Может быть она полагается на отца ребёнка, неизвестную его добродетель и щедрость. Но разве может он быть богаче принца?
Нет, помогать Мадлен ему невыгодно. Это вложение, которое не окупится. Если же считать, что это вложение в совесть, то опять же – кто сказал? Принцесса, сбегающая из собственного дома… разве это не удар по репутации короны и её семье? Сейчас им и без того несладко – король Рудольф слёг, до того умер наследник короны! По сути, Мадлен своим побегом похоронит всю репутацию своей же семьи. Какая тут помощь по совести?
Нет, Онвер отверг этот вариант. Информацию следовало продать. Именно продать, и Онвер планировал хорошо поторговаться. Другой вопрос, кто купит?
Вариантов было не так много. К тому же не ко всем у Онвера был доступ. Оставался один кандидат.
– Шёл бы ты, бродяга! – посоветовал ему страж, когда Онвер приблизился к рабочей резиденции герцога Болмона.
Онвер не оскорбился. Если всё пойдёт так, как надо, то он заставит этого стражника лично перед собою извиниться. А если нет, то ничего – Онвер пытался выиграть, вот и ставил высоко.
– Я-то пойду, – отозвался Онвер, – но прежде передай своему хозяину, что пришёл Онвер из Лиги, самый преданный его друг, и у него важное послание. Послание о заговоре и готовящейся измене в королевской семье!
К знатным порогам прибивается много безумцев, но безумцы путают слова и не тверды в речах. Да и сказано было страшное. Один из стражников всё же решил не рисковать и последовал к хозяину.
Болмон был в отвратительном расположении духа, но, услышав послание от гостя, как будто бы развеселился и повелел впустить бродяжку.
– Ты безумец или наглец? А может быть просто рассчитываешь меня развеселить, надеясь, что я тебе хоть чем-нибудь воздам и спасу твою жалкую шкуру? – герцог Болмон действительно принял Онвера, и, хотя прекрасно понимал, что просто так с подобными речами тот бы не заявился, не смог отказать себе в дешёвом удовольствии и ощутить свою власть над этим маленьким и жалким человеком. Болмон вообще любил чувствовать себя хозяином положения, к сожалению, то же было свойственно и Онверу.
– Распорядитесь подать что-нибудь, чтоб промочить горло, – ответил Онвер. Он старался держаться твёрдо, хотя уже сейчас сомневался в том, что поступил правильно. Храбрость отступила, оставив пустоту после себя и липкий ужас – а если он всё же неверно расситал?
Болмон удивился очередной дерзости, но сделал знак слуге. Тот, одетый куда лучше Онвера, явно не был в восторге от приказа, но не посмел ослушаться. Через пару минут Онверу подали кубок с прохладным питьём.
Болмон не проронил ни звука, ни пока ожидалось питьё, ни пока Онвер пил, хватаясь за кубок, как за последнее спасение.
– Итак? – спросил он, когда всякая вежливость могла быть оказана и пора было приступать к решительным мерам, – что привело тебя, жалкое ты создание, ко мне?
Онвер не обиделся на пренебрежение. Он знал, с кого имеет права требовать уважение и извинение, а у кого проще принять обиду как факт и жить дальше, надеясь, что большой и сильный мир не заметит его – маленького и жалкого.
Пусть великие и сильные решают всё сами как умеют и как хотят, он может довольствоваться и малым, только пусть великие не живут одной верой в себя самих.
– У меня есть новости, ваша светлость.
– Я очень на это надеюсь, иначе за ту чепуху, что ты нёс у меня на пороге полагается кое-что похуже простой смерти.
– Другой вопрос, ваша светлость, что я получу, если поделюсь с вами информацией, – Онвер не дрогнул, знал, что сейчас нельзя.
– Зависит от того, сколько стоит твоя информация, и стоит ли она хоть ломаный медяк.
Онвер помолчал. Как требовать? Но ведь и заявить цену надо.
– Впрочем, – продолжил герцог Болмон, поразмыслив, – я никогда не был скуп и всегда щедро награждал друзей.
