Теперь вот с дедом траву сушат. Строят даже шалаш для неё. Потому что, рассудили, если толк выйдет, то эту траву нужно не только от непогоды укрыть, но и от лесного зверя. Вот и приспосабливают помещение.
Другим пока не говорят. Фена и сама не очень понимает почему. Ну, наверное, потому, что пока неясно, что из их затеи получится, а на глупость отвлекать народ не хочется. Пусть пока тайком. А там видно будет.
А лето мчится. И никак его не зацепить, не приостановить. Лист жёлтый, нет-нет, да и упадёт по ноги. Фена глянула по сторонам.
«Батюшки! - и замерла. - Что это? Никак...»
Фена крадучись свернула в сторону. На ветке дерева висела большая жёлтая капля, размером с её голову.
Мёд!
Вокруг этой капли деловито летало и жужжало пчелиное недружелюбное семейство. На бабку пока внимания не обращали, но было ясно, что не для бабки они тут стараются. Это Фена поняла. Но и пройти мимо не было сил.
«Ты глянь, какая капля тяжёлая, - обратилась сама к себе. - И как мы тут с дедом бегаем и не видим? И не высоко так. Можно за ветку внизу зацепиться, нагнуть...»
Вдруг глаза её страшно расширились: «Медведь!»
Да как же он ещё не учуял? Так учует, того и гляди.
Бабка огляделась. Каждый куст и шорох вызывал теперь неприятные подозрения, что не одна она обнаружила вот прямо тут, на невзрачном суку, несусветное богатство.
«Бегом!» - сказала сама себе и дробной рысью побежала на их с дедом поляночку.
Поляночка была недалеко, но без деда. Лишь костерок дымился, указывая, что тот где-то неподалёку. Но бабке каждое потерянное мгновение казалось катастрофой, из-за которой она навеки потеряет драгоценный мёд.
Поэтому схватила кувшин, в котором они с дедом держали воду, схватила дымящуюся головешку и поскакала той же дробной рысью назад.
Капля висела. Бабка выдохнула с облегчением и приступила к нелёгкой добыче.
Перво-наперво, обмотала голову шкурами, которые сняла с себя же, частично обнажая неприглядные участки своего тела. Но никто ведь не видит? Укутала и руки, сколько смогла.
Потом подошла с дымящейся головешкой под желанную каплю и стала держать. Дым сам всё сделает.
И пчёлы вскоре чуть притихли и даже стали куда-то улетать. Пора!
Бабка аккуратно воткнула головешку в рыхлую кротовую горку – вдруг ещё понадобится, примерила приблизительное место, куда поставить кувшин, чтобы в нужный момент он оказался под каплей и, трясущимися от предвкушения руками, стала наклонять ветку. Получалось! Правда, пчёл было по-прежнему многовато. Но после дыма они были неповоротливыми и полусонными.
Ветка наклонялась всё ниже, Фена проворно перебирала руками, приближаясь к цели, пчёлы заметили бабку. Всё шло, как и полагается.
Вот оно! Бабка схватила жадными руками тяжеленные соты и стала отрывать их от ветки, пчёлы поняли, что могут остаться без своих припасов и, превозмогая бессилие, напали на открытые неприглядные бабкины участки. Но бабка терпела.
Капля поддалась, оторвалась от ветки и, направляемая трясущимися руками, плюхнулась аккуратно в кувшин. Бабка схватила его, потом горящую головешку и начала отступление. Пчёлы за дымящейся бабкой летели совсем неохотно и вскоре смирились. Вернулись в разорённое гнездо оценивать ущерб. Вся искусанная Фена ликовала. Почти праздновала победу. Как вдруг...
Хозяин! Морда здоровенная, шерсть торчит линяющими клоками, идёт прямо на бабку.
Фена поставила кувшин на землю, сама стала медленно, не разворачиваясь, отступать.
Мишка продолжил уверенно идти на неё.
«Во, - мелькнула у той мысль, - только собиралась в другой мир, скучала по знакомцам. А, оказывается, и собираться нечего - готова уже».
И ужасно стало жаль расставаться с этим лесом, с людьми и со своей старенькой жизнью.
Медведь резко остановился, потом повернул назад. Заинтересовался кувшином, долго нюхал его, потом уселся на землю и стал своей мохнатой лапой выковыривать мёд и жрать. Стоя за деревом, бабка мрачно наблюдала.
