Регона часто говорила, что Мэри должна выйти замуж. Лучше всего – за человека честного, небогатого, и вместе с ним строить будущее. Встретив Альмо, Мэри испугалась, потому что он был богаче, у него была мясная лавка, и у него было больше дохода. Мэри не привечала его, ускользала, хотя и дрожала от его внимания и от редкого касания руки, которое было таким приятным и обнадёживающим.
– Ну… он выглядит достойным человеком, – задумчиво сказала Регона, когда Мэри поделилась с ним своим отчаянием.
– Ты же говорила о небогатом! – напомнила Мэри. – Он богат!
– Это по сравнению с тобой, – ответила Регона, – богачи живут так, что для них он бедняк. Им невдомёк, что бедность бывает тоже разная, как и богатство. Кто-то может позволить себе по новому платью каждый день, а кто-то довольствуется переменой раз в сезон. Для нас с стобой и те, и другие – богачи. Кто-то может есть каждый день хлеб и горячую похлёбку, а кто-то ужинает простым хлебом… и те, и другие, бедняки, потому что в похлёбке едва ли будет мясо. Понимаешь?
Мэри понимала. Это было несложно, звучало разумно, просто всегда ей казалось, что она столь ничтожна и слаба в этом мире, что даже Альмо для неё – это что-то запредельное, недосягаемое.
– Он выглядит достойно, – повторила Регона тогда, – и он постоянно трудится. Честный труд обогащает.
Мэри подумала и согласилась. Действительно, Альмо ведь трудится. Его за пределами лавки трудно застать – он всё время где-то выискивает лучшие мясные куски в хозяйствах, сам возит поводья, сам торгует…
И Мэри позволила себе поверить в счастье. В следующую встречу она даже побеседовала с Альмо, хотя и разговор вышел пустой, оба вышли из него окрылёнными и полными надежд.
– Даруй Господь тебе счастье! – молилась тогда Регона.
И ведь всё было как нельзя лучше! И всё виделось таким прекрасным и надёжным, уже состоявшимся, когда Альмо вдруг изменился и вступил в Лигу. Более того, отмеченный природной силой и твёрдостью, молодой и отчаянно нуждающийся в признании, он стал быстро продвигаться и нельзя было уже укрыть перемены от чужого взгляда.
– Он в Лиге… он один из них! – рыдала Мэри, когда Альмо раскрылся ей. Скрывать и правда больше было нельзя. Теперь он пропадал не только в лавке, да и к нему стали захаживать люди, от которых сама Мэри отшатывалась на улице. И ещё винный запах… Альмо не пил, прежний Альмо. А этот лигианец был уже не им!
– И среди лигианцев есть достойные люди, – утешала Регона, но осекалась. Та теплота, с которой она сама принимала Альмо, улетучивалась. И дело было не в принадлежности к Лиге. Регона знала Люси, знала теперь Симона и Летарда, и у них был совершенно другой взгляд на мир, и самое главное – в их лицах не было жестокости.
А в лице Альмо она проступила ясно. Он упивался своим положением точно также как вином. Он почувствовал власть и она его пьянила. Из лавочника, которого никто не знает и не признаёт, он вдруг стал кем-то значимым, одним из тринадцати лигианцев, которые творили себе новую Лигу.
Это пьянило. Вино, сытная еда, женщины… Альмо был поглощён новым состоянием. Но окончательно всё изменило первое убийство. Когда он, умелый мясник, взял в руки нож и вонзил его в людскую плоть, оказалось, что мясо везде одинаковое и что господь не пронзает молнией. И неважно, что дело было в вине и в какой-то женщине, чьё имя Альмо даже не вспомнил после. Дело было в том, что ему и убить можно было теперь и ничего ему за это не было. Напротив, его даже как будто бы зауважали и это совершенно подкупило его и лишило всякого прежнего желания жить по-старому.
Новая жизнь оказалась настоящей. С кровью и вином, со страхом и вкусом. Здесь были другие интересы и совершенно другие ставки. Как мог он от этого отказаться?
