Но главным здесь были люди, вернее, существа, потому что лица их скрывали маски. Маски из папье-маше и фарфора, из кожи и серебра, маски, изображавшие зверей и чудовищ, богов и демонов, и лишь глаза в прорезях этих масок жили своей собственной жизнью, холодные, оценивающие, пустые или, напротив, горящие тем особенным огнём, который зажигают только власть и вседозволенность.
Они двигались в медленном танце, пары кружились, соприкасаясь пальцами, едва касаясь друг друга, и в этом движении была не столько грация, сколько отработанная веками церемония, ритуал, смысл которого давно утерян, но форма сохраняется с упрямством, достойным лучшего применения. Говорили они тихо, почти шёпотом, и этот многоголосый шум напоминал жужжание огромного улья, в котором зреет мёд, отравленный цветами, растущими на болоте. Здесь не смеялись громко, не делали резких движений — здесь плели интриги, заключали сделки, продавали и покупали, и платой служили не только монеты, но и жизни, и судьбы, и то, что люди называют честью.
Нарака провели сквозь толпу, и он чувствовал на себе мимолётные взгляды, скользившие по его дешёвой, разорванной одежде, по босым ногам, и в этих взглядах не было презрения — презрение было бы слишком человеческим чувством, — было лишь мимолётное, равнодушное любопытство, какое вызывает раздавленная на дороге птица, которую объезжают, чтобы не запачкать колёса. Они подошли к нише, задрапированной тяжёлым бархатом, и человек в капюшоне отодвинул ткань, пропуская Нарака внутрь.
Здесь, в маленькой комнате, освещённой всего одной лампой, стоял тот, кто послал за Нараком. Маски на нём не было, и лицо его, гладкое, без единой морщины, с тонкими, почти женскими чертами, поражало своей неподвижностью, словно было вырезано из старой слоновой кости человеком, знавшим своё дело, но забывшим вложить в творение душу. Одет он был в тёмный хитон, перепоясанный широким поясом с пряжкой в виде змеи, кусающей свой хвост, и пальцы его, унизанные перстнями с камнями, такими чистыми, что в них можно было увидеть своё будущее, лежали на столе перед ним, не шевелясь, словно и они были частью этого безжизненного интерьера.
— Ты знаешь, кто я? — спросил он, и голос его оказался таким же бесцветным, как и лицо, лишённым тепла, но полным той особенной силы, которая не нуждается в повышении тона, чтобы быть услышанной.
Нарак молчал, потому что понимал: любой ответ будет использован против него, а любое молчание — тоже ответ. Он лишь смотрел в эти глаза, светло-серые, почти прозрачные, и видел в них отражение собственного страха, который, как он знал, там непременно должен был быть.
— Меня зовут Альфио Диу, и я владею половиной того, что ты видишь в этом городе, — продолжал аристократ, не дожидаясь ответа, и в его словах не было хвастовства, лишь констатация факта, от которой становилось ещё страшнее. — Другой половиной владеют люди, подобные мне, и мы делим этот мир, как дети делят пирог, иногда ссорясь, но всегда помня, что драка испортит угощение. Однако есть тот, кто забыл это правило, и зовут его Угесид Четвёртый – в- роду, губернатор этого города, человек, возомнивший себя богом, хотя природа наделила его лишь сходством с рыбой, выброшенной на берег.
Он говорил о губернаторе с той лёгкой, почти неуловимой гримасой отвращения, которая бывает у людей, вынужденных терпеть соседство неприятного насекомого, и Нарак вдруг понял, что сейчас прозвучит то, ради чего его везли сюда, ради чего его вырвали из лап коллекторов и подарили ему эту карету, это тепло, эту иллюзию спасения.
— Я хочу, чтобы ты его убил, — сказал Альфио, и слова эти упали в тишину комнаты, как камешки в глубокий колодец, не вызвав даже всплеска. — Вернее, я хочу, чтобы ты сделал вид, что убиваешь его. Инсценировка, театр, одно из тех представлений, в которых ты, как мне говорили, так преуспел, складывая слова в песни, от которых женщины плачут, а мужчины хмурятся, вспоминая свои грехи.