– В прошлый раз вы также говорили, когда искали людей на сторону принца, – напомнил Онвер. Это было новым уровнем дерзости, напоминанием о том, о чём следовало молчать. – Но когда мы собрали людей, когда перевернули свой мир и избавились от того, кто не хотел идти с нами в будущее, вы отказали нам, сказали, что мы были не нужны.
Болмон, конечно, и не подумал смутиться.
– Ты, помойная крыса, смеешь предъявлять мне обвинение? – спокойно спросил он. – Спрашивать с меня за то, о чём не имеешь представления?
– Вы сказали, что не хотите говорить с шайкой, но я здесь. И я скажу то, что узнал. Скажу как другу. Но будут ли со мной также добрый как это полагается по дружбе?
Болмон рассудил просто – отрезать язык, причём может быть даже вовсе не образно, он всегда успеет, а вот информацию нельзя упускать.
– Будут, – пообещал он, – но к друзьям не может быть счетов. К друзьям могут быть просьбы. Полагаю, ты хочешь получить за свои сведения что-то весомое? Возвращение своего положения в Лиге?
– Нет, – засмеялся Онвер, – пусть вся эта Лига катится прямо в ад, к дьяволу! Они не ценили мои заслуги, они не нужны мне.
– Это хорошо, – улыбнулся Болмон, – потому что порядок в Лиге так или иначе будет восстановлен, а со старыми лицами порядка не будет.
Онвер по привычке подумал, было, о каком порядке говорит герцог, и даже успел запереживать, но вовремя спохватился, что Лига теперь существует отдельно от него, и есть только он – сам Онвер, и никто, никакая Лига и никто из лигианцев не позаботится о нём лучше, чем он сам о себе.
– Старое меня больше не волнует, – заверил Онвер, – меня волнует моё будущее. Мне не нужен статус в Лиге.
– Что же тогда?
– Опора. Дом, только не в столице, здесь очень уж шумно и грязно. И содержание.
Болмон даже слегка удивился от такой наглости, но не ушёл в крик и в гнев, не стал указывать Онверу, что у каждого человека и предмета есть своё место и ему это место ещё надо бы заслужить, прежде чем требовать дома да содержание.
– За такие условия сведения должны быть очень ценными, – заметил герцог. – Если они таковыми будут, ты получишь то, чего просишь.
Онвер и сам не знал – а будут ли сведения таковыми? Может быть то, что он понял, известно герцогу задолго до него? Может быть его шпионы сработали лучшее и быстрее? Может быть и вовсе глупо было приходить сюда?
Но он уже не мог отступить. Прямо и уверенно глядя на герцога, Онвер рассказал всё, что случилось в уже не его владениях. Он рассказал про девицу, явившуюся от «друга» и искавшую Симона. Рассказал и про то, как понял её принадлежность и про то, как понял её дружбу и даже о том, как сговорился передавать информацию, если удастся что-то подготовить.
Герцог Болмон слушал молча, и это было, пожалуй, хорошим знаком. Онвер не скрывал ничего, он доказывал свою полезность и представлял себя героем, раскрывшим, о, мало ли – готовившуюся измену в семье короны!
– Это всё? – спросил герцог, когда Онвер замолчал.
– Всё, ваша светлость.
– То, что ты рассказал, откровенная глупость. Очевидно, что кто-то хочет посеять сомнения и пустить слухи в народе, – сказал Болмон странным глухим голосом, – и от того, как у человека разумного, я спрашиваю тебя – ты понимаешь это?
Онвер не был глуп. Он понимал, что даже сейчас герцог Болмон не может возмутиться, узнав о попытке бегства принцессы. Всё-таки на кону королевская честь! Потому и играет в эту игру.
– Понимаю, ваша светлость.
– И всё же твоё переживание и дружеская помощь заслуживают награды. Но особенно её заслуживает молчание, – продолжил герцог задумчиво, – если, конечно, будет и дальше это молчание.