– Но Альмо не относится к достойным, он хорошо скрывался пока был в хороших условиях, – жёстко продолжала Регона, – мы не можем переставить ему свою голову. У него на плечах своя думалка! Не лей слёз понапрасну. Если хочешь быть с ним – будь, но не жалуйся на свой выбор. А если нет – забудь, найдтся тебе честный человек.
Конечно, Мэри не хотела больше быть с Альмо. Она не желала себе такого жениха, которого сама боялась.
– И как быстро изменился-то, подлец! – возмущалась Регона, – точно ждал, а?! а может и впрямь ждал. Душа-то она такая, не разглядишь и не разберёшь пока поздно не станет. Тьфу!
Она махнула рукой и на том всё кончилось. Мэри почувствовала себя свободной. Она больше не собиралась идти к Альмо и не хотела с ним говорить. Больше всего она надеялась на то, что Альмо и сам от неё отступится, увлечётся кем-то похожим на его нынешнюю жизнь.
Поначалу даже получалось. Альмо не приходил, позабыв про Мэри и жизнь Мэри пошла своим чередом, как раньше. А вот потом он про неё вспомнил и пришёл трезвый, вернее, не сильно пьяный.
– Сиди! – велела Регона, одёргивая Мэри, которая задрожала всем телом, но пошла уже на разговор, который должен был стать решающим, – сама поговорю, а ты молчи. Скажу, что тебя нет вовсе.
Регона не была глупа. Она понимала, что Альмо не уйдёт навсегда от Мэри и будет ходить и ходить, разговаривать, убеждать, просить прощения – по относительной трезвости, а вот что будет в пьяному бреду? Она старалась не загадывать и не представлять. Особенно страшными были мысли о том, что будет, если Альмо придёт не один.
Но куда было деваться Мэри? Кому можно было бы поручить её спрятать от несостоявшегося мужа? Где должна была найти защиту девочка, которую воспитывала простая лавочница?
Регона понимала всё это. Она попросила себе у Господа мужества и вышла к Альмо.
О чём они говорили, Мэри так и не узнала, хотя и выспрашивала.
– Не твоё дело! – отвечала Регона с усталой злостью. Она очень хотела оградить Мэри от всей этой грязи и боялась, что у неё не получится.
Альмо ушёл тогда. Долго стоял перед домом, смотрел на покачивающиеся под ветром скрипучие доски домишки, может ждал её, может думал? Мэри не знала. Но тогда он ушёл, а вот потом началось то, что предвидела Регона.
– Открывай, старуха! – бушевал он ночами, страшно звучали его кулаки, грохоча по старой двери. Та и без того шаталась и дрожала. – Открывай!
Регона жестом отправляла трясущуюся Мэри в подпол, где были ящики с сырой землёй, готовые для новой свежей зелени и отправлялась принимать удар. Пока, хвала Господу, моральный. Она открывала, говорила, что Мэри нет и уговаривала, совестила Альмо…
Тот отталкивал её с пути, шнырял по домишке, страшно грохотали его сапоги над головой, но он не знал про подпол, спьяну не мог сообразить, да и не был он внимательным. Регона бросалась за ним, хватала за руки, стремясь выпроводить, уговаривала, отвлекая от всяческого раздумья.
Так не могло длиться вечно. Альмо ругался, искал Мэри, требовал её к ответу и кричал, что имеет все права, что она должна быть ему женой и станет, а Регоне надо и вовсе на коленях его благодарить за такую щедрость к дочери уличной девки!
Мэри тихонько плакала в подполе. Сидела, боясь пошевелиться и ждала, когда он уйдёт. Она понимала всё отчётливее, что само по себе это никогда не прекратится, но не знала что делать. У неё не было ни одного заступника. Да и кто пошёл бы за какую-то лавочницу спорить с лигианцем?
В тот вечер всё было почти как всегда. Мэри скользнула вниз, Регона металась по дому, уговаривая Альмо…
А тот был не просто пьян, но ещё и зол. Он отшвырнул лёгенькую женщину от себя так, что та проехалась по полу, потеряв равновесие, упала.
– Врёшь ты всё! Здесь она. Где ей ещё быть? – рассуждал Альмо.
