что через десять дней он вернётся разумным и сильным, и тогда они все устыдятся за свои мысли и сомнения, а он – мудрый переживший горе и вернувшийся из него, разрешит все ситуации самым правильным образом.
А пока он устал, слишком устал…
Даже хорошо, что защитники королевства оказались столь предусмотрительны, что подготовили все бумаги заранее, и теперь ему оставалось только взять перо и подписать. Это оказалось проще, чем он даже себе представлял.
А дальше были сумбурные поздравления, которых он почти не слышал, впившись невидящим взглядом в преданных когда-то людей.
– Поправляйтесь, мой король!
– Обдумайте всё, мой король!
– Мы не подведём вас, мой король!
– Благослови вас небо…
– Это было верное решение. Я прошу тебя это понять, – Генриетта-Мари склонилась над ним, поправляя подушку. Заботливая жена и только потом королева. – Иначе Мадлен не жить, понимаешь?
Мадлен… она тоже стояла здесь. Не приблизилась, не посмела. И трудно было прочесть по её лицу о чём она думает. Её лицо напоминало больше восковую безжизненную маску. А что под ней? Какая тревога?
– Он не дал бы ей жизни, – повторила королева и отступила на шаг, чтобы сказать уже твёрдо и ясно: – поправляйтесь, мой король, а мы оставим вас. Мадлен, милая, я прошу вас составить мне компанию.
– Мадлен устала, ваше величество, – тотчас отозвался Энрике. Он всё ещё стоял у постели брата, скорбный, живой, настоящий. Но он наблюдал за всем и не посмел пропустить даже в такую минуту угрозу. – Ей требуется отправиться в свои покои и прилечь. Верно?
Королева нахмурилась. Она и не предполагала, что Энрике такой знаток целительского дела, раз на расстоянии определяет состояние другого человека. Она даже открыла рот, чтобы возмутиться, вспыхнуть, заступиться, но Мадлен подала голос сама:
– Вы правы, брат. Моя королева, извините, я правда хочу лечь.
Её вывели. Конечно, её проводят в покои. Но в безопасности ли она? Энрике обещал, что не тронет Мадлен, если король передумает за время своей болезни объявлять ребёнка своей сестры хоть сколько-нибудь законным. Но много ли стоят его обещания? Генриетте-Мари хотелось верить, что хоть до крайностей в эти тяжёлые дни не дойдёт.
Наконец братья остались одни.
– Ты и правда болен, брат, – сказал Энрике мрачно. – Ты очень болен. Я рад, что ты не стал бунтовать и противиться. Всё равно у тебя нет поддержки в совете, нет её и в семье. Даже Мадлен пошла против, видел?
Рудольф молчал. Он был болен и знал это. Отчаяние и утрата жгли его. Он знал, что ему нужно время и обещал себе, что когда оно выйдет, он вернётся в новой силе. Но пока оно только начало свой ход, пока у него только-только наступила официальная передышка.
– Это ты во всём виноват, – вдруг жёстко сказал Энрике, – и в том, что произошло, и в том, что будет. Ты вынудил нас, братец. Что тебе стоило сразу запихнуть эту дуру в монастырь? Что стоило прикрыть её грех? Но нет, ты решил, что это знамение… а потом не стал отступать из упрямства!
Рудольф хотел ответить, но язык не повернулся. У него вообще вдруг странно онемел рот и язык даже не мог нащупать нёба или коснуться дёсен. Всё омертвело, как парализованное. Король, не имея возможности сказать что-то, только мычать, хотел сунуть палец в рот, чтобы убедиться, что язык на месте, но… рука не шевельнулась. Не шевельнулся и палец, ни нога… он весь превратился в какую-то обездвиженную статую. И теперь уже не было никакого величия и смирения, осталась только паника.
Что это? Проклятье? Яд? Кара?..
Рудольф тщетно силился дотянуться хотя бы до одной части своего организма, хоть как-то добиться от тела отклика – бесполезно.
