Кем они себя возомнили, чтобы идти против него, короля? Кем они себя считают? Защитниками королевства? Но это он – помазанник божий – единственный защитник королевства!
В такую минуту хотелось движения, хотелось, чтобы вошедшие, ах, если бы они вошли хоть бы в эту минуту, услышали его обвинения и справедливое возмущение, и быть может устыдились бы наконец, поняли, что совершают великий грех и тогда пали бы на колени и просили его о прощении!
О, он бы их убедил, он бы им всё сказал!
Рудольф не задавался вопросом о том, как бы он их убедил сейчас, если не убедил прежде. Это ведь зрело давно, с тех пор, как он озвучил своё решение по поводу Мадлен и её ребёнка. И они осторожно вносили свои предложения, а потом спорили, и он отвечал им, и сердился, и взывал, и напоминал, что это он – помазанник божий, и он защитник королевства, но не помогло. Тогда не помогло, почему должно помочь сейчас? Красноречия в нём не прибавилось ни на грамма, уверенности тоже, да и складности мыслей! Был гнев, вышедший из отчаяния. Была злость, пролитая из горя. Его горя. Горя отца, а не короля. Плохо, безумно плохо то, что он не мог быть только одним – отцом или королём, ему надлежало совмещать в себе это, и он не вынес этого бремени, сдался, когда горе пришло в его сердце, забрав у него роль отца, и тем смешав, сбив напрочь путь короля.
Но гнев долго не мог продолжаться. Оказалось, что на гнев уходит слишком много сил, а у человека, будь у него хоть три короны, хоть десять, но если он измучен, это не поможет, таких сил и без того мало. И наползало тогда отчаянное сожаление. Сожаление о самом себе – непонятном, неуслышанном. Никем не услышанном, лишённым поддержки.
И как так вышло, что народ не поддержал его? Разве они не теряют своих детей? Разве у них сердца из камня? Разве не верят они в чудеса, и не сами говорят о том, что Господь забирает что-то, а потом же даёт, когда приходит срок?
Но отвернулся народ. Высмеивал Мадлен, которая прежде грозно сверкала очами, требуя у него, у короля! – для этого же народа раздачу хлеба на площади в самые тяжёлые дни. Отвернулся народ, посмеивался над рухнувшим образом набожности Мадлен. А может и жалел её. Но за короля не вступился и не поддержал ничем ни её падение, ни его решение. Рудольф знал это. У него были и свои доносчики, и никто не принёс ничего ободряющего.
То, что не услышал Энрике, можно было даже не считать, но в минуту самосожаления считать хотелось всё. И он тоже! Брат! Он и её брат, и его! А туда же! Вот уж кто, наверное, обрадовался его болезни, его горю. Он уже бунтовал против власти Рудольфа, но тогда проиграл и Мадлен сама примирила их. А теперь Мадлен стала повод для нового расхождения и на этот раз победы Энрике, который спал и видел себя на троне. А ещё, должно быть, радовался тому, что сын Рудольфа оказался больным и срок его был отмерен.
Ну ладно он! Плевать! Чёрствый, завистливый, никогда не простивший Рудольфу то, что он родился вторым, всего на пару лет позже, и потому оставшийся принцем крови. Но Генриетта? Разве он не любил её, свою Генриетту-Мари? Разве он не пресекал на корню разговоры о том, что ему следует подыскать более здоровую жену, а эту отставить от себя как досадную ошибку? Разве она не молилась вместе с ним на коленях в часовне, наплевав на все свои платья и их дороговизну, за одно единственное, что имело значение? Разве Господь отозвался хоть кому-то из них? Разве услышал?
Но и она против него. Она не поняла своего мужа, который поддержал и понял её. Она, чужая королева, которой никак не было и по сей день истинного места в его землях, возомнила себе, что поняла его народ! И пошла против своего супруга и короля, словно и не было меж ними никакой общей боли, никакой утраты.
