем, его это не касалось. Пусть шепчутся, пусть плетут интриги, пусть готовят побеги или убийства, ему нет до этого дела. Ему нужно только одно: выжить достаточно долго, чтобы найти способ выбраться из этого мира. А там... А там будет видно.
Утро пришло неожиданно, ворвавшись в казарму вместе с лязгом открывающихся дверей и грубыми голосами стражников.
— Подъём! Все на построение! Новенького к хозяину!
Нарак поднялся, стряхивая с себя оцепенение бессонной ночи. Чешуя была влажной от пота, мышцы ныли от пыток и боя, в голове шумело. Он прошёл между нар, стараясь не наступать на тех, кто ещё не успел встать, и вышел вслед за стражниками в коридор.
Хозяин казарм оказался существом, в котором трудно было угадать расу.С брюшком, обтянутым дорогой тканью, с пальцами, унизанными перстнями с такими крупными кристаллами, что они казались неуместными даже здесь, где кристаллами было буквально всё.
В правой руке воин держал топор, лезвие которого тоже было усеяно мелкими кристаллами, образующими причудливый узор. Левой он сжимал круглый щит, в центре которого вращался, переливаясь, крупный камень размером с кулак взрослого человека.
Толпа взревела.
— Крак-Тор! Крак-Тор! Крак-Тор! — скандировали зрители, и в этом скандировании было что-то ритмическое, почти музыкальное, если бы не смысл, который вкладывался в эти звуки.
Нарак смотрел на это порождение войны и думал о том, что природа порой создаёт истинные шедевры уродства, но даже в этом уродстве есть своя эстетика. Хитиновый панцирь переливался на солнце, кристаллы играли бликами, каждое движение гигантского тела было исполнено той тяжеловесной грации, которая свойственна крупным хищникам, уверенным в своей силе. Крак-Тор явно не сомневался в исходе боя. Он шёл по песку неторопливо, с достоинством, словно актёр, выходящий на сцену в главной роли. И он имел на это право, за его плечами было десять миров, десять арен, десять тысяч убитых врагов.
Впрочем, как говаривал один знакомый поэт, количество убитых не делает убийцу интереснее. Делает только опаснее.
— Рабы, представленные вашему вниманию! — голос глашатая, усиленный магией, прокатился над трибунами, заставив Нарака поморщиться. — Справа от вас — Крак-Тор, Ветеран Десяти Миров, Пожиратель Душ, Несокрушимый! Пятьдесят семь побед на этой арене! Сорок девять из них — смертельные!
Толпа взорвалась овациями. Крак-Тор поднял топор над головой, и кристаллы на лезвии вспыхнули ярче, посылая в небо сноп искр. Красиво. Вульгарно, но красиво.
— Слева от вас — Нарак, прозванный Болотным Поэтом! — глашатай сделал драматическую паузу, и в этой паузе читалось всё презрение, которое только можно вложить в молчание. — Бывший чемпион своего мира! Ноль побед на этой арене!Без доспехов! Против Крак-Тора — один!
Толпа засмеялась. Смех этот был густым, маслянистым, он обволакивал Нарака со всех сторон, проникал в уши, в ноздри, под чешую. Смех зрителей, которые пришли сюда не за справедливостью, а за зрелищем. И они его получат. Вопрос только в том, каким оно будет.
Нарак опустил глаза на кристалл, зажатый в правой руке. Мутно-зелёный, с тёмными прожилками внутри, он казался куском льда, который вот-вот растает. Дешёвый кристалл, одноразовая дрянь. Такие выдают рабам, от которых не ждут победы. От которых ждут только красивой смерти, чтобы зрители могли сказать: «А помните, как тот шауглиш пытался сопротивляться? Забавно вышло».
Прозвучал звук тяжёлого гонга. Низкий, вибрирующий звук, от которого песок под ногами пошёл рябью.
Крак-Тор двинулся вперёд. Не побежал, не бросился — именно двинулся, тяжёлой поступью машины, которую ничто не может остановить. С каждым его шагом кристаллы на теле вспыхивали в новом ритме, перестраиваясь, перетекая энергией, готовя заклинания, которых у Нарака не было и не могло быть.