– Шинье перевернёт тебя через час, – сказал Энрике спокойно, наблюдая за братом, – это гарантия. Искать бессмысленно, ты и сам не заметил как это случилось, верно? Скажу сразу – питьё и еда не при деле. Но это гарантия. Будешь тихим, больше не повторим. А пока помни: ты сам виноват…и да, спокойной ночи.
Не оглянувшись на короля, которого сам же объявил больным, проигнорировав в нём страдающего, напуганного брата, по лицу которого, он знал – катятся слёзы ужаса и страха, Энрике вышел прочь. Этой ночью ему не удалось поспать, но что же – власть вернулась к нему, заслуженная власть.
В доме Регоны было бедновато, но чисто, тут давно требовалось присутствие золота, чтобы исправить и стены, и крышу, но сейчас это было не так важно. Здесь была жизнь и какая-то въевшаяся порядочность и строгость. А ещё тут было надёжно.
Строго говоря, Симон не собирался сюда идти. Он в общем не верил женщина и Регону не знал, но оставаться на улицах дальше было нельзя, к тому же нужно было пересидеть где-то, подготовить письма…
– Надёжно ли? – сомневался Симон, но уже тогда знал, что сдастся. Из чего, в сущности, было выбирать? К тому же, у Летарда всяко было больше опыта и знаний по поводу жителей столицы.
– Надёжно, – заверил Летард, едва-едва улыбнувшись. – Люси ей доверяла.
– Люси, Люси…– Симон тщетно пытался вспомнить. Он уже привык красться по улицам и теперь мог одновременно ещё и беседовать, как быстро человек привыкает к дурному! – Это та, светленькая?
– Нет, – мрачно ответил Летард, – не светленькая. Она была покровительницей уличных девок.
Говорить о ней, рассказывать, что Люси была на его взгляд хорошим, хоть и буйным человеком, не хотелось. Всё-таки она не заслужила такого бесславного конца, да и на самом деле даже к своим всегда была добра, и перед Альбином, в случае чего, не боялась отстаивать.
– Была? – не понял Симон. Конечно, он не знал Люси, для него она была какой-то лигианкой, ведь сам он был в Лиге мало и потому не успел всех запомнить. Да и Люси убили почти сразу же с его прибытием в Лигу. Где тут упомнишь?
– Была, – подтвердил Летард. – Её убили.
– За что? –с подозрением осведомился Симон. – Воровала?
– Она не…– Летард хотел сказать, что Люси никогда не была воровкой, но слова застряли в его горле. Её ведь явно убили из-за делишек Гуго, а тот, как утверждал Альбин, подделывал расписки. Могла Люси в это влезть? Могла. Могла бы и тоже поживиться? Может быть и могла, но даже в таком случае Летард не хотел её осуждать и желал сохранить о ней светлую память. – Её убили из-за другого. Один лигианец подделывал расписки. Полагаю, Люси влезла в это по глупости.
– А Регона? – Симон ничего не понимал. Он знал, что задаёт слишком много вопросов, но считал, что его любопытство уж можно понять – ему-то неизвестно куда они идут!
– Регона торгует зеленью, у неё своя лавка, – Летард улыбнулся, на этот раз по-настоящему, без скорбного присутствия. – У Люси была дочь, но и жизнь у неё была паршивая, грязная. Она не хотела, чтобы её дочь пошла по тому же пути или хоть как-то замаралась, потому отдала её Регоне. Помогала потом, как мне известно.
– И этого нам хватит, чтобы довериться ей? – поразился Симон. – То, что мёртвая девка доверяла ей?
– Слова выбирай, – посоветовал Летард. Он не хотел вдаваться в объяснения. Всё это, на его взгляд, всё равно бы ничего не значило. Это нужно было пережить, нужно было знать самому и Люси, и Регону. Слов передать ему причину своей уверенности не хватало. Он просто шёл к Регоне, а Симон следовал за ним. Куда деваться?!