Как она посмела?.. и ведь наверняка считает себя правой!
И снова отчаяние и самосожаление потекло к гневу. Но гнев был недолгим. Долгим было ожидание, и в этом ожидании вернее и проще всего оказалось сносить смирение, а в нём взращивать и лелеять надежду – он вернётся, он вернётся обновлённым и быстро, надо просто подождать немного, нужно выждать, когда все они успокоятся и тогда он снова будет королём и они – сегодняшние защитники королевства, увидят, что он всего лишь был в отчаянии и нуждался в поддержке, которую никто из них ему не оказал.
Но он будет милосерден. О да, он будет милостивым, а они, заставляя его ждать, милосердием не отличаются. Что же они медлят?
Впрочем, чего они медлят понятно. Боятся! Всё-таки подрагивают храбрые сердца при мысли о том, что им придётся оболгать и оскорбить своего короля! Опасаются, потому что знают на кого всё же решили поднять свою волю, гнева господнего опасаются!
Это не могло не радовать.
Поразила бы их у дверей молния! Сверкнула бы хоть отблеском в окне… остались бы они верны своему видению о защите королевства? Остались бы в недоверии к решениям своего короля? Шли бы и дальше с мыслями о том, как ловчее объявить его больным?
Да никогда! Не настолько храбры ныне люди. Не так уж они и величественны, и все одинаково преступны перед Господом.
Только жаль – легко забывают об этом.
А сегодня ночь тихая, безоблачная. Нет ни тени, ни облачка. Откуда уж тут взяться молнии или отблеску её? Не будет их. Не вспомнят верные подданные Рудольфа, что присягали ему, его короне, и просто исполнят всё как задумали. И пусть! И пусть сделают это, только во имя всего благого, пусть бы скорее!
Ожидание от дьявола. Может быть, это испытание верой, но только Рудольфу уже так не кажется. Как по его мнению – от дьявола всё же. Нельзя иначе объяснить то издевательство в груди и то жжение в ней же, какое порождено ожиданием. Будь это испытанием – он бы его прошёл, он ведь, откровенно говоря, не строптив. Что ему ожидание? Вынес бы. Но нет, не от Господа оно идёт, и потому ему, как любому честному человеку, тяжко.
Но Рудольф всё же держался смирения. Оно не выматывало его как желание жалеть самого себя и горевать о себе же; не забирало его души и последних её сил, как гнев. Оно было проще и понятнее, и ему даже пришло в голову, что пройдя смиренно через это испытание, отойдя в сторону, чтобы отболеть душой о своём, он вернётся на трон не просто королём, а придёт к мудрости. Про себя-то Рудольф легко признавал, что ему, как королю, е достаёт этой мудрости, но откуда же ей было взяться? Она приходит или с годами, или с лишениями, или же не приходит вовсе. К нему должна была прийти – через горе и смирение, и он хотел сейчас, чтобы его путь к мудрости начался скорее, чтобы его не терзали, не заставляли ждать так долго, чтобы дали наконец показать его смирение!
Но тиха была ночь. Никто не был свидетелем его героического принятия, его смирения и от этого всё тело напрягалось ещё сильнее, как струна. Рудольф уже впал в дремоту, в которой было почему-то отвратительно сладко находиться, уповая на смирение и мудрость, которые обязательно оценят. Не сейчас, но потом… кто-нибудь потом в какие-нибудь неопределённые дни будущего.
Оценит и восхитится его выдержкой, его смирением, его покорностью и возвращением, которое станет для него новым началом.
И тогда, когда усталость от нервного напряжения уже навалилась на его плечи, когда сжала его в почти сонных сетях – они пришли.
Вошли тихо, но уверенно. И сон слетел. Рудольф сел на постели, в свете внесённых сюда свечей он увидел лица людей, которых недавно ещё считал близкими, а ныне просто заблудшими овцами. Правда, в неровном свете пламени ему на мгновение почудилась не робость в них, а какая-то звериная оскалистость, но это прошло почти мгновенно.