- Фена! Фена! - бабка услыхала голос деда.
Медведь тоже услыхал. Недовольно, с густым бормотанием, поднял свою тяжеленную задницу и поскакал в сторону.
- Фена! - показался из кустов дед с ножом.
Увидев старушку, обмотанную шкурами, искусанную и опухшую, он опешил. Долго стоял, раскрывши рот, соображал.
- Что с тобой? Я слыхал, вроде, твой крик.
Когда она кричала, хоть убей - не помнила. Но деду была благодарна.
- Дык... пчёлы напали.
Бабка чувствовала, что рассказать всю историю не сможет - заревёт. Пусть она лучше останется с ней, так быстрей провалится с концами в бездонное забытьё.
- Пошли, полежишь, - старые глаза деда глянули с сочувствием.
Бабка взяла кувшин, заглянула внутрь. Ага, оставит этот чурбан что-нибудь! Жди! Лишь на дне и по стенкам можно было что-то соскрести. Но разве это то, что она собрала? Так, жалкие остатки.
Вечером Фена надоила молока прямо в этот кувшин. И дети изумились такой небывалой вкуснотищи.
Лу обхватила ладошками широкое, как никогда, бабкино лицо, долго искала в шишках и косогорах слезящуюся щель, заглянула туда:
- Как ты так сделала?
- Да не знаю. Само собой получилось, - скромно ответила бабка.
- А есё так получится?
Фена долго колебалась, потом буркнула:
- Можа, и получится... когда-нибудь.
- Может, поела бы? - Кама с тревогой посмотрела на дочь.
- Не хочется. Правда, мать, я же недавно ела.
- Птичка больше поклюёт...
Но Уше было совсем не до еды.
- Мать, а почему наш отец такой?
Кама почувствовала, как сердце её куда-то ухнуло.
Вот и настало время, которого она страшилась. Время говорить дочери правду. Что же, лгать она не намерена. Но насколько она осмелится открыться?
- Какой - не такой? - попыталась собраться с мыслями.
- Он отличается. Я же видела мужчин в том племени. Они другие. Они шутят. Конечно, и сердятся тоже. Старейшина раз ругался на Мотку, - стала с улыбкой вспоминать Уша, - Мотка - это та длинноногая худющая девочка. Помнишь её?
Кама не помнила. В племени была всего лишь раз и кроме выздоравливающей дочери никого толком не разглядела.
- Там один старик лапти наплёл и разложил их на берегу, а Мотка на них помои вылила. Случайно. Никого не было, а ей, наверное, лень была идти к самой реке, вот она и прицелилась издалека. Да не попала. Ну... на лапти попала, а в реку нет. - Уша оживилась, рассказывала, едва сдерживая смех. - А я в шалаше лежала, всё видела. Мотка испугалась, сполоснула лапти в чистой воде и развесила их над костром, чтобы просохли поскорее. Ещё дров подкинула. А тут её другая девочка позвала. Велой её зовут. Вот Мотка и убежала. А когда вернулась, от лаптей одни задники остались, всё остальное сгорело. Я видела, как огонь их стал лизать, но сил не было из шалаша выйти - лапти спасти. И никого не было. Это потом пришёл их старейшина и Мотку ругал. Сказал, что за такие дела надо по лбу настучать. Но не настучал.
Помолчали. Недавняя картина представилась в воображении и отошла. Мысли вновь вернулись к первоначальному вопросу.
- А отец... не такой, - Уша стеснялась сказать, как думает. - Он не смеётся. Не разговаривает.
- Он не отец...
Слова продолжали звенеть в наступившей тишине. И не было сил этот звон оборвать.
- Когда мы сбежали с Таем, я была уже беременна. Мне никак нельзя было выходить за другого. За того, кого выбрал мой отец. За такое оскорбление могли и... Мы с Таем не знали, как нам выпутаться из этой ситуации... Ах, ты не представляешь, какой трудный человек мой отец. С ним невозможно говорить, хотя он очень хорошо умеет это делать. Только толку от этого немного, - неожиданно усмехнулась Кама. – И ещё… если бы не зима. Летом, наверное, мы смогли бы укрыться...
Уша во все глаза смотрела на мать.
- Значит, мой отец...