– Нет её, нет! – шептала Регона, чувствуя, что эта ночь станет-таки решающей. И Господь не придёт на помощь. – В деревню она пошла, в деревню. За свежей землей.
– За землёй, говоришь… – Альмо рассмеялся, не подобрел. – Ну раз так, то подождём пока вернётся. Когда будет-то?
– За землёй она пошла, за землёй, – испуганно повторила Регона.
– К рассвету вернётся? – спросил Альмо с какой-то совершенно новой, нехорошей интонацией. – Скажем, вернётся. А если нет, старуха, то я тебя забью до смерти. Если она здесь – пусть слышит это.
Мэри зажала рот руками, чтобы не вскрикнуть. Это был конец – она понимала. Она не сможет перенести ни одного удара по Регоне и, конечно, выйдет сама. Сама выйдет и сдастся. Потому что сама и виновата. Поверила! Понадеялась! Тьфу.
А Регона как-то тихонько вздохнула и мысленно обратилась к Господу в последний, как ей казалось, раз: «Господи, вразуми её, мне всё равно скоро умирать, так что нет разницы сейчас или потом, а й ещё жить. Защити её, Господи, дай силы выдержать всё, что грянет!»
В том, что грянет Регона уже не сомневалась.
– Ну ты же тоже слышал, что это голос Болмона! – Симон не отставал. Они шли тихо, завернувшись в плащи, и то старались не попадаться на глаза, держались тенистых проулков, сырых и гнилостных. Конечно, в городе переполох. Несколько видных лигианцев перебиты и не надо быть гением, чтобы догадаться кто мог быть причастен к этому! Один убитый – это ещё дело случая, пьяной драки. Но трое? Это уже чья-то избирательность. И оставшиеся в живых уже должны были ясно установить чья именно избирательность.
В открытую передвигаясь по улицам, Симон и Летард надеялись только на то, что лигианцы, взбешённые такой расправой, просто пойдут переворачивать как раз именно потайные места, избегая более приличные, проходимые хоть небольшим, но всё-таки народом проулки. Они решат, что убийцы скрываются в каких-нибудь норах и стоках, и пойдут искать туда…
Тем временем нужно пересидеть в незаметном, но обитаемом месте. И таким местом, поразмыслив, друзья избрали дом лавочницы Регоны. Конечно, та не обрадуется. Может даже погонит. Но какие у них были варианты?
– Люси заходила к ней, и мы уже были. Не погнала же тогда? – размышлял Летард, не особенно-то уверенный в том, что получится. Регону он опасался. Она была сильной женщиной, которая не выбирала слов.
– Да и этот новичок-мясник там часто ошивается, – поддержал Симон, – вряд ли они догадаются там искать.
Возможная встреча с Альмо не нравилась обоим. Но это и правда был выход. Если Регона пустит их на порог, все псы Лиги останутся с носом. Не станут же они искать там, где и правда появляется один из них?
Теперь оставалось только добраться до неё и молить Господа, чтоб Регона не погнала их. Строго говоря, Летард рассчитывал пройти этот путь в тишине, но вот Симону покоя не было. Он всё время возвращался к подслушанному разговору. Из него выходило, что один из тринадцати, вернее, уже не тринадцати, но мятежных главарей-лигианцев имеет дело с герцогом Болмоном! Да такое дело, что Болмон сам снизошёл до посещения лачужки. И речь шла о каких-то расписках.
Они не стали дослушивать – всё же это не их ума дело, и поспешили убраться, отложив расправу над очередным лигианцем до следующего раза. Но если Летард легко позабыл про этот подслушанный обрывок разговора, то вот Симон не унимался.
– Это точно был он! – не унимался Симон.
– И что? – спросил Летард. – Первое правило Лиги – не удивляйся, если встречаешь знать в её стенах. Они все только делают вид, что мы им омерзительны и не нужны, но на деле мы им просто омерзительны, зато нужны. Силы стражи не хватает поддерживать порядок в городе. Тем более уже не стану напоминать про то, что услуги Лиги… разные.