Впереди, необычайно торжественный, собранный и почему-то мрачный, словно происходящее не приносило ему никакого удовольствия, был Энрике. За ним жались советники, и среди них, конечно, верный Шинье. В рядах советников бледнели… что ж, Генриетту он ожидал увидеть, но Мадлен? Но и Мадлен, а это была она, тоже пришла. Значит, всё правда – у него нет сторонников и смирение – это единственный возможный путь.
– Доброй ночи, мой король, – сказал Энрике тихо и серьёзно. В комнате было тихо, поэтому его могли слышать все без особого труда. – Я прошу прощения за приход в поздний час, но это было необходимо.
– Доброй ночи, господа, – Рудольф поднялся с постели и вспомнил, что у него развязан шейный платок. Это показалось ему неучтивым и некрасивым и он торопливо завязал его на простой узел, – и дамы…
Он усмехнулся, слегка кивнув жене и сестре. Краем сознания отметил, правда, что у Генриетты-Мари почти такая же бледность как у Мадлен, а сама Мадлен стоит заплаканная, да и держится как-то странно, даже для своего положения.
Если бы у него было бы больше внимания, он бы понял, что она не просто не желает здесь находиться – её привели сюда не спрашивая её желаний. Но у него не было к ней внимания, про себя Рудольф решил уже про неё всё и ему не нужны были новые факты.
– Мы пришли к тебе, мой король, по важному делу, – продолжил Энрике, не сводя взгляда с лица брата. Он ожидал сопротивления и был насторожен, хотя и меньше, чем другие. Это другие беспокоились о том, что король поднимет шум и не сдастся, Энрике не сомневался же в том, что проблем не будет, но всё же был готов и к неприятным сюрпризам. – По делу, которое касается всего королевства. Мы, ваше величество, твои верные слуги, но ещё мы и слуги королевства.
– а я его защитник, – напомнил Рудольф спокойно.
– На сегодняшний час у нас есть в этом сомнения, – к этому принц был готов, – каждый из королей, ваше величество, прежде всего король, и только потом отец и человек. Вы же смешали в себе всё это, хотя, откровенно говоря, мы понимаем причину этого. Мы знаем о вашей утрате и разделяем вашу скорбь. Но ваша скорбь не должна нести в себе последствия для всего королевства. Долг короля – это долг защитника, как вы и сами сказали.
Он говорил спокойно. Может быть готовился, а может быть они все готовили ему речь.
– Вы недовольны мной как королём? – уточнил Рудольф. Ему стало равнодушно. Наконец-то пришло его время. Время быть смиренным.
– Мы недовольны некоторыми решениями нашего короля, мы считаем, что они слишком… поспешны и неразумны. И мы видим причину этих решений. Мы разделяем понимание, но мы должны быть выше этого. Благо народа – вот что превыше всего.
Энрике говорил спокойно, без злорадства, даже с некоторой печалью, словно хотел, чтобы все поняли – ему самому не в радость то, что происходит. Да, у него были разногласия с братом, но поступать так? Нет, он не планировал. Крайняя нужда, необходимость защитить народ – вот что привело его сюда этой ночью. И это его бремя! Да-да, бремя! Разве не видите вы скорбь на лице принца? Разве не видите круги под его глазами? Разве не заметили, что в глазах его слёзы?
– Мы подготовили некоторое решение, – продолжил Энрике, – мой король, мой брат, я прошу тебя принять его как подобает. Я прошу тебя передохнуть и прийти в себя от той ужасной утраты, что ты понёс.
Генриетта-Мари закрыла лицо руками. Она сама пыталась устоять, удержаться от рыданий. Жаль только, что до неё никому не было дела.
Она свою роль выполнила.