Нарак хотел рассмеяться, но горло перехватило спазмом, и смех вышел бы кашлем, поэтому он лишь сильнее сжал челюсти, чувствуя, как ноют зубы от напряжения.
— Завтра на этом балу будет устроен небольшой турнир магов, — продолжал Альфио, не обращая внимания на состояние собеседника, потому что внимание таких людей всегда направлено лишь на собственные мысли, а окружающие существуют лишь как инструменты для их воплощения. — Лучшие кристаллы города будут представлены, лучшие маги покажут своё искусство, и в кульминационный момент, когда губернатор, движимый тщеславием, выйдет в центр зала, чтобы принять участие в демонстрации, ты выстрелишь в него из толпы. Твой кристалл, — он кивнул на шкатулку из чёрного дерева, стоявшую на столе, — наполнен силой, достаточной, чтобы пробить любой щит, но не для того, чтобы убить. Ты создашь вспышку, грохот, дым, а в суматохе мои люди выведут тебя. Все увидят покушение, все будут говорить о нём, и Угесид, который и так уже всех достал своим высокомерием, станет фигурой, вызывающей не только ненависть, но и жалость. Жалость к тому, кто не может защитить себя даже на собственном празднике. Это подорвёт его авторитет сильнее, чем любое реальное убийство.
Он говорил об этом так, как говорят о планах на вечер, о выборе блюд к ужину, и Нарак слушал и понимал, что перед ним не просто финансист, перед ним существо иной породы, для которого жизнь — лишь разменная монета в игре, правила которой известны лишь им, игрокам.
— А если я откажусь? — спросил Нарак, и голос его прозвучал хрипло, как у старого пса, которому перекрыли дыхание.
Альфио улыбнулся — это было странное движение губ, лишённое веселья, но полное того удовлетворения, какое испытывает человек, глядя на хорошо работающий механизм.
— Ты не откажешься, — сказал он просто. — Твои враги ждут за воротами виллы. Они получили от меня весточку, что ты здесь, и очень обрадовались, узнав, что их должник жив и здоров. Если ты выйдешь отсюда без моего согласия, они продолжат то, что начали, но уже с утроенным рвением, потому что теперь у них есть и личный интерес, и моё молчаливое одобрение. Ты можешь, конечно, попытаться сбежать, но город знает тебя, и каждый нищий на улице за пару медяков укажет им твоё убежище. С другой стороны, — он чуть наклонил голову, словно рассматривая Нарака под новым углом, — если ты согласишься и всё пройдёт удачно, я дам тебе столько, что ты сможешь не только расплатиться с круханийцами, но и купить себе маленький домик где-нибудь на окраине, подальше от врагов и от меня. Или, если захочешь, продолжишь петь свои песни, но уже в моём театре, где платят золотом, а не медяками, и где публика умеет ценить настоящее искусство.
Нарак смотрел на шкатулку, на перстни на пальцах Альфио, на лампу, масло в которой, казалось, горело ровным, немигающим пламенем, не дававшим копоти, и думал о том, что выбор, который ему предлагают, — это не выбор, а иллюзия выбора, такая же искусная, как и всё в этом доме. И он кивнул, потому что другого движения не оставалось.
— Хорошо, — сказал Альфио и протянул ему шкатулку. — Здесь кристалл, заряженный лучшими магами города. Силы в нём хватит на десять таких покушений, но тебе понадобится лишь малая часть. Остальное можешь оставить себе, в качестве аванса. И помни: завтра, в полночь, когда часы пробьют двенадцать, ты будешь стоять у третьей колонны справа от входа. Оттуда хороший обзор на трон губернатора. Жди сигнала: три вспышки зелёного света от главной люстры. Как только увидишь их, действуй. После выстрела сразу падай на пол, смешайся с толпой. Мои стражники выведут тебя через служебный ход.