Регона, надо сказать, не сильно удивилась. Её глаза – цепкие, внимательные, оглядели Летарда, узнавая его, потом переместились на Симона.
– Мы друзья Люси, я Летард, он – Симон, нам нужна помощь, – прошелестел Летард. – Люси говорила…
– Мне тоже нужна помощь, – фыркнула, перебив, Регона, – но да ладно. Бог вас привёл. Заходите.
Она была не особенно рада внезапным гостям, тем более, лигианцам, но гнать их не стала. Даже позволила устроиться в жалком закутке среди лавок и стола, принесла вчерашний пирог и травяной настой. А дальше, не задавая вопросов, удалилась прочь, словно их тут и не было.
– Она что, даже спрашивать не будет? – поразился Симон.
– Не будет, – подтвердил Летард. – Люси говорила, что Регона и её не расспрашивала. Ни к чему ей, мол, знания.
Симон откусил кусок пирога, пережевывая, оглядел рассыхающийся пол, заметил:
– Ей бы как-то всё это подлатать.
– Согласен, – Летард не спорил. Убогость лавки замечалась и ему, впрочем, Летард всегда жил где-то рядом с нищетой и бесприютом.
– Если выберемся, надо заняться, да? – Симон удивил его своим вопросом, прозвучавшим даже с какой-то робостью. Сам Летард даже не задумывался об этом, его мысли занимало совсем другое.
– Что? – не понял Летард.
– Помочь надо, – объяснил Симон. Для него это казалась естественным. – Хорошая вроде женщина, одинокая, похоже. А нам-то что? Немного ведь…
Он смутился под удивлением Летарда, но уверенности в себе не потерял, считая свой вопрос разумным и естественным.
– Поможем, – решил Летард, – конечно, поможем. Но прежде надо свои дела разобрать, а они у нас плачевные. Для начала давай с этим разберемся…
Он вытащил из-за пазухи наскоро перевязанные листы. Их было много и не все они были целыми, кое-какие подмокли от дождя, а некоторые были и оборваны. Но это было хоть что-то.
– Я думаю, – вздохнул Симон, откладывая пирог с сожалением, – что всё это и гроша не стоит. Неужели дом твоего друга прежде не обыскивали? Если бы что и нашли, то забрали.
Летард промолчал. Эти слова ему тоже приходили в голову. Но неужели они просто так влезли в дом Гуго? Вернее, дом, принадлежавший когда-то Гуго – его другу, славному малому, который обманывал с расписками, как оказалось, за что и поплатился? Дом пустовал, похоже, у нынешней Лиги не доходили руки до него, а вот Летард с Симоном воспользовались шансом что-то разузнать.
Хотя какой это был шанс? Так, пустая трата времени. Они даже не разбирали толком ничего. В вывернутых из стола ящиках искать уже было бесполезно, а на полу было слишком много бумаг – Гуго был грамотным в Лиге, и часто писал письма.
Собирали наудачу, оба чувствовали, что это пустое, но надо было искать какую-то связь с Лигой, с теми, кому не по нраву приход Онвера и его псов к власти. Вот и набрали с собой листов, как два глупца…
Теперь же следовало перетрясти добычу.
– Я плохо читаю, – напомнил Летард, – мне это не было нужно.
– Чтение нужно всем, – Симон не стал издеваться и ехидничать, всё же это было уже не так важно кто из них что умеет и кто в чём лучше, они были связаны и теперь развязаться было уже непросто, да и не очень-то и хотелось, по сути своей одинокие они оба чувствовали какой-то подъём от безнадёжного дела, последнего дела. – Но ладно, давай посмотрим.