Онвер размышлял недолго и пришёл к выводу, что если его наградят как следует, то он, пожалуй, и правда всё забудет и не вспомнит никогда. Остепенится, найдёт себе какую-нибудь вдову, пусть даже с детьми – всё веселее будет, или старую деву, чтоб в доме уют был, а что, он ещё не стар! Да и дом с содержанием перевесят множество недостатков его личности. Хотя, какие недостатки? Он не жесток, не труслив, не глуп, и даже не скуп. Всё будет в семью, да в дом вкладывать, в хозяйство.
А про Лигу забудет.
– Будет, ваша светлость.
– В таком случае, твоя награда будет ждать тебя. Скажи, где тебя могут завтра найти мои люди? Они покажут тебе документы и выпишут лист на дом.
– Не в столице! – напомнил Онвер, с трудом скрывая радость. Неужели получилось?
– Помню, – осадил его радость герцог. Он помрачнел, от весёлости его не осталось никакого следа. – Так где?
В этом была небольшая заминка. В Лигу возвращаться было нельзя, в очевидное убежище тоже. Но ведь были и тайные ночлеги… поразмыслив, Онвер назвал одно.
– Это где трактирные крысы живут? – усмехнулся Болмон.
– Выбирать не приходится, ваша светлость, но там не подслушают и не увидят, а большего нам и не надо?
– Нам? – поинтересовался Болмон, – тебе, мой друг, не надо. Иди. И спасибо за дружбу.
Онвер был вполне доволен. Господь уложил его путь удобной дорогой и оставалось только идти по ней. Как знать, может и не был он настолько пропащим человеком, раз небо благоволило к нему? Герцог не захочет скандала и предпочтёт заплатить, а как он распорядится информацией – так это Онвера уже не волновало.
Болмон же и правда помрачнел. Картинка складывалась нехорошая. Принцесса оказалась не такой уж и безвольной, как ему казалось, раз посмела предпринять меры такого рода. Глупа, конечно, но он лично не ожидал подобного сопротивления и это было очень нехорошо. Непонятным казалось присутствием Симона и то, что Мадлен знала его. Откуда? Может быть он, чем чёрт не шутит, отец её ребёнка?
Да нет, это на смех всем! Хотя щенок явно не прост, да и Мадлен была не от мира сего с самого детства. Но нет, не могла же она…
Впрочем, действовать сначала, а потом уж домысливать, сначала исходить нужно из фактов, и факты следующие – Мадлен пытается сбежать, дура-Селеста предала его и помогает ей, а Симон связан как-то с принцессой.
Что же следует дальше? Принцессу нужно остановить, с Селестой расправиться, за щенком смотреть. Что же до старого трепача… что ж, полезная была его дружба, но он сглупил, раз пришёл сюда! Никто в здравом уме не позволит такому свидетелю тайн, тем более случайному, жить и содержаться за счёт казны.
А это значит, что глупца Онвера завтра не станет. Или даже сегодня, если ночь будет ясной. Иначе придётся платить и надеяться, что он не затребует больше и не болтнёт лишнего, а зачем такие риски? Нет, приходить было глупо, очень глупо!
Рассудив так, Болмон позвал слугу.
Конец второй части.
Мэри прекрасно понимала, что ничего не значит и что вся жизнь её – это одно большое обязательство Регоне. Нет, Регона не помыкала ею, не упрекала куском хлеба и принимала её как родную дочь, хотя Мэри прекрасно знала и сама, что Регона ей не мать. Регона не таилась особенно, но и не раскрывалась в этом вопросе. Мэри понимала, что расспрашивать не следует. Но она же умела смотреть и наблюдать, она умела подслушивать…
Особенно тёплых чувств к чужой, оплывшей лицом женщине, периодически появляющейся в их доме, Мэри не испытывала. Она понимала кто это, но понимала и другое – эта женщина её оставила. Регона никогда не говорила о Люси плохо, только просила её молиться за себя и Мэри просила молиться за «тётю Люси», которую представляла своей приятельницей. Но Мэри не была глупа, она видела как выглядит и догадывалась безо всякого труда что за образ жизни был у этой женщины.