«Всё, что у меня есть, — подумал Нарак, — это память. Память о том, как это делается, когда нет ни больших кристаллов, ни доспехов, ни даже приличного оружия. Только ты, противник и песок под ногами».
Он шагнул влево, уходя с линии атаки. Крак-Тор даже не повернул головы, просто полоснул топором по воздуху, и из лезвия вырвалась волна багрового пламени, разрезавшая песок там, где только что стоял Нарак. Жар лизнул чешую, оставив на ней лёгкий запах гари. Близко. Очень близко.
— Ты бы умер сразу, — пророкотал Крак-Тор, и голос его звучал как камнепад в горах. — Это было бы милосердно. Но толпа любит, когда жертва бегает.
— Я польщён, что ты считаешь меня жертвой, — отозвался Нарак, пятясь и стараясь держать дистанцию. — Обычно я удостаиваюсь лишь звания «корм для насекомых».
Крак-Тор засмеялся, звук, похожий на скрежет металла по камню. Он явно наслаждался происходящим. Для него это был не бой, а охота, развлечение, способ ещё раз доказать себе и всем вокруг, что он лучший боец. В этой самоуверенности была своя, почти детская наивность, и Нарак подумал, что, возможно, именно в ней кроется слабость гиганта. Слишком долго он побеждал. Слидко долго никто не давал ему отпора.
Второй удар топора обрушился на то место, куда только что переместился Нарак, и песок вокруг взметнулся фонтаном, смешанным с искрами. Крак-Тор работал мощно, размашисто, вкладывая в каждый взмах всю свою чудовищную силу. Это было впечатляюще. И совершенно предсказуемо.
Нарак отступил ещё на шаг, чувствуя, как спина упирается в барьер. Толпа взвыла от восторга, все они думали, что сейчас увидят, как гигант размажет ящера по стене. Крак-Тор, очевидно, думал так же. Он поднял топор для финального удара, и в этот миг Нарак сделал то, чего от него никто не ждал.
Он прыгнул не назад, а вперёд. Под топор, под занесённую руку, под всю эту махину плоти и хитина. Крак-Тор не успел среагировать, он слишком долго охотился на тех, кто убегал, и совсем разучился защищаться от тех, кто нападает.
Нарак вонзил кристалл прямо в сочленение хитиновых пластин на боку гиганта, туда, где броня была тоньше всего. Кристалл вошёл легко, почти без сопротивления, и Нарак мысленно поблагодарил всех богов, каких только знал, за то, что они надоумили его не тратить заряд на дальние атаки.
Сила хлынула из камня, вливаясь в тело Крак-Тора. Но не та сила, которой ждут. Не разрушительная, не огненная, не ледяная. Нарак использовал превращение: самое сложное, самое капризное заклинание из своего арсенала. То, что он так любил в молодости за его непредсказуемость и за его глубокую, почти философскую суть: всё может стать чем угодно, границы между формами условны, а любая плоть — лишь временное пристанище духа.
Крак-Тор замер. Его фасеточные глаза расширились, насколько вообще могут расширяться такие глаза. Из раны на боку, туда, где вошёл кристалл, начало расти нечто. Сначала это был просто бугорок, потом — отросток, потом — длинное, гибкое щупальце, покрытое мягкой, влажной кожей. Оно росло прямо из хитина, раздвигая пластины, ломая структуру, в которую было впаяно столько кристаллов.
Крак-Тор закричал. Впервые за многие годы на этой арене раздался крик Ветерана Десяти Миров, и в этом крике не было ничего, кроме животного ужаса перед тем, что происходит с его собственным телом.
Щупальце выросло уже до полуметра и на конце его образовалось нечто, похожее на глаз: мутный, бельмастый, но явно видящий. Оно повернулось и уставилось прямо на Крак-Тора. В этом взгляде, которым глаз смотрел на своего же носителя, было что-то до такой степени противоестественное, что даже толпа притихла.
— Что ты сделал?! — проревел гигант, роняя топор и пытаясь сорвать с себя щупальце. Но оно уже вросло в него, стало частью, и каждое прикосновение к нему отзывалось новой вспышкой боли.