– Напомнил, – усмехнулся Симон, нагоняя Летарда. – Ну и что же? Болмон нам ясно дал задачу…
– Он сказал навести порядок, встать у Лиги, – согласился Летард, – про то, чтоб лезть в его дела речь не шла.
– Мы шли убивать его собеседника! – Симон никак не хотел сдаваться. Он понизил голос до едва различимого шёпота, но Летард расслышал.
– Значит так надо, – Летард только отмахнулся. – Его предыдущие слова, сказанные лично, не отменены чем-то, что мы узнали случайно. И потом – мы даже не знаем точно о чём шла речь. Расписки да расписки… мало ли проблем может быть?
Симон примолк. Ему хотелось рассуждений, споров и даже каких-то выводов, из которых можно было построить какую-то удивительную историю! Но Летард был прав – они даже толком не знали чего услышали-то.
– Мне это не нравится, – нашёлся упрямец.
Летард даже отвечать не стал. Его собственный опыт в Лиге был намного больше опыта Симона. Он сам помнил, как его друг – славный малый Гуго оказался тоже замешан в каких-то делах с подделкой расписок и подписей, из-за этого его и сплавили когда-то на отдых, положив начало целой цепи событий, в которых Летард утонул.
Лезть в дела знати было опасно. Это Летард усвоил тоже. Что важнее – это бессмысленно. Они всегда выкрутятся и скажут, что Лига всё придумала и спровоцировала. И никто не захочет раздувать скандала.
До дома Регоны добрались уже почти к рассвету. Благо, она жила не так далеко и даже с пострадавшей ногой Симона можно было спрятаться до света от людского внимания.
– Спит ещё, – с сожалением предположил Летард, замирая у жалкой лачужки.
– Знаешь, если выберемся, я ей точно справлю нормальный дом, – вздохнул Симон. – Она хороший человек.
– Тебе-то чужой, – напомнил Летард.
– Все люди так или иначе друг другу родные. Она нас уже приютила, если и сейчас приютит, то какая же она… – начал, было, Симон, и вдруг притих. Он сделал Летарду знак быть тише и сам приложил ухо к двери. Звук ему не понравился.
Летард тоже приник к дверям. Его слух уловил всё то же подозрительное, и он отпрянул от дверей. Убежище Регоны было явно ненадёжным и то, что там происходило, его не устраивало.
– Скоты! – прошипел Симон и в следующее мгновение легко рванул дверь на себя, не думая ни о какой безопасности.
Летард попытался его остановить. На его взгляд происходящее было явным самоубийством, им самим нужно было скрываться, а тут прямо в руки потенциальных врагов? Почти наверняка они пришли к Регоне, как-то догадались! И надо скрываться, бежать, а не пытаться защитить.
Но Симон явно думал иначе и ворвался в лачужку с весьма очевидными намерениями и бешенством. Оставалось только последовать за неразумным другом.
– А ну убрал руки! – громыхнул Симон, разобравшийся в ситуации куда быстрее вскочившего следом Летарда.
Картина была ужасная. Регона – с припухшим лицом, белая как смерть, жалась в углу, простирая руки к Альмо. Мэри – не сумевшая и не желавшая суметь пережить страдания Регоны ради себя, с разбитой губой и расползающимся платьем валялась у его ног. Альмо, не ожидавший появления Симона и Летарда, кажется, даже начал трезветь.
Они замерли все трое. И Мэри, и Регона, и Альма. Первые две от ужаса и безумной надежды, второй от удивления – самые скрывающиеся люди перед ним!
– Какого…– Альмо медленно обошёл Мэри, на время потеряв к ней интерес, – предатели!
– Это ты предатель, – спокойно сказал Летард, отвлекая внимание Альмо на себя. Всё же у него было больше опыта и у него был нож. – Отойди от них.
– Да мы вас на куски рвать будем! – глаза Альмо сверкнули бешенством и радостью. Он слишком быстро и слишком легко изменился и даже не подумал о том, как он один будет против двоих. Да, он сильнее и моложе. Да, у Симона подвёрнута нога. Но их двое и у них больше опыта.