Мэри испытывала некоторое презрение к ней из-за этого. Она сама была молода и трудилась руками, честным физическим трудом, который стоил дёшево, отнимал силы, но это было её выбором и она могла поклясться, что душа её осталась чистой, что она сама не перешла в разряд порока и греха и что Господу не за что гневаться на неё.
Почему Люси так не могла? Почему выбрала куда более лёгкий, коварный путь? Почему не стала трудиться?
Регона трудилась и Мэри считала её своим примером. Молилась тоже только за неё, потому что не видела перед собой никаких обязательств по отношению к той, к другой, не сумевшей жить честным трудом.
Регона часто говорила, что Мэри должна выйти замуж. Лучше всего – за человека честного, небогатого, и вместе с ним строить будущее. Встретив Альмо, Мэри испугалась, потому что он был богаче, у него была мясная лавка, и у него было больше дохода. Мэри не привечала его, ускользала, хотя и дрожала от его внимания и от редкого касания руки, которое было таким приятным и обнадёживающим.
– Ну… он выглядит достойным человеком, – задумчиво сказала Регона, когда Мэри поделилась с ним своим отчаянием.
– Ты же говорила о небогатом! – напомнила Мэри. – Он богат!
– Это по сравнению с тобой, – ответила Регона, – богачи живут так, что для них он бедняк. Им невдомёк, что бедность бывает тоже разная, как и богатство. Кто-то может позволить себе по новому платью каждый день, а кто-то довольствуется переменой раз в сезон. Для нас с стобой и те, и другие – богачи. Кто-то может есть каждый день хлеб и горячую похлёбку, а кто-то ужинает простым хлебом… и те, и другие, бедняки, потому что в похлёбке едва ли будет мясо. Понимаешь?
Мэри понимала. Это было несложно, звучало разумно, просто всегда ей казалось, что она столь ничтожна и слаба в этом мире, что даже Альмо для неё – это что-то запредельное, недосягаемое.
– Он выглядит достойно, – повторила Регона тогда, – и он постоянно трудится. Честный труд обогащает.
Мэри подумала и согласилась. Действительно, Альмо ведь трудится. Его за пределами лавки трудно застать – он всё время где-то выискивает лучшие мясные куски в хозяйствах, сам возит поводья, сам торгует…
И Мэри позволила себе поверить в счастье. В следующую встречу она даже побеседовала с Альмо, хотя и разговор вышел пустой, оба вышли из него ок%D
Мэри прекрасно понимала, что ничего не значит и что вся жизнь её – это одно большое обязательство Регоне. Нет, Регона не помыкала ею, не упрекала куском хлеба и принимала её как родную дочь, хотя Мэри прекрасно знала и сама, что Регона ей не мать. Регона не таилась особенно, но и не раскрывалась в этом вопросе. Мэри понимала, что расспрашивать не следует. Но она же умела смотреть и наблюдать, она умела подслушивать…
Особенно тёплых чувств к чужой, оплывшей лицом женщине, периодически появляющейся в их доме, Мэри не испытывала. Она понимала кто это, но понимала и другое – эта женщина её оставила. Регона никогда не говорила о Люси плохо, только просила её молиться за себя и Мэри просила молиться за «тётю Люси», которую представляла своей приятельницей. Но Мэри не была глупа, она видела как выглядит и догадывалась безо всякого труда что за образ жизни был у этой женщины.
Мэри испытывала некоторое презрение к ней из-за этого. Она сама была молода и трудилась руками, честным физическим трудом, который стоил дёшево, отнимал силы, но это было её выбором и она могла поклясться, что душа её осталась чистой, что она сама не перешла в разряд порока и греха и что Господу не за что гневаться на неё.
Почему Люси так не могла? Почему выбрала куда более лёгкий, коварный путь? Почему не стала трудиться?
Регона трудилась и Мэри считала её своим примером. Молилась тоже только за неё, потому что не видела перед собой никаких обязательств по отношению к той, к другой, не сумевшей жить честным трудом.