- ...Тай... Мы сбежали. Но на снегу следы не скроешь. Нас быстро выследили и поймали. Тая закрыли в яме. В моём племени была, может, и теперь есть, яма, в которую сажают неугодных. Тая ждала жестокая расправа. А меня... Когда отец узнал...
Кама вспомнила удар в лицо...
- Отец выгнал меня из племени... Я и пошла.
Перед мысленным взором Уши встала страшная картина. Молоденькая девушка... её мать... тонкая фигурка... уходит в темнеющий зимний лес.
- Как же ты выжила?
- Отец твой, Аха, подобрал, когда я почти замёрзла. Вот так и оказалась здесь, - Кама обвела рукой поляну и берлогу.
- Значит, отец...
- Он спас меня. И тебя, получается. Этого нельзя забывать. Он заботится, как может. Он любит нас.
Уша и сама его любила. Жалела и любила. Но теперь стало понятнее. Они с матерью другие. Отличаются от отца. Она не понимала, в чём разница, но в чём-то большем, чем умение шутить и разговаривать.
- А в то племя ты больше никогда не возвращалась?
- Возвращалась, - Кама вздохнула. - Ты заболела. Маленькая ещё была. Годик или чуть старше. Умирала от кашля и жара. Я и пошла на поклон, терять было нечего.
- Помогли?
- Нет...
Уша посмотрела вверх. Желала бы остановить навернувшиеся слёзы, но не смогла. Опустила голову.
- А отец?
- Что? - не поняла Кама.
- Тай.
- Про него ничего не знаю. Думаю, его ещё тогда... наказали.
- Мать, я хочу сходить к ним.
Кама перепуганно посмотрела на дочь.
- Это может быть опасно.
- Догадываюсь. Но... всё равно. Я хочу сходить...
- Ну чего ты суетишься? Сядь, не мельтеши.
- Да как же, Шан? Опять ни с чем останемся? Отец больше не отпустит на охоту.
- Ну не отпустит, так не отпустит. Будешь жить с Олой. Чем она нехороша?
- Дык нос длинный торчком. Сама худющая, как щепка.
Пеша заискивающе заглянул в тёмные неприветливые глаза, стараясь найти в них сочувствие. Не нашёл. Обиженно засопел.
- Сам-то, небось, с красивой крутишь. С отцовой женой, у него же под носом, не стесняешься. Небось, была бы страшная, не посмотрел бы. А мне любая, значит, сойдёт.
- А не жалко? - Шан, казалось, впервые проявил искренний интерес к чувствам товарища.
- Кого? Отца?
- Тьфу ты. Нет, конечно. Девку не жалко?
- Чего её жалеть? - Пеша даже раскрыл рот от удивления. С такой стороны он этот вопрос не рассматривал.
- Как чего? Ты же хочешь, чтобы я тебя пожалел. Рассказываешь, как плохо тебе будет с нелюбимой Олой. Значит, понимаешь, что такое жалость. Значит, можешь представить, как плохо этой девке будет с нелюбимым тобой.
Пеша долго соображал, моргая круглым глазами. Наконец, понял:
- Не-е, ей со мной будет хорошо.
Шан ничего не ответил, лишь головой покачал.
- Во, потемнело уже. Пошли посмотрим.
- Не хочу. Иди один.
- А-а. А если заметят?
- А ты сильно не высовывай свою голову, они и не заметят. А если и заметят, что сделают? Это не наши, твои толстые ноги не оторвут.
- Откуда ты знаешь?
Но, в общем, Пеша был согласен. Люди этого племени совсем другие.
Следили они за ними уже много дней.
На горячий Пеший глаз, девку давно было можно умыкнуть. Ходила она по лесу одна, случаи были, но Шан всё остерегался. Всё ему казалось, что вот теперь опасно. То виделся ему кто-то в кустах, то слышался ему кто-то неподалёку. Пеша даже серчал на него за такую осторожность. Был бы он таким с Лерой, никто бы не прознал про их шашни. Но серчай - не серчай, слушаться приходилось. Один он с девкой не справится. Крепко колупаются они и волосы рвут попервости, он знает. Поэтому, тяжело вздохнул, подстраиваясь под настроение товарища. Хочешь - не хочешь, а ждать надо. Только чего они ждут?