Альмо пошёл с голыми руками на Летарда, рассудив, что тот опаснее. Симон не стал медлить. Вопрос чести в данном случае был последним вопросом, который его волновал. Он атаковал врага со спины, не особенно рассчитывая быть героем.
– Ну… он выглядит достойным человеком, – задумчиво сказала Регона, когда Мэри поделилась с ним своим отчаянием.
– Ты же говорила о небогатом! – напомнила Мэри. – Он богат!
– Это по сравнению с тобой, – ответила Регона, – богачи живут так, что для них он бедняк. Им невдомёк, что бедность бывает тоже разная, как и богатство. Кто-то может позволить себе по новому платью каждый день, а кто-то довольствуется переменой раз в сезон. Для нас с стобой и те, и другие – богачи. Кто-то может есть каждый день хлеб и горячую похлёбку, а кто-то ужинает простым хлебом… и те, и другие, бедняки, потому что в похлёбке едва ли будет мясо. Понимаешь?
Мэри понимала. Это было несложно, звучало разумно, просто всегда ей казалось, что она столь ничтожна и слаба в этом мире, что даже Альмо для неё – это что-то запредельное, недосягаемое.
– Он выглядит достойно, – повторила Регона тогда, – и он постоянно трудится. Честный труд обогащает.
Мэри подумала и согласилась. Действительно, Альмо ведь трудится. Его за пределами лавки трудно застать – он всё время где-то выискивает лучшие мясные куски в хозяйствах, сам возит поводья, сам торгует…
И Мэри позволила себе поверить в счастье. В следующую встречу она даже побеседовала с Альмо, хотя и разговор вышел пустой, оба вышли из него окрылёнными и полными надежд.
– Даруй Господь тебе счастье! – молилась тогда Регона.
И ведь всё было как нельзя лучше! И всё виделось таким прекрасным и надёжным, уже состоявшимся, когда Альмо вдруг изменился и вступил в Лигу. Более того, отмеченный природной силой и твёрдостью, молодой и отчаянно нуждающийся в признании, он стал быстро продвигаться и нельзя было уже укрыть перемены от чужого взгляда.
– Он в Лиге… он один из них! – рыдала Мэри, когда Альмо раскрылся ей. Скрывать и правда больше было нельзя. Теперь он пропадал не только в лавке, да и к нему стали захаживать люди, от которых сама Мэри отшатывалась на улице. И ещё винный запах… Альмо не пил, прежний Альмо. А этот лигианец был уже не им!
– И среди лигианцев есть достойные люди, – утешала Регона, но осекалась. Та теплота, с которой она сама принимала Альмо, улетучивалась. И дело было не в принадлежности к Лиге. Регона знала Люси, знала теперь Симона и Летарда, и у них был совершенно другой взгляд на мир, и самое главное – в их лицах не было жестокости.
А в лице Альмо она проступила ясно. Он упивался своим положением точно также как вином. Он почувствовал власть и она его пьянила. Из лавочника, которого никто не знает и не признаёт, он вдруг стал кем-то значимым, одним из тринадцати лигианцев, которые творили себе новую Лигу.
Это пьянило. Вино, сытная еда, женщины… Альмо был поглощён новым состоянием. Но окончательно всё изменило первое убийство. Когда он, умелый мясник, взял в руки нож и вонзил его в людскую плоть, оказалось, что мясо везде одинаковое и что господь не пронзает молнией. И неважно, что дело было в вине и в какой-то женщине, чьё имя Альмо даже не вспомнил после. Дело было в том, что ему и убить можно было теперь и ничего ему за это не было. Напротив, его даже как будто бы зауважали и это совершенно подкупило его и лишило всякого прежнего желания жить по-старому.
Новая жизнь оказалась настоящей. С кровью и вином, со страхом и вкусом. Здесь были другие интересы и совершенно другие ставки. Как мог он от этого отказаться?
– Но Альмо не относится к достойным, он хорошо скрывался пока был в хороших условиях, – жёстко продолжала Регона, – мы не можем переставить ему свою голову. У него на плечах своя думалка! Не лей слёз понапрасну. Если хочешь быть с ним – будь, но не жалуйся на свой выбор. А если нет – забудь, найдтся тебе честный человек.