– Как известно, горе ранит и мутит рассудок, – Энрике оставался скорбным. – Это больно, и только сердечная сила и молитва могут вернуть разум. Но до тех пор…
– До тех пор вы просите меня не править, – закончил Рудольф, порядком устав от того, как аккуратно и осторожно Энрике подбирается к важному. Как будто между собою это не обсуждали они в более грубых фразах! Как будто не говорили, что он болен и что его надо убрать от трона, пока он не придёт в себя! А тут вдруг стали красноречивы и осторожны, точно говорят с ребёнком, который может вспылить и заплакать или затопать ногами, а не с королём, который одолеет всё.
Только дайте ему время!
– Просим, умоляем, убеждаем, – подтвердил Энрике, оглядевшись на советников. – Мы все, мой король, просим тебя прийти в чувство и пока не темнить свои мысли трудами королевства. Это даст тебе покой, покой твоему разуму и твоим решениям. Отойдя от дел, от бремени своего правления, на время, конечно, ведь трон и власть короны дана тебе господом, ты обретёшь мир в душе и сердце, и тогда поймёшь нашу тревогу, и простишь нашу дерзость.
Дерзость…
Что ж, они понимают, что это дерзость. Как они оправдают её потом, когда он вернётся? Будут ли так уверены в своей правоте как сейчас? Посмотреть бы на их лица! Сейчас и посмотреть.
– Нужны бумаги, распоряжения, – сказал Рудольф, откладывая в своей голове мысль, чтобы вернуться к ней потом – как они будут смотреть на него? – Вы, мой брат, полагаю, хотите взять на себя это?
– Мой король, – на лице Энрике, бледном и измученном лице, будто бы он и вправду страдал, мелькнула тень улыбки, – совет, ваша жена и наша сестра – все в один голос подтвердят, что я не желал брать на себя этой роли, что я отказывался от неё, и был последним, кто уступил. Мой долг, моё чувство привязанности к вам, мой король, выше, чем привязанность к королевству.
Он даже был серьёзен. Как ему удалось убедить самого себя в том, что это совершенно правдиво? Какие боги висели над его душой и как нашёптывали?
– Это так, мой король, – вступили советники, то ли почуяв возможность высказаться и заслужить поощрение от преемника, то ли испугавшись молчания короля. – Наш принц очень долго отрекался от предложенной по его происхождению чести.
– Мне пришлось настоять, мой король, – это был удар в самую душу. Генриетта-Мари, королева, его жена, от которой его убеждали отречься, отрекалась теперь от него, – совет предлагал мне встать на защиту королевства, пока ваше сердце мучается горем. Но я не вынесла бы такой ноши. К тому же, наш принц крови, как ваш брат и истинный уроженец этих земель, знает этот народ лучше.
Какое благородство! Как они все благородны! Рудольф даже почти им поверил, но в эту минуту ему сунули под нос папку. Ту самую, где лежало уже заготовленное распоряжение от его же имени, и оставалось только оставить подпись! Что ж, хоть что-то они оставили своему королю…
А могли бы и этим обойти!
Но нет, составлено как и говорят. Только от его, от королевского имени! В связи с болезнью души, навлечённой утратой наследника… на временное исполнение…
– Десять дней? – Рудольф ожидал более расплывчатой формулировки. Но срок поразил его. Он был прописан! Конечно, дальше шло о том, что срок может быть продлён в случае необходимости, но изначально они честно отводили ему всего десять дней, и после этого ждали возвращения?
– Мы полагаем, что большего не нужно, – заявил Энрике. – Десять дней, мой король.
Что ж, это было ещё на что-то похоже и Рудольф даже повеселел. Он не думал о том, что ради десяти дней выходит слишком много хлопот – шутка ли, они пошли на измену! И Энрике ради десяти дней не стал бы тревожиться. И Генриетта бы перехватила правление на десять-то дней…
Но ни о чём подобном он не думал. Он был опечален и расстроен, взвинчен и одновременно обессилен своим несбывшимся гневом и ожиданиями. – и всё это замутило ему рассудок и десять дней стали даже облегчением. Он обещал себе мысленно, дал клятву пред Господом, образ которого лелеял в своих мыслях,
В такую минуту хотелось движения, хотелось, чтобы вошедшие, ах, если бы они вошли хоть бы в эту минуту, услышали его обвинения и справедливое возмущение, и быть может устыдились бы наконец, поняли, что совершают великий грех и тогда пали бы на колени и просили его о прощении!