Нарак взял шкатулку, и она оказалась тяжелее, чем он ожидал, словно в ней было заключено нечто большее, чем просто камень. Он открыл крышку и увидел кристалл — тёмно-красный, почти чёрный, размером с кулак, и внутри него, в самой глубине, пульсировал свет, похожий на далёкую звезду, пытающуюся пробиться сквозь толщу воды. Красота его была пугающей, как красота ядовитого цветка, и Нарак почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре воздуха.
Этой ночью он не спал. Его поместили в маленькую комнату для прислуги, чистую, но безликую, с узкой койкой и кувшином воды на умывальнике. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на кристалл, который положил перед собой, словно тот мог убежать, если он отведёт взгляд. План зрел в его голове, сначала робкий, как росток, пробивающий асфальт, потом всё более отчётливый, обрастающий деталями. Бежать. Не делать этого выстрела. Дождаться момента, когда его выведут в зал, смешаться с толпой, а потом, пользуясь суматохой бала, когда все взгляды будут прикованы к губернатору и магическим представлениям, ускользнуть. У него будет кристалл, полный силы, которого хватит, чтобы проложить себе дорогу, если понадобится, чтобы запугать любого, кто встанет на пути, чтобы просто исчезнуть, раствориться в ночном городе, в котором знает все щели и лазейки. Альфио уверен, что он, Нарак, ничтожество, тряпка, которую можно использовать и выбросить, и именно эта уверенность сыграет ему на руку.
Он улыбнулся в темноте, и улыбка вышла кривой, злой, похожей на оскал того зверя, которого в нём никто не подозревал. Он покажет им всем, он не будет пешкой в чужих играх. Он — поэт, а значит, творец, и только ему решать, какой будет следующая строчка его собственной жизни.
Утро наступило слишком быстро, и Нарак, не сомкнувший глаз, чувствовал себя выжатым, как лимон, но внутри горел тот лихорадочный огонь, который даёт решимость. Ему принесли одежду: простой, но добротный хитон из тёмно-синей шерсти, сандалии с мягкими ремнями, и даже плащ с капюшоном, серый, невзрачный, идеальный для того, чтобы затеряться в толпе. Кристалл он спрятал в кожаную сумку, которую повесил на пояс, и тяжесть его успокаивала, обещая силу и свободу.
День тянулся бесконечно. Он слышал, как за стенами его комнаты готовятся к празднику: топот слуг, звон посуды, крики поваров, запахи еды, долетавшие даже сюда, дразнящие, острые, обещающие пиршество, в котором ему не было места. Нарак несколько раз порывался выйти, разведать обстановку, но каждый раз натыкался на запертую дверь, и понимал, что он не гость, а пленник, которому позволено немного свободы перед казнью.
Когда стемнело и вилла загорелась тысячами огней, за ним пришли. Те же двое слуг, молчаливые, бесстрастные, провели его длинными коридорами, через внутренний дворик, где в бассейне плавали янтарные рыбки и журчал фонтан, и наконец вывели в сад, откуда уже доносились голоса, смех, музыка. Бал начался.
Нарак вошёл в толпу, и на этот раз он был не босым оборванцем, а одним из многих, таких же незаметных, в сером плаще, с капюшоном, надвинутым на глаза. Маски здесь были у всех, и он пожалел, что у него нет своей, но потом понял, что его лицо, усталое, с глубокими тенями под глазами, само по себе маска, надетая на страх и надежду. Он двигался медленно, стараясь не привлекать внимания, и постепенно продвигался к центру зала, где на возвышении стояло кресло, похожее на трон, обитое пурпуром и золотом. Там должен был сидеть губернатор.