Конечно, Мэри не хотела больше быть с Альмо. Она не желала себе такого жениха, которого сама боялась.
– И как быстро изменился-то, подлец! – возмущалась Регона, – точно ждал, а?! а может и впрямь ждал. Душа-то она такая, не разглядишь и не разберёшь пока поздно не станет. Тьфу!
Она махнула рукой и на том всё кончилось. Мэри почувствовала себя свободной. Она больше не собиралась идти к Альмо и не хотела с ним говорить. Больше всего она надеялась на то, что Альмо и сам от неё отступится, увлечётся кем-то похожим на его нынешнюю жизнь.
Поначалу даже получалось. Альмо не приходил, позабыв про Мэри и жизнь Мэри пошла своим чередом, как раньше. А вот потом он про неё вспомнил и пришёл трезвый, вернее, не сильно пьяный.
– Сиди! – велела Регона, одёргивая Мэри, которая задрожала всем телом, но пошла уже на разговор, который должен был стать решающим, – сама поговорю, а ты молчи. Скажу, что тебя нет вовсе.
Регона не была глупа. Она понимала, что Альмо не уйдёт навсегда от Мэри и будет ходить и ходить, разговаривать, убеждать, просить прощения – по относительной трезвости, а вот что будет в пьяному бреду? Она старалась не загадывать и не представлять. Особенно страшными были мысли о том, что будет, если Альмо придёт не один.
Но куда было деваться Мэри? Кому можно было бы поручить её спрятать от несостоявшегося мужа? Где должна была найти защиту девочка, которую воспитывала простая лавочница?
Регона понимала всё это. Она попросила себе у Господа мужества и вышла к Альмо.
О чём они говорили, Мэри так и не узнала, хотя и выспрашивала.
– Не твоё дело! – отвечала Регона с усталой злостью. Она очень хотела оградить Мэри от всей этой грязи и боялась, что у неё не получится.
Альмо ушёл тогда. Долго стоял перед домом, смотрел на покачивающиеся под ветром скрипучие доски домишки, может ждал её, может думал? Мэри не знала. Но тогда он ушёл, а вот потом началось то, что предвидела Регона.
– Открывай, старуха! – бушевал он ночами, страшно звучали его кулаки, грохоча по старой двери. Та и без того шаталась и дрожала. – Открывай!
Регона жестом отправляла трясущуюся Мэри в подпол, где были ящики с сырой землёй, готовые для новой свежей зелени и отправлялась принимать удар. Пока, хвала Господу, моральный. Она открывала, говорила, что Мэри нет и уговаривала, совестила Альмо…
Тот отталкивал её с пути, шнырял по домишке, страшно грохотали его сапоги над головой, но он не знал про подпол, спьяну не мог сообразить, да и не был он внимательным. Регона бросалась за ним, хватала за руки, стремясь выпроводить, уговаривала, отвлекая от всяческого раздумья.
Так не могло длиться вечно. Альмо ругался, искал Мэри, требовал её к ответу и кричал, что имеет все права, что она должна быть ему женой и станет, а Регоне надо и вовсе на коленях его благодарить за такую щедрость к дочери уличной девки!
Мэри тихонько плакала в подполе. Сидела, боясь пошевелиться и ждала, когда он уйдёт. Она понимала всё отчётливее, что само по себе это никогда не прекратится, но не знала что делать. У неё не было ни одного заступника. Да и кто пошёл бы за какую-то лавочницу спорить с лигианцем?
В тот вечер всё было почти как всегда. Мэри скользнула вниз, Регона металась по дому, уговаривая Альмо…
А тот был не просто пьян, но ещё и зол. Он отшвырнул лёгенькую женщину от себя так, что та проехалась по полу, потеряв равновесие, упала.
– Врёшь ты всё! Здесь она. Где ей ещё быть? – рассуждал Альмо.
– Нет её, нет! – шептала Регона, чувствуя, что эта ночь станет-таки решающей. И Господь не придёт на помощь. – В деревню она пошла, в деревню. За свежей землей.