— Я сделал тебя интереснее, — ответил Нарак, отступая на безопасное расстояние. — Ты был таким скучным в своей самоуверенности. Я добавил тебе немного... непредсказуемости.
Крак-Тор рухнул на колени. Из сочленений его панциря лезли новые отростки, то ли щупальца, то ли корни, то ли просто неведомая растительность, которой не место в этом мире. Кристаллы, впаянные в его плоть, гасли один за другим, не выдерживая контакта с чужеродной Силой. Гигант уменьшался на глазах, сжимался, словно из него выпускали воздух.
Нарак смотрел на это превращение с холодным, почти клиническим интересом. Когда-то, в молодости, он любил это зрелище: момент, когда форма уступает содержанию, когда материя сдаётся перед волей мага. Теперь же он видел в этом только уродство. Бессмысленное, жестокое уродство, которому нет оправдания.
Крак-Тор завалился на бок, подминая под себя щупальца, которые продолжали расти, уже не разбирая, где своё тело, а где чужое. Последний крик его был похож на всхлип, и в этом всхлипе слышалось всё: и удивление, и обида, и нежелание верить в то, что конец наступил именно так, а не иначе.
Толпа молчала. Молчала так долго, что Нарак уже начал беспокоиться, не обрушится ли сейчас на него гнев разочарованных зрителей. Но потом кто-то в первом ряду захлопал. Один,второй,третий. И через минуту вся арена сотрясалась от оваций, свиста и восторженных криков.
Они аплодировали смерти. Своей же смерти, только отсроченной, только чужой, только красиво поданной. В этом было нечто до такой степени абсурдное, что Нарак расхохотался бы, если бы у него оставались силы на смех.
Кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел стражников в рогатых шлемах, которые смотрели на него с новым выражением на лицах, не презрение, не угроза, а нечто среднее между уважением и опаской.
— Идём, — сказал старший. — Ты теперь не раб. Ты теперь гладиатор.
— Какая трогательная забота о моём социальном статусе, — усмехнулся Нарак, но пошёл, куда вели.
Его провели через ворота, через тёмный коридор, мимо клеток с такими же несчастными, как он сам ещё час назад. В одной из клеток сидел молодой круханиец, и глаза его, лишённые белков, смотрели в пустоту с таким выражением, словно он уже видел всё, что только можно увидеть в этой жизни. В другой клетке лежало нечто бесформенное, покрытое перьями и шерстью одновременно, и это нечто тихонько поскуливало во сне. Жизнь. Самая разнообразная, самая бессмысленная и самая цепкая из всех форм существования.
Казарма гладиаторов оказалась просторным помещением с каменными стенами, узкими окнами под потолком и длинными нарами вдоль стен. На нарах сидели и лежали существа всех рас и размеров, какие только можно вообразить. Cущества с пустыми глазами и шрамами на лицах. Круханийцы, чьи безволосые головы блестели в свете масляных ламп. Чакри, прижимающие к себе поломанные крылья. Даже один торг, занимавший сразу три лежанки и производивший впечатление горы, обросшей мхом.
При появлении Нарака все головы повернулись в его сторону. Взгляды были разными: любопытство, враждебность, равнодушие, усталость. Но в каждом из них читалось одно: «Ты теперь один из нас. Смирись».
Нарак выбрал свободную лежанку у стены, сел и только сейчас почувствовал, как дрожат руки. Не от страха, от перенапряжения. Кристалл, который он вогнал в Крак-Тора, забрал у него больше сил, чем он рассчитывал. Превращение всегда было энергозатратным, а в чужом мире, с чужим кристаллом, без привычной подпитки от родной землиx,x тем более.
— Слышал, ты уделал Крак-Тора, — раздался голос слева.
Нарак повернул голову. Рядом сидело существо Лет сорок, может, больше, с глубокими морщинами на лице и глазами, в которых застыла такая бездна усталости, что смотреть в них было почти физически больно. На груди его, прямо над сердцем, тускло мерцал кристалл — вставленный в плоть, вросший в неё, ставший частью тела.
— Уделал, — согласился Нарак. — Если можно так выразиться о процессе, который больше похож на садоводство.
Человек усмехнулся, и в усмешке этой не было ничего весёлого.