Музыка сегодня звучала громче, чем прошлой ночью, и танцующие двигались быстрее, словно их подгоняла не только мелодия, но и предвкушение чего-то особенного. В центре зала освободили площадку, на которой уже расставляли какие-то приспособления, похожие на алтари или жертвенники, украшенные цветами и лентами. Профессиональные маги в длинных одеждах ходили среди гостей, демонстрируя свои кристаллы, заставляя их светиться разными цветами, пускать искры, менять форму. Гости ахали, хлопали, иные делали ставки, и воздух звенел от предвкушения зрелища.
Нарак занял место у третьей колонны справа от входа, как ему было велено. Отсюда открывался отличный вид на трон, который пока пустовал. Он сжал в кармане кристалл, чувствуя его тепло, и мысленно повторял свой план. Когда начнётся суматоха, когда все будут смотреть на губернатора и на магов, он не выстрелит, а просто нырнёт в толпу, потом к выходу в сад, а там перелезет через стену, и прощай, Альфио, прощай, губернатор, прощай, город, который хочет его сожрать. Он представил себе, как бежит по ночным улицам, как ветер бьёт в лицо, и на мгновение ему стало легко, почти весело.
В этот момент раздался звук фанфар, и толпа расступилась, пропуская губернатора.
Угесид Четвёртый – в- роду был именно таким, каким его описал Альфио, хотя описание это, как понял Нарак, страдало неполнотой. Высокий, грузный, он двигался с той особенной тяжеловесной грацией, какая бывает у существ, чья стихия — вода, но которые вынуждены жить на суше. Кожа его, влажная, матово-серо-зелёная, блестела в свете ламп, словно он только что вышел из бассейна, и широкие ноздри на плоском лице раздувались, втягивая воздух, который, казалось, причинял ему страдание. Большие уши напоминали мамонта или мастодонта, глаза же его, выпуклые, жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на толпу с тем выражением превосходства, которое бывает у существ, считающих себя вершиной эволюции, но в глубине этих глаз таилось что-то древнее, холодное, агрессивное, от чего хотелось отвести взгляд.
Он прошёл к своему трону и сел, и движение это было исполнено той тяжеловесной важности, какая свойственна существам, привыкшим, что им подчиняются. Рядом с ним, чуть позади, застыли телохранители, двое, с лицами, скрытыми шлемами, и с кристаллами на поясах, такими огромными, что любой маг позавидовал бы. Гости склонились в поклоне, но в этом поклоне не было подобострастия, скорее, дань этикету, за которой скрывалась всё та же интрига, всё то же напряжение, висевшее в воздухе, как запах грозы.
Началось представление. Маги выходили на площадку один за другим, и каждый показывал нечто более удивительное, чем предыдущий. Круханиец заставлял кристалл светиться так, что тени плясали на стенах, превращая зал в подобие пещеры, полной призраков. Шауглиш выпускал из камня струи разноцветного пламени, которые, не обжигая, вились вокруг него, как ручные змеи. Чакри материализовал из воздуха цветы, такие живые, что гости ловили их на лету и прикалывали к одежде, и цветы не вяли, а продолжали благоухать, словно и не были созданы магией. Толпа ахала, аплодировала, и даже губернатор, который сначала смотрел с ленивым безразличием, постепенно оживился, и на его губах заиграла улыбка, та самая злая улыбка, о которой предупреждал Альфио, улыбка существа, чувствующего свою безнаказанность.
Нарак ждал сигнала, и план его казался всё более надёжным. Он видел, как слуги разносят вино, как гости пьянеют, как развязываются языки и громче становятся смех. В суматохе, когда начнётся главное действо, затеряться будет проще простого. Он уже приметил боковую дверь в сад, которая была слегка приоткрыта, и за ней угадывалась темнота, полная шорохов и запахов зелени. До неё было шагов двадцать, не больше.
И тут он увидел сигнал. Три зелёных вспышки от главной люстры, яркие, как глаза кошки в темноте. Сердце его пропустило удар. Пора.