– За землёй, говоришь… – Альмо рассмеялся, не подобрел. – Ну раз так, то подождём пока вернётся. Когда будет-то?
– За землёй она пошла, за землёй, – испуганно повторила Регона.
– К рассвету вернётся? – спросил Альмо с какой-то совершенно новой, нехорошей интонацией. – Скажем, вернётся. А если нет, старуха, то я тебя забью до смерти. Если она здесь – пусть слышит это.
Мэри зажала рот руками, чтобы не вскрикнуть. Это был конец – она понимала. Она не сможет перенести ни одного удара по Регоне и, конечно, выйдет сама. Сама выйдет и сдастся. Потому что сама и виновата. Поверила! Понадеялась! Тьфу.
А Регона как-то тихонько вздохнула и мысленно обратилась к Господу в последний, как ей казалось, раз: «Господи, вразуми её, мне всё равно скоро умирать, так что нет разницы сейчас или потом, а й ещё жить. Защити её, Господи, дай силы выдержать всё, что грянет!»
В том, что грянет Регона уже не сомневалась.
***
– Ну ты же тоже слышал, что это голос Болмона! – Симон не отставал. Они шли тихо, завернувшись в плащи, и то старались не попадаться на глаза, держались тенистых проулков, сырых и гнилостных. Конечно, в городе переполох. Несколько видных лигианцев перебиты и не надо быть гением, чтобы догадаться кто мог быть причастен к этому! Один убитый – это ещё дело случая, пьяной драки. Но трое? Это уже чья-то избирательность. И оставшиеся в живых уже должны были ясно установить чья именно избирательность.
В открытую передвигаясь по улицам, Симон и Летард надеялись только на то, что лигианцы, взбешённые такой расправой, просто пойдут переворачивать как раз именно потайные места, избегая более приличные, проходимые хоть небольшим, но всё-таки народом проулки. Они решат, что убийцы скрываются в каких-нибудь норах и стоках, и пойдут искать туда…
Тем временем нужно пересидеть в незаметном, но обитаемом месте. И таким местом, поразмыслив, друзья избрали дом лавочницы Регоны. Конечно, та не обрадуется. Может даже погонит. Но какие у них были варианты?
– Люси заходила к ней, и мы уже были. Не погнала же тогда? – размышлял Летард, не особенно-то уверенный в том, что получится. Регону он опасался. Она была сильной женщиной, которая не выбирала слов.
– Да и этот новичок-мясник там часто ошивается, – поддержал Симон, – вряд ли они догадаются там искать.
Возможная встреча с Альмо не нравилась обоим. Но это и правда был выход. Если Регона пустит их на порог, все псы Лиги останутся с носом. Не станут же они искать там, где и правда появляется один из них?
Теперь оставалось только добраться до неё и молить Господа, чтоб Регона не погнала их. Строго говоря, Летард рассчитывал пройти этот путь в тишине, но вот Симону покоя не было. Он всё время возвращался к подслушанному разговору. Из него выходило, что один из тринадцати, вернее, уже не тринадцати, но мятежных главарей-лигианцев имеет дело с герцогом Болмоном! Да такое дело, что Болмон сам снизошёл до посещения лачужки. И речь шла о каких-то расписках.
Они не стали дослушивать – всё же это не их ума дело, и поспешили убраться, отложив расправу над очередным лигианцем до следующего раза. Но если Летард легко позабыл про этот подслушанный обрывок разговора, то вот Симон не унимался.
– Это точно был он! – не унимался Симон.
– И что? – спросил Летард. – Первое правило Лиги – не удивляйся, если встречаешь знать в её стенах. Они все только делают вид, что мы им омерзительны и не нужны, но на деле мы им просто омерзительны, зато нужны. Силы стражи не хватает поддерживать порядок в городе. Тем более уже не стану напоминать про то, что услуги Лиги… разные.
– Напомнил, – усмехнулся Симон, нагоняя Летарда. – Ну и что же? Болмон нам ясно дал задачу…
– Он сказал навести порядок, встать у Лиги, – согласился Летард, – про то, чтоб лезть в его дела речь не шла.