- Ну, как знаешь, а я пойду погляжу, - Пеша ушёл в темноту.
Шан дождался, когда сучья под тяжёлыми шагами перестанут трещать, вздохнул, лёг, закинул руки за голову. Вот и что с этим дураком делать? Может, правда, было бы лучше, если бы его поймали и морду набили? Может, перехотел бы девку умыкать, а к Оле пригляделся повнимательней. Пока не поздно.
На взгляд Шана, Ола - неглупая девушка, могла бы себе и получше мужа найти. Толк от Пеши только один - он сын старейшины. И отец всегда вкусным куском обеспечит сына. Вот и всё. Стоит ли этот кусок жизни с глупым, себялюбивым и жадным Пешей? Шан сильно сомневался.
Но как понять эти девичьи сердца - большой вопрос. И туда ему лучше свой нос не совать. Чужая душа - потёмки. Тут свой вопрос надо решить.
На самом деле он серьёзно влип. Шутки со старейшиной плохи. Узнай тот про их любовные игрища с Лерой, жди беды. И для Леры, и для него это может стоить жизни. И не за такие дела он терял друзей. Навсегда. Старейшина со своими прислужниками умеют наводить порядок в племени. Чуть что - разговор короткий.
Он и пошёл-то с придурковатым Пешей потому, что в племени оставаться уже было невмоготу. И ещё надеялся, что по дороге какая-нибудь буря унесёт Пешу куда подальше. Думал, что и сам не прочь этой буре помочь. Да на деле вышло наоборот. Когда Пеша чуть не потонул в реке, в которой и потонуть-то настоящему мужчине стыдно было бы, эту реку можно вброд перейти, то сам же его за шкирку и вытащил из воды.
Как дожил Пеша до таких годов и плавать не научился? Ещё один вопрос. Но пусть его уж Пеша сам решает. А вот как его от девки отвадить?
И надо же ей было попасться ему на глаза! Тот теперь пока не получит что ему приспичило - не успокоится.
А девка и впрямь хороша. Арой зовут. Он слышал.
Хороша... Красивая... Себе бы такую...
Вскоре Шан спал.
- Помогите!
Киде никогда ещё не было так страшно. Смерть тяжело и смрадно дышала в лицо из медвежьей пасти. Пропала - это было ясно. Крик был сиплым, слабым, никто не услышит. А, если бы и услышали, прийти на помощь не успеют.
Стало ужасно-ужасно жаль своего маленького сыночка. Как он теперь без неё?
Потом пришла боль. Медведь топтался по её телу и кусал. Она старалась укрыться руками. И всё...
На мгновение шокированному Шану показалось, что это Ара. Нет, другая женщина. Но это не остановило его. С голыми руками на медведя? Если было бы время на раздумье, он, возможно, заколебался. Но времени не было. Может, он сам себе его не дал.
С рёвом, какой только удалось выдавить из собственной глотки, он побежал.
И только тогда увидел камень, когда едва не наступил на него.
Откуда он? В лесу они не валяются на каждом шагу. Может, кто-то потерял, когда нёс по своей надобности? Но об этом он подумал значительно позже. И удивился своему везению тоже позже. А тогда этот камень дал хоть какую-то надежду.
Схватил его и прицелился. В голову зверя. Чётко понимая, что есть только один шанс, и он должен воспользоваться им сполна. В удар постарался вложить всё, на что был способен.
Треснул! Медведь недовольно рявкнул и помотал головой. Оставил женщину. Поглядел на Шана.
Сердце дрогнуло. Теперь нужно быть готовым самому. Шан встал, широко расставив ноги и сжав кулаки. Как будто это могло помочь.
Медведь двинулся. Внезапно Шан вспомнил про ножи, вытащил их дрожащими руками, чиркнул один о другой, сам не понимая для чего, и сказал почти спокойно:
- Ну иди ко мне. Сейчас я тебя буду резать, жарить и жрать.
И противное лязганье каменных лезвий, а может быть, неожиданное спокойствие в голосе мужчины, смутило зверя. Он резко повернулся и тяжёлым галопом поскакал в лесную чащу.
Шан не сразу смог поверить такому исходу, смотрел некоторое время, не вернётся ли тот назад. Но со стороны чащи теперь было всё тихо.
Шан подошёл к женщине:
- Ты... как? Жива?