Но вместо того, чтобы выстрелить, он шагнул назад, в тень колонны, и начал медленно, стараясь не делать резких движений, продвигаться к двери в сад. Толпа вокруг него бурлила, все смотрели на площадку, где губернатор как раз поднялся с трона и, сопровождаемый магами, направлялся в центр, чтобы принять участие в финальном действе.
Они двигались в медленном танце, пары кружились, соприкасаясь пальцами, едва касаясь друг друга, и в этом движении была не столько грация, сколько отработанная веками церемония, ритуал, смысл которого давно утерян, но форма сохраняется с упрямством, достойным лучшего применения. Говорили они тихо, почти шёпотом, и этот многоголосый шум напоминал жужжание огромного улья, в котором зреет мёд, отравленный цветами, растущими на болоте. Здесь не смеялись громко, не делали резких движений — здесь плели интриги, заключали сделки, продавали и покупали, и платой служили не только монеты, но и жизни, и судьбы, и то, что люди называют честью.
Нарака провели сквозь толпу, и он чувствовал на себе мимолётные взгляды, скользившие по его дешёвой, разорванной одежде, по босым ногам, и в этих взглядах не было презрения — презрение было бы слишком человеческим чувством, — было лишь мимолётное, равнодушное любопытство, какое вызывает раздавленная на дороге птица, которую объезжают, чтобы не запачкать колёса. Они подошли к нише, задрапированной тяжёлым бархатом, и человек в капюшоне отодвинул ткань, пропуская Нарака внутрь.
Здесь, в маленькой комнате, освещённой всего одной лампой, стоял тот, кто послал за Нараком. Маски на нём не было, и лицо его, гладкое, без единой морщины, с тонкими, почти женскими чертами, поражало своей неподвижностью, словно было вырезано из старой слоновой кости человеком, знавшим своё дело, но забывшим вложить в творение душу. Одет он был в тёмный хитон, перепоясанный широким поясом с пряжкой в виде змеи, кусающей свой хвост, и пальцы его, унизанные перстнями с камнями, такими чистыми, что в них можно было увидеть своё будущее, лежали на столе перед ним, не шевелясь, словно и они были частью этого безжизненного интерьера.
— Ты знаешь, кто я? — спросил он, и голос его оказался таким же бесцветным, как и лицо, лишённым тепла, но полным той особенной силы, которая не нуждается в повышении тона, чтобы быть услышанной.
Нарак молчал, потому что понимал: любой ответ будет использован против него, а любое молчание — тоже ответ. Он лишь смотрел в эти глаза, светло-серые, почти прозрачные, и видел в них отражение собственного страха, который, как он знал, там непременно должен был быть.
— Меня зовут Альфио Диу, и я владею половиной того, что ты видишь в этом городе, — продолжал аристократ, не дожидаясь ответа, и в его словах не было хвастовства, лишь констатация факта, от которой становилось ещё страшнее. — Другой половиной владеют люди, подобные мне, и мы делим этот мир, как дети делят пирог, иногда ссорясь, но всегда помня, что драка испортит угощение. Однако есть тот, кто забыл это правило, и зовут его Угесид Четвёртый – в- роду, губернатор этого города, человек, возомнивший себя богом, хотя природа наделила его лишь сходством с рыбой, выброшенной на берег.
Он говорил о губернаторе с той лёгкой, почти неуловимой гримасой отвращения, которая бывает у людей, вынужденных терпеть соседство неприятного насекомого, и Нарак вдруг понял, что сейчас прозвучит то, ради чего его везли сюда, ради чего его вырвали из лап коллекторов и подарили ему эту карету, это тепло, эту иллюзию спасения.
— Я хочу, чтобы ты его убил, — сказал Альфио, и слова эти упали в тишину комнаты, как камешки в глубокий колодец, не вызвав даже всплеска. — Вернее, я хочу, чтобы ты сделал вид, что убиваешь его. Инсценировка, театр, одно из тех представлений, в которых ты, как мне говорили, так преуспел, складывая слова в песни, от которых женщины плачут, а мужчины хмурятся, вспоминая свои грехи.