Нет, помогать Мадлен ему невыгодно. Это вложение, которое не окупится. Если же считать, что это вложение в совесть, то опять же – кто сказал? Принцесса, сбегающая из собственного дома… разве это не удар по репутации короны и её семье? Сейчас им и без того несладко – король Рудольф слёг, до того умер наследник короны! По сути, Мадлен своим побегом похоронит всю репутацию своей же семьи. Какая тут помощь по совести?
Нет, Онвер отверг этот вариант. Информацию следовало продать. Именно продать, и Онвер планировал хорошо поторговаться. Другой вопрос, кто купит?
Вариантов было не так много. К тому же не ко всем у Онвера был доступ. Оставался один кандидат.
– Шёл бы ты, бродяга! – посоветовал ему страж, когда Онвер приблизился к рабочей резиденции герцога Болмона.
Онвер не оскорбился. Если всё пойдёт так, как надо, то он заставит этого стражника лично перед собою извиниться. А если нет, то ничего – Онвер пытался выиграть, вот и ставил высоко.
– Я-то пойду, – отозвался Онвер, – но прежде передай своему хозяину, что пришёл Онвер из Лиги, самый преданный его друг, и у него важное послание. Послание о заговоре и готовящейся измене в королевской семье!
К знатным порогам прибивается много безумцев, но безумцы путают слова и не тверды в речах. Да и сказано было страшное. Один из стражников всё же решил не рисковать и последовал к хозяину.
Болмон был в отвратительном расположении духа, но, услышав послание от гостя, как будто бы развеселился и повелел впустить бродяжку.
***
– Ты безумец или наглец? А может быть просто рассчитываешь меня развеселить, надеясь, что я тебе хоть чем-нибудь воздам и спасу твою жалкую шкуру? – герцог Болмон действительно принял Онвера, и, хотя прекрасно понимал, что просто так с подобными речами тот бы не заявился, не смог отказать себе в дешёвом удовольствии и ощутить свою власть над этим маленьким и жалким человеком. Болмон вообще любил чувствовать себя хозяином положения, к сожалению, то же было свойственно и Онверу.
– Распорядитесь подать что-нибудь, чтоб промочить горло, – ответил Онвер. Он старался держаться твёрдо, хотя уже сейчас сомневался в том, что поступил правильно. Храбрость отступила, оставив пустоту после себя и липкий ужас – а если он всё же неверно расситал?
Болмон удивился очередной дерзости, но сделал знак слуге. Тот, одетый куда лучше Онвера, явно не был в восторге от приказа, но не посмел ослушаться. Через пару минут Онверу подали кубок с прохладным питьём.
Болмон не проронил ни звука, ни пока ожидалось питьё, ни пока Онвер пил, хватаясь за кубок, как за последнее спасение.
– Итак? – спросил он, когда всякая вежливость могла быть оказана и пора было приступать к решительным мерам, – что привело тебя, жалкое ты создание, ко мне?
Онвер не обиделся на пренебрежение. Он знал, с кого имеет права требовать уважение и извинение, а у кого проще принять обиду как факт и жить дальше, надеясь, что большой и сильный мир не заметит его – маленького и жалкого.
Пусть великие и сильные решают всё сами как умеют и как хотят, он может довольствоваться и малым, только пусть великие не живут одной верой в себя самих.
– У меня есть новости, ваша светлость.
– Я очень на это надеюсь, иначе за ту чепуху, что ты нёс у меня на пороге полагается кое-что похуже простой смерти.
– Другой вопрос, ваша светлость, что я получу, если поделюсь с вами информацией, – Онвер не дрогнул, знал, что сейчас нельзя.
– Зависит от того, сколько стоит твоя информация, и стоит ли она хоть ломаный медяк.
Онвер помолчал. Как требовать? Но ведь и заявить цену надо.
– Впрочем, – продолжил герцог Болмон, поразмыслив, – я никогда не был скуп и всегда щедро награждал друзей.