О, он бы их убедил, он бы им всё сказал!
Рудольф не задавался вопросом о том, как бы он их убедил сейчас, если не убедил прежде. Это ведь зрело давно, с тех пор, как он озвучил своё решение по поводу Мадлен и её ребёнка. И они осторожно вносили свои предложения, а потом спорили, и он отвечал им, и сердился, и взывал, и напоминал, что это он – помазанник божий, и он защитник королевства, но не помогло. Тогда не помогло, почему должно помочь сейчас? Красноречия в нём не прибавилось ни на грамма, уверенности тоже, да и складности мыслей! Был гнев, вышедший из отчаяния. Была злость, пролитая из горя. Его горя. Горя отца, а не короля. Плохо, безумно плохо то, что он не мог быть только одним – отцом или королём, ему надлежало совмещать в себе это, и он не вынес этого бремени, сдался, когда горе пришло в его сердце, забрав у него роль отца, и тем смешав, сбив напрочь путь короля.
Но гнев долго не мог продолжаться. Оказалось, что на гнев уходит слишком много сил, а у человека, будь у него хоть три короны, хоть десять, но если он измучен, это не поможет, таких сил и без того мало. И наползало тогда отчаянное сожаление. Сожаление о самом себе – непонятном, неуслышанном. Никем не услышанном, лишённым поддержки.
И как так вышло, что народ не поддержал его? Разве они не теряют своих детей? Разве у них сердца из камня? Разве не верят они в чудеса, и не сами говорят о том, что Господь забирает что-то, а потом же даёт, когда приходит срок?
Но отвернулся народ. Высмеивал Мадлен, которая прежде грозно сверкала очами, требуя у него, у короля! – для этого же народа раздачу хлеба на площади в самые тяжёлые дни. Отвернулся народ, посмеивался над рухнувшим образом набожности Мадлен. А может и жалел её. Но за короля не вступился и не поддержал ничем ни её падение, ни его решение. Рудольф знал это. У него были и свои доносчики, и никто не принёс ничего ободряющего.
То, что не услышал Энрике, можно было даже не считать, но в минуту самосожаления считать хотелось всё. И он тоже! Брат! Он и её брат, и его! А туда же! Вот уж кто, наверное, обрадовался его болезни, его горю. Он уже бунтовал против власти Рудольфа, но тогда проиграл и Мадлен сама примирила их. А теперь Мадлен стала повод для нового расхождения и на этот раз победы Энрике, который спал и видел себя на троне. А ещё, должно быть, радовался тому, что сын Рудольфа оказался больным и срок его был отмерен.
Ну ладно он! Плевать! Чёрствый, завистливый, никогда не простивший Рудольфу то, что он родился вторым, всего на пару лет позже, и потому оставшийся принцем крови. Но Генриетта? Разве он не любил её, свою Генриетту-Мари? Разве он не пресекал на корню разговоры о том, что ему следует подыскать более здоровую жену, а эту отставить от себя как досадную ошибку? Разве она не молилась вместе с ним на коленях в часовне, наплевав на все свои платья и их дороговизну, за одно единственное, что имело значение? Разве Господь отозвался хоть кому-то из них? Разве услышал?
Но и она против него. Она не поняла своего мужа, который поддержал и понял её. Она, чужая королева, которой никак не было и по сей день истинного места в его землях, возомнила себе, что поняла его народ! И пошла против своего супруга и короля, словно и не было меж ними никакой общей боли, никакой утраты.
Как она посмела?.. и ведь наверняка считает себя правой!