— Садоводство... Хорошее слово. Здесь таких слов не любят. Здесь любят, чтобы просто и понятно: убил — молодец, не убил — корм для червей.
— А вы здесь за главного философа? — поинтересовался Нарак, разглядывая кристалл на груди собеседника.
— Я здесь за того, кто прожил дольше всех, — ответил собеседник. — Имя моё тебе ни о чём не скажет. Зови просто Старый. А ты, я слышал, Поэт?
— Был когда-то. Теперь, видимо, снова стал гладиатором. Круг перевоплощений, знаешь ли, имеет дурную привычку замыкаться в самый неподходящий момент.
Старый хмыкнул и протянул Нараку флягу. Вода оказалась тёплой и отдавала металлом, но горло, пересохшее от песка и напряжения, приняло её с благодарностью.
— Завтра тебя представят хозяину, — сказал Старый. — Он решит, в какой отряд тебя определить, с кем тренироваться, на какие бои выходить. Если повезёт попадёшь в хорошую команду, а если нет будешь одиночкой, как Крак-Тор. И долго не протянешь.
— Крак-Тор протянул пятьдесят семь боёв, — заметил Нарак.
— Крак-Тор был машиной, — отрезал Старый. — Машины ломаются быстрее, чем кажется. У тебя есть шанс стать чем-то большим. Если, конечно, не будешь строить из себя поэта.
— А что плохого в том, чтобы быть поэтом?
Старый посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
— Ничего, — сказал он наконец. — Если ты поэт в мирное время. Здесь же война. Каждый день, каждый час, каждый миг между ударами сердца. Здесь стихи не нужны. Здесь нужно уметь убивать и не сходить с ума от этого.
— А ты сошёл? — спросил Нарак прямо.
Старый не ответил. Он просто поднялся и отошёл к другой лежанке, оставив Нарака наедине с его мыслями и с той странной флягой, которая теперь пахла не металлом, а чем-то горьким, полынным, напоминающим о доме, которого больше нет.
Ночь в казарме была наполнена звуками. Кто-то храпел, кто-то ворочался, кто-то бормотал во сне на языках, которых Нарак не понимал и, вероятно, никогда не поймёт. Сквозь узкие окна под потолком пробивался звёздный свет, холодный и безжизненный, рисующий на каменном полу причудливые узоры. В этих узорах можно было разглядеть всё что угодно: лица, фигуры, целые сцены из прошлой жизни. Но Нарак не хотел ничего разглядывать. Он просто лежал, смотрел в потолок и думал о том, что судьба, видимо, решила над ним посмеяться окончательно.
Он бежал с родного мира, потому что ненавидел жестокость. Он скитался по мирам, потому что искал покоя. Он сочинял стихи, потому что только в них находил утешение. И вот теперь, в очередном чужом мире, он снова стоит на песке, снова сжимает в руке кристалл, снова убивает. Круг замкнулся. Или, как сказал бы Старый, судьба — это такая штука, от которой не убежишь, как ни старайся.
Где-то в глубине казармы завозились, зашептались. Нарак прислушался: говорили двое, на языке, похожем на шипение змей. Он не понимал слов, но интонации были знакомы — заговорщики всегда шепчутся одинаково, независимо от расы и происхождения. Впрочем, его это не касалось. Пусть шепчутся, пусть плетут интриги, пусть готовят побеги или убийства, ему нет до этого дела. Ему нужно только одно: выжить достаточно долго, чтобы найти способ выбраться из этого мира. А там... А там будет видно.
Утро пришло неожиданно, ворвавшись в казарму вместе с лязгом открывающихся дверей и грубыми голосами стражников.
— Подъём! Все на построение! Новенького к хозяину!
Нарак поднялся, стряхивая с себя оцепенение бессонной ночи. Чешуя была влажной от пота, мышцы ныли от пыток и боя, в голове шумело. Он прошёл между нар, стараясь не наступать на тех, кто ещё не успел встать, и вышел вслед за стражниками в коридор.
Хозяин казарм оказался существом, в котором трудно было угадать расу.С брюшком, обтянутым дорогой тканью, с пальцами, унизанными перстнями с такими крупными кристаллами, что они казались неуместными даже здесь, где кристаллами было буквально всё.