– В прошлый раз вы также говорили, когда искали людей на сторону принца, – напомнил Онвер. Это было новым уровнем дерзости, напоминанием о том, о чём следовало молчать. – Но когда мы собрали людей, когда перевернули свой мир и избавились от того, кто не хотел идти с нами в будущее, вы отказали нам, сказали, что мы были не нужны.
Болмон, конечно, и не подумал смутиться.
– Ты, помойная крыса, смеешь предъявлять мне обвинение? – спокойно спросил он. – Спрашивать с меня за то, о чём не имеешь представления?
– Вы сказали, что не хотите говорить с шайкой, но я здесь. И я скажу то, что узнал. Скажу как другу. Но будут ли со мной также добрый как это полагается по дружбе?
Болмон рассудил просто – отрезать язык, причём может быть даже вовсе не образно, он всегда успеет, а вот информацию нельзя упускать.
– Будут, – пообещал он, – но к друзьям не может быть счетов. К друзьям могут быть просьбы. Полагаю, ты хочешь получить за свои сведения что-то весомое? Возвращение своего положения в Лиге?
– Нет, – засмеялся Онвер, – пусть вся эта Лига катится прямо в ад, к дьяволу! Они не ценили мои заслуги, они не нужны мне.
– Это хорошо, – улыбнулся Болмон, – потому что порядок в Лиге так или иначе будет восстановлен, а со старыми лицами порядка не будет.
Онвер по привычке подумал, было, о каком порядке говорит герцог, и даже успел запереживать, но вовремя спохватился, что Лига теперь существует отдельно от него, и есть только он – сам Онвер, и никто, никакая Лига и никто из лигианцев не позаботится о нём лучше, чем он сам о себе.
– Старое меня больше не волнует, – заверил Онвер, – меня волнует моё будущее. Мне не нужен статус в Лиге.
– Что же тогда?
– Опора. Дом, только не в столице, здесь очень уж шумно и грязно. И содержание.
Болмон даже слегка удивился от такой наглости, но не ушёл в крик и в гнев, не стал указывать Онверу, что у каждого человека и предмета есть своё место и ему это место ещё надо бы заслужить, прежде чем требовать дома да содержание.
– За такие условия сведения должны быть очень ценными, – заметил герцог. – Если они таковыми будут, ты получишь то, чего просишь.
Онвер и сам не знал – а будут ли сведения таковыми? Может быть то, что он понял, известно герцогу задолго до него? Может быть его шпионы сработали лучшее и быстрее? Может быть и вовсе глупо было приходить сюда?
Но он уже не мог отступить. Прямо и уверенно глядя на герцога, Онвер рассказал всё, что случилось в уже не его владениях. Он рассказал про девицу, явившуюся от «друга» и искавшую Симона. Рассказал и про то, как понял её принадлежность и про то, как понял её дружбу и даже о том, как сговорился передавать информацию, если удастся что-то подготовить.
Герцог Болмон слушал молча, и это было, пожалуй, хорошим знаком. Онвер не скрывал ничего, он доказывал свою полезность и представлял себя героем, раскрывшим, о, мало ли – готовившуюся измену в семье короны!
– Это всё? – спросил герцог, когда Онвер замолчал.
– Всё, ваша светлость.
– То, что ты рассказал, откровенная глупость. Очевидно, что кто-то хочет посеять сомнения и пустить слухи в народе, – сказал Болмон странным глухим голосом, – и от того, как у человека разумного, я спрашиваю тебя – ты понимаешь это?
Онвер не был глуп. Он понимал, что даже сейчас герцог Болмон не может возмутиться, узнав о попытке бегства принцессы. Всё-таки на кону королевская честь! Потому и играет в эту игру.
– Понимаю, ваша светлость.
– И всё же твоё переживание и дружеская помощь заслуживают награды. Но особенно её заслуживает молчание, – продолжил герцог задумчиво, – если, конечно, будет и дальше это молчание.