И снова отчаяние и самосожаление потекло к гневу. Но гнев был недолгим. Долгим было ожидание, и в этом ожидании вернее и проще всего оказалось сносить смирение, а в нём взращивать и лелеять надежду – он вернётся, он вернётся обновлённым и быстро, надо просто подождать немного, нужно выждать, когда все они успокоятся и тогда он снова будет королём и они – сегодняшние защитники королевства, увидят, что он всего лишь был в отчаянии и нуждался в поддержке, которую никто из них ему не оказал.
Но он будет милосерден. О да, он будет милостивым, а они, заставляя его ждать, милосердием не отличаются. Что же они медлят?
Впрочем, чего они медлят понятно. Боятся! Всё-таки подрагивают храбрые сердца при мысли о том, что им придётся оболгать и оскорбить своего короля! Опасаются, потому что знают на кого всё же решили поднять свою волю, гнева господнего опасаются!
Это не могло не радовать.
Поразила бы их у дверей молния! Сверкнула бы хоть отблеском в окне… остались бы они верны своему видению о защите королевства? Остались бы в недоверии к решениям своего короля? Шли бы и дальше с мыслями о том, как ловчее объявить его больным?
Да никогда! Не настолько храбры ныне люди. Не так уж они и величественны, и все одинаково преступны перед Господом.
Только жаль – легко забывают об этом.
А сегодня ночь тихая, безоблачная. Нет ни тени, ни облачка. Откуда уж тут взяться молнии или отблеску её? Не будет их. Не вспомнят верные подданные Рудольфа, что присягали ему, его короне, и просто исполнят всё как задумали. И пусть! И пусть сделают это, только во имя всего благого, пусть бы скорее!
Ожидание от дьявола. Может быть, это испытание верой, но только Рудольфу уже так не кажется. Как по его мнению – от дьявола всё же. Нельзя иначе объяснить то издевательство в груди и то жжение в ней же, какое порождено ожиданием. Будь это испытанием – он бы его прошёл, он ведь, откровенно говоря, не строптив. Что ему ожидание? Вынес бы. Но нет, не от Господа оно идёт, и потому ему, как любому честному человеку, тяжко.
Но Рудольф всё же держался смирения. Оно не выматывало его как желание жалеть самого себя и горевать о себе же; не забирало его души и последних её сил, как гнев. Оно было проще и понятнее, и ему даже пришло в голову, что пройдя смиренно через это испытание, отойдя в сторону, чтобы отболеть душой о своём, он вернётся на трон не просто королём, а придёт к мудрости. Про себя-то Рудольф легко признавал, что ему, как королю, е достаёт этой мудрости, но откуда же ей было взяться? Она приходит или с годами, или с лишениями, или же не приходит вовсе. К нему должна была прийти – через горе и смирение, и он хотел сейчас, чтобы его путь к мудрости начался скорее, чтобы его не терзали, не заставляли ждать так долго, чтобы дали наконец показать его смирение!
Но тиха была ночь. Никто не был свидетелем его героического принятия, его смирения и от этого всё тело напрягалось ещё сильнее, как струна. Рудольф уже впал в дремоту, в которой было почему-то отвратительно сладко находиться, уповая на смирение и мудрость, которые обязательно оценят. Не сейчас, но потом… кто-нибудь потом в какие-нибудь неопределённые дни будущего.
Оценит и восхитится его выдержкой, его смирением, его покорностью и возвращением, которое станет для него новым началом.
И тогда, когда усталость от нервного напряжения уже навалилась на его плечи, когда сжала его в почти сонных сетях – они пришли.
Вошли тихо, но уверенно. И сон слетел. Рудольф сел на постели, в свете внесённых сюда свечей он увидел лица людей, которых недавно ещё считал близкими, а ныне просто заблудшими овцами. Правда, в неровном свете пламени ему на мгновение почудилась не робость в них, а какая-то звериная оскалистость, но это прошло почти мгновенно.