Кида попыталась подняться на дрожащих и подгибающихся руках. Не получалось. Руки, словно чужие, не слушались.
Другим пока не говорят. Фена и сама не очень понимает почему. Ну, наверное, потому, что пока неясно, что из их затеи получится, а на глупость отвлекать народ не хочется. Пусть пока тайком. А там видно будет.
А лето мчится. И никак его не зацепить, не приостановить. Лист жёлтый, нет-нет, да и упадёт по ноги. Фена глянула по сторонам.
«Батюшки! - и замерла. - Что это? Никак...»
Фена крадучись свернула в сторону. На ветке дерева висела большая жёлтая капля, размером с её голову.
Мёд!
Вокруг этой капли деловито летало и жужжало пчелиное недружелюбное семейство. На бабку пока внимания не обращали, но было ясно, что не для бабки они тут стараются. Это Фена поняла. Но и пройти мимо не было сил.
«Ты глянь, какая капля тяжёлая, - обратилась сама к себе. - И как мы тут с дедом бегаем и не видим? И не высоко так. Можно за ветку внизу зацепиться, нагнуть...»
Вдруг глаза её страшно расширились: «Медведь!»
Да как же он ещё не учуял? Так учует, того и гляди.
Бабка огляделась. Каждый куст и шорох вызывал теперь неприятные подозрения, что не одна она обнаружила вот прямо тут, на невзрачном суку, несусветное богатство.
«Бегом!» - сказала сама себе и дробной рысью побежала на их с дедом поляночку.
Поляночка была недалеко, но без деда. Лишь костерок дымился, указывая, что тот где-то неподалёку. Но бабке каждое потерянное мгновение казалось катастрофой, из-за которой она навеки потеряет драгоценный мёд.
Поэтому схватила кувшин, в котором они с дедом держали воду, схватила дымящуюся головешку и поскакала той же дробной рысью назад.
Капля висела. Бабка выдохнула с облегчением и приступила к нелёгкой добыче.
Перво-наперво, обмотала голову шкурами, которые сняла с себя же, частично обнажая неприглядные участки своего тела. Но никто ведь не видит? Укутала и руки, сколько смогла.
Потом подошла с дымящейся головешкой под желанную каплю и стала держать. Дым сам всё сделает.
И пчёлы вскоре чуть притихли и даже стали куда-то улетать. Пора!
Бабка аккуратно воткнула головешку в рыхлую кротовую горку – вдруг ещё понадобится, примерила приблизительное место, куда поставить кувшин, чтобы в нужный момент он оказался под каплей и, трясущимися от предвкушения руками, стала наклонять ветку. Получалось! Правда, пчёл было по-прежнему многовато. Но после дыма они были неповоротливыми и полусонными.
Ветка наклонялась всё ниже, Фена проворно перебирала руками, приближаясь к цели, пчёлы заметили бабку. Всё шло, как и полагается.
Вот оно! Бабка схватила жадными руками тяжеленные соты и стала отрывать их от ветки, пчёлы поняли, что могут остаться без своих припасов и, превозмогая бессилие, напали на открытые неприглядные бабкины участки. Но бабка терпела.
Капля поддалась, оторвалась от ветки и, направляемая трясущимися руками, плюхнулась аккуратно в кувшин. Бабка схватила его, потом горящую головешку и начала отступление. Пчёлы за дымящейся бабкой летели совсем неохотно и вскоре смирились. Вернулись в разорённое гнездо оценивать ущерб. Вся искусанная Фена ликовала. Почти праздновала победу. Как вдруг...
Хозяин! Морда здоровенная, шерсть торчит линяющими клоками, идёт прямо на бабку.
Фена поставила кувшин на землю, сама стала медленно, не разворачиваясь, отступать.
Мишка продолжил уверенно идти на неё.
«Во, - мелькнула у той мысль, - только собиралась в другой мир, скучала по знакомцам. А, оказывается, и собираться нечего - готова уже».
И ужасно стало жаль расставаться с этим лесом, с людьми и со своей старенькой жизнью.
Медведь резко остановился, потом повернул назад. Заинтересовался кувшином, долго нюхал его, потом уселся на землю и стал своей мохнатой лапой выковыривать мёд и жрать. Стоя за деревом, бабка мрачно наблюдала.
- Фена! Фена! - бабка услыхала голос деда.