Нарак хотел рассмеяться, но горло перехватило спазмом, и смех вышел бы кашлем, поэтому он лишь сильнее сжал челюсти, чувствуя, как ноют зубы от напряжения.
— Завтра на этом балу будет устроен небольшой турнир магов, — продолжал Альфио, не обращая внимания на состояние собеседника, потому что внимание таких людей всегда направлено лишь на собственные мысли, а окружающие существуют лишь как инструменты для их воплощения. — Лучшие кристаллы города будут представлены, лучшие маги покажут своё искусство, и в кульминационный момент, когда губернатор, движимый тщеславием, выйдет в центр зала, чтобы принять участие в демонстрации, ты выстрелишь в него из толпы. Твой кристалл, — он кивнул на шкатулку из чёрного дерева, стоявшую на столе, — наполнен силой, достаточной, чтобы пробить любой щит, но не для того, чтобы убить. Ты создашь вспышку, грохот, дым, а в суматохе мои люди выведут тебя. Все увидят покушение, все будут говорить о нём, и Угесид, который и так уже всех достал своим высокомерием, станет фигурой, вызывающей не только ненависть, но и жалость. Жалость к тому, кто не может защитить себя даже на собственном празднике. Это подорвёт его авторитет сильнее, чем любое реальное убийство.
Он говорил об этом так, как говорят о планах на вечер, о выборе блюд к ужину, и Нарак слушал и понимал, что перед ним не просто финансист, перед ним существо иной породы, для которого жизнь — лишь разменная монета в игре, правила которой известны лишь им, игрокам.
— А если я откажусь? — спросил Нарак, и голос его прозвучал хрипло, как у старого пса, которому перекрыли дыхание.
Альфио улыбнулся — это было странное движение губ, лишённое веселья, но полное того удовлетворения, какое испытывает человек, глядя на хорошо работающий механизм.
— Ты не откажешься, — сказал он просто. — Твои враги ждут за воротами виллы. Они получили от меня весточку, что ты здесь, и очень обрадовались, узнав, что их должник жив и здоров. Если ты выйдешь отсюда без моего согласия, они продолжат то, что начали, но уже с утроенным рвением, потому что теперь у них есть и личный интерес, и моё молчаливое одобрение. Ты можешь, конечно, попытаться сбежать, но город знает тебя, и каждый нищий на улице за пару медяков укажет им твоё убежище. С другой стороны, — он чуть наклонил голову, словно рассматривая Нарака под новым углом, — если ты согласишься и всё пройдёт удачно, я дам тебе столько, что ты сможешь не только расплатиться с круханийцами, но и купить себе маленький домик где-нибудь на окраине, подальше от врагов и от меня. Или, если захочешь, продолжишь петь свои песни, но уже в моём театре, где платят золотом, а не медяками, и где публика умеет ценить настоящее искусство.
Нарак смотрел на шкатулку, на перстни на пальцах Альфио, на лампу, масло в которой, казалось, горело ровным, немигающим пламенем, не дававшим копоти, и думал о том, что выбор, который ему предлагают, — это не выбор, а иллюзия выбора, такая же искусная, как и всё в этом доме. И он кивнул, потому что другого движения не оставалось.
— Хорошо, — сказал Альфио и протянул ему шкатулку. — Здесь кристалл, заряженный лучшими магами города. Силы в нём хватит на десять таких покушений, но тебе понадобится лишь малая часть. Остальное можешь оставить себе, в качестве аванса. И помни: завтра, в полночь, когда часы пробьют двенадцать, ты будешь стоять у третьей колонны справа от входа. Оттуда хороший обзор на трон губернатора. Жди сигнала: три вспышки зелёного света от главной люстры. Как только увидишь их, действуй. После выстрела сразу падай на пол, смешайся с толпой. Мои стражники выведут тебя через служебный ход.