Впереди, необычайно торжественный, собранный и почему-то мрачный, словно происходящее не приносило ему никакого удовольствия, был Энрике. За ним жались советники, и среди них, конечно, верный Шинье. В рядах советников бледнели… что ж, Генриетту он ожидал увидеть, но Мадлен? Но и Мадлен, а это была она, тоже пришла. Значит, всё правда – у него нет сторонников и смирение – это единственный возможный путь.
– Доброй ночи, мой король, – сказал Энрике тихо и серьёзно. В комнате было тихо, поэтому его могли слышать все без особого труда. – Я прошу прощения за приход в поздний час, но это было необходимо.
– Доброй ночи, господа, – Рудольф поднялся с постели и вспомнил, что у него развязан шейный платок. Это показалось ему неучтивым и некрасивым и он торопливо завязал его на простой узел, – и дамы…
Он усмехнулся, слегка кивнув жене и сестре. Краем сознания отметил, правда, что у Генриетты-Мари почти такая же бледность как у Мадлен, а сама Мадлен стоит заплаканная, да и держится как-то странно, даже для своего положения.
Если бы у него было бы больше внимания, он бы понял, что она не просто не желает здесь находиться – её привели сюда не спрашивая её желаний. Но у него не было к ней внимания, про себя Рудольф решил уже про неё всё и ему не нужны были новые факты.
– Мы пришли к тебе, мой король, по важному делу, – продолжил Энрике, не сводя взгляда с лица брата. Он ожидал сопротивления и был насторожен, хотя и меньше, чем другие. Это другие беспокоились о том, что король поднимет шум и не сдастся, Энрике не сомневался же в том, что проблем не будет, но всё же был готов и к неприятным сюрпризам. – По делу, которое касается всего королевства. Мы, ваше величество, твои верные слуги, но ещё мы и слуги королевства.
– а я его защитник, – напомнил Рудольф спокойно.
– На сегодняшний час у нас есть в этом сомнения, – к этому принц был готов, – каждый из королей, ваше величество, прежде всего король, и только потом отец и человек. Вы же смешали в себе всё это, хотя, откровенно говоря, мы понимаем причину этого. Мы знаем о вашей утрате и разделяем вашу скорбь. Но ваша скорбь не должна нести в себе последствия для всего королевства. Долг короля – это долг защитника, как вы и сами сказали.
Он говорил спокойно. Может быть готовился, а может быть они все готовили ему речь.
– Вы недовольны мной как королём? – уточнил Рудольф. Ему стало равнодушно. Наконец-то пришло его время. Время быть смиренным.
– Мы недовольны некоторыми решениями нашего короля, мы считаем, что они слишком… поспешны и неразумны. И мы видим причину этих решений. Мы разделяем понимание, но мы должны быть выше этого. Благо народа – вот что превыше всего.
Энрике говорил спокойно, без злорадства, даже с некоторой печалью, словно хотел, чтобы все поняли – ему самому не в радость то, что происходит. Да, у него были разногласия с братом, но поступать так? Нет, он не планировал. Крайняя нужда, необходимость защитить народ – вот что привело его сюда этой ночью. И это его бремя! Да-да, бремя! Разве не видите вы скорбь на лице принца? Разве не видите круги под его глазами? Разве не заметили, что в глазах его слёзы?
– Мы подготовили некоторое решение, – продолжил Энрике, – мой король, мой брат, я прошу тебя принять его как подобает. Я прошу тебя передохнуть и прийти в себя от той ужасной утраты, что ты понёс.
Генриетта-Мари закрыла лицо руками. Она сама пыталась устоять, удержаться от рыданий. Жаль только, что до неё никому не было дела.
Она свою роль выполнила.