Онвер размышлял недолго и пришёл к выводу, что если его наградят как следует, то он, пожалуй, и правда всё забудет и не вспомнит никогда. Остепенится, найдёт себе какую-нибудь вдову, пусть даже с детьми – всё веселее будет, или старую деву, чтоб в доме уют был, а что, он ещё не стар! Да и дом с содержанием перевесят множество недостатков его личности. Хотя, какие недостатки? Он не жесток, не труслив, не глуп, и даже не скуп. Всё будет в семью, да в дом вкладывать, в хозяйство.
А про Лигу забудет.
– Будет, ваша светлость.
– В таком случае, твоя награда будет ждать тебя. Скажи, где тебя могут завтра найти мои люди? Они покажут тебе документы и выпишут лист на дом.
– Не в столице! – напомнил Онвер, с трудом скрывая радость. Неужели получилось?
– Помню, – осадил его радость герцог. Он помрачнел, от весёлости его не осталось никакого следа. – Так где?
В этом была небольшая заминка. В Лигу возвращаться было нельзя, в очевидное убежище тоже. Но ведь были и тайные ночлеги… поразмыслив, Онвер назвал одно.
– Это где трактирные крысы живут? – усмехнулся Болмон.
– Выбирать не приходится, ваша светлость, но там не подслушают и не увидят, а большего нам и не надо?
– Нам? – поинтересовался Болмон, – тебе, мой друг, не надо. Иди. И спасибо за дружбу.
Онвер был вполне доволен. Господь уложил его путь удобной дорогой и оставалось только идти по ней. Как знать, может и не был он настолько пропащим человеком, раз небо благоволило к нему? Герцог не захочет скандала и предпочтёт заплатить, а как он распорядится информацией – так это Онвера уже не волновало.
Болмон же и правда помрачнел. Картинка складывалась нехорошая. Принцесса оказалась не такой уж и безвольной, как ему казалось, раз посмела предпринять меры такого рода. Глупа, конечно, но он лично не ожидал подобного сопротивления и это было очень нехорошо. Непонятным казалось присутствием Симона и то, что Мадлен знала его. Откуда? Может быть он, чем чёрт не шутит, отец её ребёнка?
Да нет, это на смех всем! Хотя щенок явно не прост, да и Мадлен была не от мира сего с самого детства. Но нет, не могла же она…
Впрочем, действовать сначала, а потом уж домысливать, сначала исходить нужно из фактов, и факты следующие – Мадлен пытается сбежать, дура-Селеста предала его и помогает ей, а Симон связан как-то с принцессой.
Что же следует дальше? Принцессу нужно остановить, с Селестой расправиться, за щенком смотреть. Что же до старого трепача… что ж, полезная была его дружба, но он сглупил, раз пришёл сюда! Никто в здравом уме не позволит такому свидетелю тайн, тем более случайному, жить и содержаться за счёт казны.
А это значит, что глупца Онвера завтра не станет. Или даже сегодня, если ночь будет ясной. Иначе придётся платить и надеяться, что он не затребует больше и не болтнёт лишнего, а зачем такие риски? Нет, приходить было глупо, очень глупо!
Рассудив так, Болмон позвал слугу.
Конец второй части.
Часть 3. Советы, молитвы и война. Глава 1 (26) Дочь Люси
Мэри прекрасно понимала, что ничего не значит и что вся жизнь её – это одно большое обязательство Регоне. Нет, Регона не помыкала ею, не упрекала куском хлеба и принимала её как родную дочь, хотя Мэри прекрасно знала и сама, что Регона ей не мать. Регона не таилась особенно, но и не раскрывалась в этом вопросе. Мэри понимала, что расспрашивать не следует. Но она же умела смотреть и наблюдать, она умела подслушивать…
Особенно тёплых чувств к чужой, оплывшей лицом женщине, периодически появляющейся в их доме, Мэри не испытывала. Она понимала кто это, но понимала и другое – эта женщина её оставила. Регона никогда не говорила о Люси плохо, только просила её молиться за себя и Мэри просила молиться за «тётю Люси», которую представляла своей приятельницей. Но Мэри не была глупа, она видела как выглядит и догадывалась безо всякого труда что за образ жизни был у этой женщины.