Медведь тоже услыхал. Недовольно, с густым бормотанием, поднял свою тяжеленную задницу и поскакал в сторону.
- Фена! - показался из кустов дед с ножом.
Увидев старушку, обмотанную шкурами, искусанную и опухшую, он опешил. Долго стоял, раскрывши рот, соображал.
- Что с тобой? Я слыхал, вроде, твой крик.
Когда она кричала, хоть убей - не помнила. Но деду была благодарна.
- Дык... пчёлы напали.
Бабка чувствовала, что рассказать всю историю не сможет - заревёт. Пусть она лучше останется с ней, так быстрей провалится с концами в бездонное забытьё.
- Пошли, полежишь, - старые глаза деда глянули с сочувствием.
Бабка взяла кувшин, заглянула внутрь. Ага, оставит этот чурбан что-нибудь! Жди! Лишь на дне и по стенкам можно было что-то соскрести. Но разве это то, что она собрала? Так, жалкие остатки.
Вечером Фена надоила молока прямо в этот кувшин. И дети изумились такой небывалой вкуснотищи.
Лу обхватила ладошками широкое, как никогда, бабкино лицо, долго искала в шишках и косогорах слезящуюся щель, заглянула туда:
- Как ты так сделала?
- Да не знаю. Само собой получилось, - скромно ответила бабка.
- А есё так получится?
Фена долго колебалась, потом буркнула:
- Можа, и получится... когда-нибудь.
Глава 60
- Может, поела бы? - Кама с тревогой посмотрела на дочь.
- Не хочется. Правда, мать, я же недавно ела.
- Птичка больше поклюёт...
Но Уше было совсем не до еды.
- Мать, а почему наш отец такой?
Кама почувствовала, как сердце её куда-то ухнуло.
Вот и настало время, которого она страшилась. Время говорить дочери правду. Что же, лгать она не намерена. Но насколько она осмелится открыться?
- Какой - не такой? - попыталась собраться с мыслями.
- Он отличается. Я же видела мужчин в том племени. Они другие. Они шутят. Конечно, и сердятся тоже. Старейшина раз ругался на Мотку, - стала с улыбкой вспоминать Уша, - Мотка - это та длинноногая худющая девочка. Помнишь её?
Кама не помнила. В племени была всего лишь раз и кроме выздоравливающей дочери никого толком не разглядела.
- Там один старик лапти наплёл и разложил их на берегу, а Мотка на них помои вылила. Случайно. Никого не было, а ей, наверное, лень была идти к самой реке, вот она и прицелилась издалека. Да не попала. Ну... на лапти попала, а в реку нет. - Уша оживилась, рассказывала, едва сдерживая смех. - А я в шалаше лежала, всё видела. Мотка испугалась, сполоснула лапти в чистой воде и развесила их над костром, чтобы просохли поскорее. Ещё дров подкинула. А тут её другая девочка позвала. Велой её зовут. Вот Мотка и убежала. А когда вернулась, от лаптей одни задники остались, всё остальное сгорело. Я видела, как огонь их стал лизать, но сил не было из шалаша выйти - лапти спасти. И никого не было. Это потом пришёл их старейшина и Мотку ругал. Сказал, что за такие дела надо по лбу настучать. Но не настучал.
Помолчали. Недавняя картина представилась в воображении и отошла. Мысли вновь вернулись к первоначальному вопросу.
- А отец... не такой, - Уша стеснялась сказать, как думает. - Он не смеётся. Не разговаривает.
- Он не отец...
Слова продолжали звенеть в наступившей тишине. И не было сил этот звон оборвать.
- Когда мы сбежали с Таем, я была уже беременна. Мне никак нельзя было выходить за другого. За того, кого выбрал мой отец. За такое оскорбление могли и... Мы с Таем не знали, как нам выпутаться из этой ситуации... Ах, ты не представляешь, какой трудный человек мой отец. С ним невозможно говорить, хотя он очень хорошо умеет это делать. Только толку от этого немного, - неожиданно усмехнулась Кама. – И ещё… если бы не зима. Летом, наверное, мы смогли бы укрыться...
Уша во все глаза смотрела на мать.
- Значит, мой отец...