– Как известно, горе ранит и мутит рассудок, – Энрике оставался скорбным. – Это больно, и только сердечная сила и молитва могут вернуть разум. Но до тех пор…
– До тех пор вы просите меня не править, – закончил Рудольф, порядком устав от того, как аккуратно и осторожно Энрике подбирается к важному. Как будто между собою это не обсуждали они в более грубых фразах! Как будто не говорили, что он болен и что его надо убрать от трона, пока он не придёт в себя! А тут вдруг стали красноречивы и осторожны, точно говорят с ребёнком, который может вспылить и заплакать или затопать ногами, а не с королём, который одолеет всё.
Только дайте ему время!
– Просим, умоляем, убеждаем, – подтвердил Энрике, оглядевшись на советников. – Мы все, мой король, просим тебя прийти в чувство и пока не темнить свои мысли трудами королевства. Это даст тебе покой, покой твоему разуму и твоим решениям. Отойдя от дел, от бремени своего правления, на время, конечно, ведь трон и власть короны дана тебе господом, ты обретёшь мир в душе и сердце, и тогда поймёшь нашу тревогу, и простишь нашу дерзость.
Дерзость…
Что ж, они понимают, что это дерзость. Как они оправдают её потом, когда он вернётся? Будут ли так уверены в своей правоте как сейчас? Посмотреть бы на их лица! Сейчас и посмотреть.
– Нужны бумаги, распоряжения, – сказал Рудольф, откладывая в своей голове мысль, чтобы вернуться к ней потом – как они будут смотреть на него? – Вы, мой брат, полагаю, хотите взять на себя это?
– Мой король, – на лице Энрике, бледном и измученном лице, будто бы он и вправду страдал, мелькнула тень улыбки, – совет, ваша жена и наша сестра – все в один голос подтвердят, что я не желал брать на себя этой роли, что я отказывался от неё, и был последним, кто уступил. Мой долг, моё чувство привязанности к вам, мой король, выше, чем привязанность к королевству.
Он даже был серьёзен. Как ему удалось убедить самого себя в том, что это совершенно правдиво? Какие боги висели над его душой и как нашёптывали?
– Это так, мой король, – вступили советники, то ли почуяв возможность высказаться и заслужить поощрение от преемника, то ли испугавшись молчания короля. – Наш принц очень долго отрекался от предложенной по его происхождению чести.
– Мне пришлось настоять, мой король, – это был удар в самую душу. Генриетта-Мари, королева, его жена, от которой его убеждали отречься, отрекалась теперь от него, – совет предлагал мне встать на защиту королевства, пока ваше сердце мучается горем. Но я не вынесла бы такой ноши. К тому же, наш принц крови, как ваш брат и истинный уроженец этих земель, знает этот народ лучше.
Какое благородство! Как они все благородны! Рудольф даже почти им поверил, но в эту минуту ему сунули под нос папку. Ту самую, где лежало уже заготовленное распоряжение от его же имени, и оставалось только оставить подпись! Что ж, хоть что-то они оставили своему королю…
А могли бы и этим обойти!
Но нет, составлено как и говорят. Только от его, от королевского имени! В связи с болезнью души, навлечённой утратой наследника… на временное исполнение…
– Десять дней? – Рудольф ожидал более расплывчатой формулировки. Но срок поразил его. Он был прописан! Конечно, дальше шло о том, что срок может быть продлён в случае необходимости, но изначально они честно отводили ему всего десять дней, и после этого ждали возвращения?
– Мы полагаем, что большего не нужно, – заявил Энрике. – Десять дней, мой король.
Что ж, это было ещё на что-то похоже и Рудольф даже повеселел. Он не думал о том, что ради десяти дней выходит слишком много хлопот – шутка ли, они пошли на измену! И Энрике ради десяти дней не стал бы тревожиться. И Генриетта бы перехватила правление на десять-то дней…
Но ни о чём подобном он не думал. Он был опечален и расстроен, взвинчен и одновременно обессилен своим несбывшимся гневом и ожиданиями. – и всё это замутило ему рассудок и десять дней стали даже облегчением. Он обещал себе мысленно, дал клятву пред Господом, образ которого лелеял в своих мыслях,