– Мы шли убивать его собеседника! – Симон никак не хотел сдаваться. Он понизил голос до едва различимого шёпота, но Летард расслышал.
– Значит так надо, – Летард только отмахнулся. – Его предыдущие слова, сказанные лично, не отменены чем-то, что мы узнали случайно. И потом – мы даже не знаем точно о чём шла речь. Расписки да расписки… мало ли проблем может быть?
Симон примолк. Ему хотелось рассуждений, споров и даже каких-то выводов, из которых можно было построить какую-то удивительную историю! Но Летард был прав – они даже толком не знали чего услышали-то.
– Мне это не нравится, – нашёлся упрямец.
Летард даже отвечать не стал. Его собственный опыт в Лиге был намного больше опыта Симона. Он сам помнил, как его друг – славный малый Гуго оказался тоже замешан в каких-то делах с подделкой расписок и подписей, из-за этого его и сплавили когда-то на отдых, положив начало целой цепи событий, в которых Летард утонул.
Лезть в дела знати было опасно. Это Летард усвоил тоже. Что важнее – это бессмысленно. Они всегда выкрутятся и скажут, что Лига всё придумала и спровоцировала. И никто не захочет раздувать скандала.
До дома Регоны добрались уже почти к рассвету. Благо, она жила не так далеко и даже с пострадавшей ногой Симона можно было спрятаться до света от людского внимания.
– Спит ещё, – с сожалением предположил Летард, замирая у жалкой лачужки.
– Знаешь, если выберемся, я ей точно справлю нормальный дом, – вздохнул Симон. – Она хороший человек.
– Тебе-то чужой, – напомнил Летард.
– Все люди так или иначе друг другу родные. Она нас уже приютила, если и сейчас приютит, то какая же она… – начал, было, Симон, и вдруг притих. Он сделал Летарду знак быть тише и сам приложил ухо к двери. Звук ему не понравился.
Летард тоже приник к дверям. Его слух уловил всё то же подозрительное, и он отпрянул от дверей. Убежище Регоны было явно ненадёжным и то, что там происходило, его не устраивало.
– Скоты! – прошипел Симон и в следующее мгновение легко рванул дверь на себя, не думая ни о какой безопасности.
Летард попытался его остановить. На его взгляд происходящее было явным самоубийством, им самим нужно было скрываться, а тут прямо в руки потенциальных врагов? Почти наверняка они пришли к Регоне, как-то догадались! И надо скрываться, бежать, а не пытаться защитить.
Но Симон явно думал иначе и ворвался в лачужку с весьма очевидными намерениями и бешенством. Оставалось только последовать за неразумным другом.
– А ну убрал руки! – громыхнул Симон, разобравшийся в ситуации куда быстрее вскочившего следом Летарда.
Картина была ужасная. Регона – с припухшим лицом, белая как смерть, жалась в углу, простирая руки к Альмо. Мэри – не сумевшая и не желавшая суметь пережить страдания Регоны ради себя, с разбитой губой и расползающимся платьем валялась у его ног. Альмо, не ожидавший появления Симона и Летарда, кажется, даже начал трезветь.
Они замерли все трое. И Мэри, и Регона, и Альма. Первые две от ужаса и безумной надежды, второй от удивления – самые скрывающиеся люди перед ним!
– Какого…– Альмо медленно обошёл Мэри, на время потеряв к ней интерес, – предатели!
– Это ты предатель, – спокойно сказал Летард, отвлекая внимание Альмо на себя. Всё же у него было больше опыта и у него был нож. – Отойди от них.
– Да мы вас на куски рвать будем! – глаза Альмо сверкнули бешенством и радостью. Он слишком быстро и слишком легко изменился и даже не подумал о том, как он один будет против двоих. Да, он сильнее и моложе. Да, у Симона подвёрнута нога. Но их двое и у них больше опыта.
Альмо пошёл с голыми руками на Летарда, рассудив, что тот опаснее. Симон не стал медлить. Вопрос чести в данном случае был последним вопросом, который его волновал. Он атаковал врага со спины, не особенно рассчитывая быть героем.