- ...Тай... Мы сбежали. Но на снегу следы не скроешь. Нас быстро выследили и поймали. Тая закрыли в яме. В моём племени была, может, и теперь есть, яма, в которую сажают неугодных. Тая ждала жестокая расправа. А меня... Когда отец узнал...
Кама вспомнила удар в лицо...
- Отец выгнал меня из племени... Я и пошла.
Перед мысленным взором Уши встала страшная картина. Молоденькая девушка... её мать... тонкая фигурка... уходит в темнеющий зимний лес.
- Как же ты выжила?
- Отец твой, Аха, подобрал, когда я почти замёрзла. Вот так и оказалась здесь, - Кама обвела рукой поляну и берлогу.
- Значит, отец...
- Он спас меня. И тебя, получается. Этого нельзя забывать. Он заботится, как может. Он любит нас.
Уша и сама его любила. Жалела и любила. Но теперь стало понятнее. Они с матерью другие. Отличаются от отца. Она не понимала, в чём разница, но в чём-то большем, чем умение шутить и разговаривать.
- А в то племя ты больше никогда не возвращалась?
- Возвращалась, - Кама вздохнула. - Ты заболела. Маленькая ещё была. Годик или чуть старше. Умирала от кашля и жара. Я и пошла на поклон, терять было нечего.
- Помогли?
- Нет...
Уша посмотрела вверх. Желала бы остановить навернувшиеся слёзы, но не смогла. Опустила голову.
- А отец?
- Что? - не поняла Кама.
- Тай.
- Про него ничего не знаю. Думаю, его ещё тогда... наказали.
- Мать, я хочу сходить к ним.
Кама перепуганно посмотрела на дочь.
- Это может быть опасно.
- Догадываюсь. Но... всё равно. Я хочу сходить...
Глава 61
- Ну чего ты суетишься? Сядь, не мельтеши.
- Да как же, Шан? Опять ни с чем останемся? Отец больше не отпустит на охоту.
- Ну не отпустит, так не отпустит. Будешь жить с Олой. Чем она нехороша?
- Дык нос длинный торчком. Сама худющая, как щепка.
Пеша заискивающе заглянул в тёмные неприветливые глаза, стараясь найти в них сочувствие. Не нашёл. Обиженно засопел.
- Сам-то, небось, с красивой крутишь. С отцовой женой, у него же под носом, не стесняешься. Небось, была бы страшная, не посмотрел бы. А мне любая, значит, сойдёт.
- А не жалко? - Шан, казалось, впервые проявил искренний интерес к чувствам товарища.
- Кого? Отца?
- Тьфу ты. Нет, конечно. Девку не жалко?
- Чего её жалеть? - Пеша даже раскрыл рот от удивления. С такой стороны он этот вопрос не рассматривал.
- Как чего? Ты же хочешь, чтобы я тебя пожалел. Рассказываешь, как плохо тебе будет с нелюбимой Олой. Значит, понимаешь, что такое жалость. Значит, можешь представить, как плохо этой девке будет с нелюбимым тобой.
Пеша долго соображал, моргая круглым глазами. Наконец, понял:
- Не-е, ей со мной будет хорошо.
Шан ничего не ответил, лишь головой покачал.
- Во, потемнело уже. Пошли посмотрим.
- Не хочу. Иди один.
- А-а. А если заметят?
- А ты сильно не высовывай свою голову, они и не заметят. А если и заметят, что сделают? Это не наши, твои толстые ноги не оторвут.
- Откуда ты знаешь?
Но, в общем, Пеша был согласен. Люди этого племени совсем другие.
Следили они за ними уже много дней.
На горячий Пеший глаз, девку давно было можно умыкнуть. Ходила она по лесу одна, случаи были, но Шан всё остерегался. Всё ему казалось, что вот теперь опасно. То виделся ему кто-то в кустах, то слышался ему кто-то неподалёку. Пеша даже серчал на него за такую осторожность. Был бы он таким с Лерой, никто бы не прознал про их шашни. Но серчай - не серчай, слушаться приходилось. Один он с девкой не справится. Крепко колупаются они и волосы рвут попервости, он знает. Поэтому, тяжело вздохнул, подстраиваясь под настроение товарища. Хочешь - не хочешь, а ждать надо. Только чего они ждут?
- Ну, как знаешь, а я пойду погляжу, - Пеша ушёл в темноту.