Мэри испытывала некоторое презрение к ней из-за этого. Она сама была молода и трудилась руками, честным физическим трудом, который стоил дёшево, отнимал силы, но это было её выбором и она могла поклясться, что душа её осталась чистой, что она сама не перешла в разряд порока и греха и что Господу не за что гневаться на неё.
Почему Люси так не могла? Почему выбрала куда более лёгкий, коварный путь? Почему не стала трудиться?
Регона трудилась и Мэри считала её своим примером. Молилась тоже только за неё, потому что не видела перед собой никаких обязательств по отношению к той, к другой, не сумевшей жить честным трудом.
Регона часто говорила, что Мэри должна выйти замуж. Лучше всего – за человека честного, небогатого, и вместе с ним строить будущее. Встретив Альмо, Мэри испугалась, потому что он был богаче, у него была мясная лавка, и у него было больше дохода. Мэри не привечала его, ускользала, хотя и дрожала от его внимания и от редкого касания руки, которое было таким приятным и обнадёживающим.
– Ну… он выглядит достойным человеком, – задумчиво сказала Регона, когда Мэри поделилась с ним своим отчаянием.
– Ты же говорила о небогатом! – напомнила Мэри. – Он богат!
– Это по сравнению с тобой, – ответила Регона, – богачи живут так, что для них он бедняк. Им невдомёк, что бедность бывает тоже разная, как и богатство. Кто-то может позволить себе по новому платью каждый день, а кто-то довольствуется переменой раз в сезон. Для нас с стобой и те, и другие – богачи. Кто-то может есть каждый день хлеб и горячую похлёбку, а кто-то ужинает простым хлебом… и те, и другие, бедняки, потому что в похлёбке едва ли будет мясо. Понимаешь?
Мэри понимала. Это было несложно, звучало разумно, просто всегда ей казалось, что она столь ничтожна и слаба в этом мире, что даже Альмо для неё – это что-то запредельное, недосягаемое.
– Он выглядит достойно, – повторила Регона тогда, – и он постоянно трудится. Честный труд обогащает.
Мэри подумала и согласилась. Действительно, Альмо ведь трудится. Его за пределами лавки трудно застать – он всё время где-то выискивает лучшие мясные куски в хозяйствах, сам возит поводья, сам торгует…
И Мэри позволила себе поверить в счастье. В следующую встречу она даже побеседовала с Альмо, хотя и разговор вышел пустой, оба вышли из него ок%D
Часть 3. Советы, молитвы и война. Глава 1 (26) Дочь Люси
Мэри прекрасно понимала, что ничего не значит и что вся жизнь её – это одно большое обязательство Регоне. Нет, Регона не помыкала ею, не упрекала куском хлеба и принимала её как родную дочь, хотя Мэри прекрасно знала и сама, что Регона ей не мать. Регона не таилась особенно, но и не раскрывалась в этом вопросе. Мэри понимала, что расспрашивать не следует. Но она же умела смотреть и наблюдать, она умела подслушивать…
Особенно тёплых чувств к чужой, оплывшей лицом женщине, периодически появляющейся в их доме, Мэри не испытывала. Она понимала кто это, но понимала и другое – эта женщина её оставила. Регона никогда не говорила о Люси плохо, только просила её молиться за себя и Мэри просила молиться за «тётю Люси», которую представляла своей приятельницей. Но Мэри не была глупа, она видела как выглядит и догадывалась безо всякого труда что за образ жизни был у этой женщины.
Мэри испытывала некоторое презрение к ней из-за этого. Она сама была молода и трудилась руками, честным физическим трудом, который стоил дёшево, отнимал силы, но это было её выбором и она могла поклясться, что душа её осталась чистой, что она сама не перешла в разряд порока и греха и что Господу не за что гневаться на неё.
Почему Люси так не могла? Почему выбрала куда более лёгкий, коварный путь? Почему не стала трудиться?
Регона трудилась и Мэри считала её своим примером. Молилась тоже только за неё, потому что не видела перед собой никаких обязательств по отношению к той, к другой, не сумевшей жить честным трудом.