Нарак взял шкатулку, и она оказалась тяжелее, чем он ожидал, словно в ней было заключено нечто большее, чем просто камень. Он открыл крышку и увидел кристалл — тёмно-красный, почти чёрный, размером с кулак, и внутри него, в самой глубине, пульсировал свет, похожий на далёкую звезду, пытающуюся пробиться сквозь толщу воды. Красота его была пугающей, как красота ядовитого цветка, и Нарак почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре воздуха.
Этой ночью он не спал. Его поместили в маленькую комнату для прислуги, чистую, но безликую, с узкой койкой и кувшином воды на умывальнике. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на кристалл, который положил перед собой, словно тот мог убежать, если он отведёт взгляд. План зрел в его голове, сначала робкий, как росток, пробивающий асфальт, потом всё более отчётливый, обрастающий деталями. Бежать. Не делать этого выстрела. Дождаться момента, когда его выведут в зал, смешаться с толпой, а потом, пользуясь суматохой бала, когда все взгляды будут прикованы к губернатору и магическим представлениям, ускользнуть. У него будет кристалл, полный силы, которого хватит, чтобы проложить себе дорогу, если понадобится, чтобы запугать любого, кто встанет на пути, чтобы просто исчезнуть, раствориться в ночном городе, в котором знает все щели и лазейки. Альфио уверен, что он, Нарак, ничтожество, тряпка, которую можно использовать и выбросить, и именно эта уверенность сыграет ему на руку.
Он улыбнулся в темноте, и улыбка вышла кривой, злой, похожей на оскал того зверя, которого в нём никто не подозревал. Он покажет им всем, он не будет пешкой в чужих играх. Он — поэт, а значит, творец, и только ему решать, какой будет следующая строчка его собственной жизни.
Утро наступило слишком быстро, и Нарак, не сомкнувший глаз, чувствовал себя выжатым, как лимон, но внутри горел тот лихорадочный огонь, который даёт решимость. Ему принесли одежду: простой, но добротный хитон из тёмно-синей шерсти, сандалии с мягкими ремнями, и даже плащ с капюшоном, серый, невзрачный, идеальный для того, чтобы затеряться в толпе. Кристалл он спрятал в кожаную сумку, которую повесил на пояс, и тяжесть его успокаивала, обещая силу и свободу.
День тянулся бесконечно. Он слышал, как за стенами его комнаты готовятся к празднику: топот слуг, звон посуды, крики поваров, запахи еды, долетавшие даже сюда, дразнящие, острые, обещающие пиршество, в котором ему не было места. Нарак несколько раз порывался выйти, разведать обстановку, но каждый раз натыкался на запертую дверь, и понимал, что он не гость, а пленник, которому позволено немного свободы перед казнью.
Когда стемнело и вилла загорелась тысячами огней, за ним пришли. Те же двое слуг, молчаливые, бесстрастные, провели его длинными коридорами, через внутренний дворик, где в бассейне плавали янтарные рыбки и журчал фонтан, и наконец вывели в сад, откуда уже доносились голоса, смех, музыка. Бал начался.
Нарак вошёл в толпу, и на этот раз он был не босым оборванцем, а одним из многих, таких же незаметных, в сером плаще, с капюшоном, надвинутым на глаза. Маски здесь были у всех, и он пожалел, что у него нет своей, но потом понял, что его лицо, усталое, с глубокими тенями под глазами, само по себе маска, надетая на страх и надежду. Он двигался медленно, стараясь не привлекать внимания, и постепенно продвигался к центру зала, где на возвышении стояло кресло, похожее на трон, обитое пурпуром и золотом. Там должен был сидеть губернатор.
Музыка сегодня звучала громче, чем прошлой ночью, и танцующие двигались быстрее, словно их подгоняла не только мелодия, но и предвкушение чего-то особенного. В центре зала освободили площадку, на которой уже расставляли какие-то приспособления, похожие на алтари или жертвенники, украшенные цветами и лентами. Профессиональные маги в длинных одеждах ходили среди гостей, демонстрируя свои кристаллы, заставляя их светиться разными цветами, пускать искры, менять форму. Гости ахали, хлопали, иные делали ставки, и воздух звенел от предвкушения зрелища.