Шан дождался, когда сучья под тяжёлыми шагами перестанут трещать, вздохнул, лёг, закинул руки за голову. Вот и что с этим дураком делать? Может, правда, было бы лучше, если бы его поймали и морду набили? Может, перехотел бы девку умыкать, а к Оле пригляделся повнимательней. Пока не поздно.
На взгляд Шана, Ола - неглупая девушка, могла бы себе и получше мужа найти. Толк от Пеши только один - он сын старейшины. И отец всегда вкусным куском обеспечит сына. Вот и всё. Стоит ли этот кусок жизни с глупым, себялюбивым и жадным Пешей? Шан сильно сомневался.
Но как понять эти девичьи сердца - большой вопрос. И туда ему лучше свой нос не совать. Чужая душа - потёмки. Тут свой вопрос надо решить.
На самом деле он серьёзно влип. Шутки со старейшиной плохи. Узнай тот про их любовные игрища с Лерой, жди беды. И для Леры, и для него это может стоить жизни. И не за такие дела он терял друзей. Навсегда. Старейшина со своими прислужниками умеют наводить порядок в племени. Чуть что - разговор короткий.
Он и пошёл-то с придурковатым Пешей потому, что в племени оставаться уже было невмоготу. И ещё надеялся, что по дороге какая-нибудь буря унесёт Пешу куда подальше. Думал, что и сам не прочь этой буре помочь. Да на деле вышло наоборот. Когда Пеша чуть не потонул в реке, в которой и потонуть-то настоящему мужчине стыдно было бы, эту реку можно вброд перейти, то сам же его за шкирку и вытащил из воды.
Как дожил Пеша до таких годов и плавать не научился? Ещё один вопрос. Но пусть его уж Пеша сам решает. А вот как его от девки отвадить?
И надо же ей было попасться ему на глаза! Тот теперь пока не получит что ему приспичило - не успокоится.
А девка и впрямь хороша. Арой зовут. Он слышал.
Хороша... Красивая... Себе бы такую...
Вскоре Шан спал.
Глава 62
- Помогите!
Киде никогда ещё не было так страшно. Смерть тяжело и смрадно дышала в лицо из медвежьей пасти. Пропала - это было ясно. Крик был сиплым, слабым, никто не услышит. А, если бы и услышали, прийти на помощь не успеют.
Стало ужасно-ужасно жаль своего маленького сыночка. Как он теперь без неё?
Потом пришла боль. Медведь топтался по её телу и кусал. Она старалась укрыться руками. И всё...
На мгновение шокированному Шану показалось, что это Ара. Нет, другая женщина. Но это не остановило его. С голыми руками на медведя? Если было бы время на раздумье, он, возможно, заколебался. Но времени не было. Может, он сам себе его не дал.
С рёвом, какой только удалось выдавить из собственной глотки, он побежал.
И только тогда увидел камень, когда едва не наступил на него.
Откуда он? В лесу они не валяются на каждом шагу. Может, кто-то потерял, когда нёс по своей надобности? Но об этом он подумал значительно позже. И удивился своему везению тоже позже. А тогда этот камень дал хоть какую-то надежду.
Схватил его и прицелился. В голову зверя. Чётко понимая, что есть только один шанс, и он должен воспользоваться им сполна. В удар постарался вложить всё, на что был способен.
Треснул! Медведь недовольно рявкнул и помотал головой. Оставил женщину. Поглядел на Шана.
Сердце дрогнуло. Теперь нужно быть готовым самому. Шан встал, широко расставив ноги и сжав кулаки. Как будто это могло помочь.
Медведь двинулся. Внезапно Шан вспомнил про ножи, вытащил их дрожащими руками, чиркнул один о другой, сам не понимая для чего, и сказал почти спокойно:
- Ну иди ко мне. Сейчас я тебя буду резать, жарить и жрать.
И противное лязганье каменных лезвий, а может быть, неожиданное спокойствие в голосе мужчины, смутило зверя. Он резко повернулся и тяжёлым галопом поскакал в лесную чащу.
Шан не сразу смог поверить такому исходу, смотрел некоторое время, не вернётся ли тот назад. Но со стороны чащи теперь было всё тихо.
Шан подошёл к женщине:
- Ты... как? Жива?
Кида попыталась подняться на дрожащих и подгибающихся руках. Не получалось. Руки, словно чужие, не слушались.