Нарак занял место у третьей колонны справа от входа, как ему было велено. Отсюда открывался отличный вид на трон, который пока пустовал. Он сжал в кармане кристалл, чувствуя его тепло, и мысленно повторял свой план. Когда начнётся суматоха, когда все будут смотреть на губернатора и на магов, он не выстрелит, а просто нырнёт в толпу, потом к выходу в сад, а там перелезет через стену, и прощай, Альфио, прощай, губернатор, прощай, город, который хочет его сожрать. Он представил себе, как бежит по ночным улицам, как ветер бьёт в лицо, и на мгновение ему стало легко, почти весело.
В этот момент раздался звук фанфар, и толпа расступилась, пропуская губернатора.
Угесид Четвёртый – в- роду был именно таким, каким его описал Альфио, хотя описание это, как понял Нарак, страдало неполнотой. Высокий, грузный, он двигался с той особенной тяжеловесной грацией, какая бывает у существ, чья стихия — вода, но которые вынуждены жить на суше. Кожа его, влажная, матово-серо-зелёная, блестела в свете ламп, словно он только что вышел из бассейна, и широкие ноздри на плоском лице раздувались, втягивая воздух, который, казалось, причинял ему страдание. Большие уши напоминали мамонта или мастодонта, глаза же его, выпуклые, жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на толпу с тем выражением превосходства, которое бывает у существ, считающих себя вершиной эволюции, но в глубине этих глаз таилось что-то древнее, холодное, агрессивное, от чего хотелось отвести взгляд.
Он прошёл к своему трону и сел, и движение это было исполнено той тяжеловесной важности, какая свойственна существам, привыкшим, что им подчиняются. Рядом с ним, чуть позади, застыли телохранители, двое, с лицами, скрытыми шлемами, и с кристаллами на поясах, такими огромными, что любой маг позавидовал бы. Гости склонились в поклоне, но в этом поклоне не было подобострастия, скорее, дань этикету, за которой скрывалась всё та же интрига, всё то же напряжение, висевшее в воздухе, как запах грозы.
Началось представление. Маги выходили на площадку один за другим, и каждый показывал нечто более удивительное, чем предыдущий. Круханиец заставлял кристалл светиться так, что тени плясали на стенах, превращая зал в подобие пещеры, полной призраков. Шауглиш выпускал из камня струи разноцветного пламени, которые, не обжигая, вились вокруг него, как ручные змеи. Чакри материализовал из воздуха цветы, такие живые, что гости ловили их на лету и прикалывали к одежде, и цветы не вяли, а продолжали благоухать, словно и не были созданы магией. Толпа ахала, аплодировала, и даже губернатор, который сначала смотрел с ленивым безразличием, постепенно оживился, и на его губах заиграла улыбка, та самая злая улыбка, о которой предупреждал Альфио, улыбка существа, чувствующего свою безнаказанность.
Нарак ждал сигнала, и план его казался всё более надёжным. Он видел, как слуги разносят вино, как гости пьянеют, как развязываются языки и громче становятся смех. В суматохе, когда начнётся главное действо, затеряться будет проще простого. Он уже приметил боковую дверь в сад, которая была слегка приоткрыта, и за ней угадывалась темнота, полная шорохов и запахов зелени. До неё было шагов двадцать, не больше.
И тут он увидел сигнал. Три зелёных вспышки от главной люстры, яркие, как глаза кошки в темноте. Сердце его пропустило удар. Пора.
Но вместо того, чтобы выстрелить, он шагнул назад, в тень колонны, и начал медленно, стараясь не делать резких движений, продвигаться к двери в сад. Толпа вокруг него бурлила, все смотрели на площадку, где губернатор как раз поднялся с трона и, сопровождаемый магами, направлялся в центр, чтобы принять участие в финальном действе.