Чтение – это было ещё не всё. В прихваченных бумагах уже были следы пребываний и обысков. И те, кто искали что-то стоящее у Гуго, не церемонились с листочками, рвали их, топтали грязными сапогами и заливали чем-то липким – может быть вином, а может ещё какой дрянью, кто ж теперь установит. К тому же, в те дни был дождь… буквы плыли, кое-что приходилось складывать, собирать вместе, но никакого облегчения это не приносило – Симон умел читать, но из собранного понять было совсем нелегко. Они поняли ясно – расписки, причём странные – не было в них имён, только некий предъявитель сей расписки мог получить сумму за число. Даже не было сказано за какую услугу. Иначе говоря, всякий, кто знал у кого воровать и к кому с той распиской идти, мог получить деньги! Для неизящного, какого-то круглого почерка, который хранился ещё на измученных листах, было как-то даже грубо и досадно.
– Ну расписки, – Симон был в раздражении, – странные, конечно, но на этом всё…
– Тут подпись, – Летарду это не давало покоя. Подпись ли это от истинного владельца завета или же хитрость Гуго? Летард как-то даже и не успел толком обдумать как он относится к тому факту, раскрытому Альбином, что Гуго брал деньги и добычу мимо Лиги.
– Вижу, что не копыто! – Симон явно был не в настроении. – Ну и что?
– Без указания имени, просто подпись, – Летард не был профессионалом в бумажной работе, но ведь и на его веку были расписки, и в его руках тоже!
– Ну… – Симон пожал плечами, – я не знаю чья она. Ты знаешь?
Конечно же, он не мог знать наверняка. Но он мог догадываться.
– Боюсь сказать, но мне кажется, я видел эту подпись прежде, – Летард ещё не верил. Сравнить было не с чем, в конце концов, не так часто он обращал внимание на учётные книги Онвера, чтобы утверждать сейчас.
Его почерк, не его?
– Где? – Симон подобрался. Он был моложе, в нём было и энергии больше и наглого рвения, которое позволяет обходить самые нелепые препятствия.
– Я не уверен, – признался Летард. Но он и правда не мог утверждать этого. Во-первых, сам прежде не обращал внимания. Во-вторых, листы уже были совсем несвежие. В-третьих, это походило на удачу, а разве им полагалась удача?!
– Уверен-не уверен! – обозлился Симон, истомившийся ез перспектив. – Не тяни мула, чтоб не обдуло! Говори!
Что ж, сказать и правда следовало. В конце концов, как не сказать, когда они уже открыли друг другу самое сокровенное, что было в их сердцах, что объединяло их трагедии и делало их посмешищами среди всех, у кого были глаза и разум. Оба умудрились влюбиться в совершенно неприступных, далёких, живущих в чужих мирах женщин, что могло быть смешнее и нелепее? На этом фоне признание в том, что почерк знаком, уже не казалось безумством.
– Онвер, – ответил Летард и поспешно добавил: – но я не уверен.
Симон вскочил. Он пока не знал что делать с этой информацией и как её принять, но она как-то странно воодушевила его и дала энергию, правда, лишила ловкости и он зацепил ногой одну скамеечку…
– Что здесь за шум? – Регона появилась почти сразу. В скрипе половиц её приближение было особенно зловещим, – то, что вам нужен приют, я поняла, но приличные люди не громят убежище!
Она была строга. Жизнь сделала её такой, закалила трудностями.
– Прости нас! – спохватился Симон и поспешно вернул скамеечку на прежнее место, – мы… я не хотел. Мы скоро уйдём. Мы благодарны.
Он сбивался и смущался. Строгость Регоны, впустившей их без всяких вопросов, но явно не обрадовавшейся их визиту, обезоружила его. Нищета же лавки, в которой Регона и жила, и работала, пробудили в нём какие-то порывы.
– Сиди уже, – посоветовала Регона, – Люси про меня дурным людям бы не сказала, но честь тоже надо знать! До темноты, так и быть, если надо, сидите…
– Уйдём, – пообещал Симон, – и знай, как будет возможность, так мы вернёмся. Крышу подлатаем, полы… что скажешь. Правда?
Он обернулся за поддержкой к Летарду. Мальчишка мальчишкой! В растерянном восторге от великодушного своего обещания и ужаса – вдруг Летард воспротивится?
Но Летард не воспротивился, кивнул, а потом, не давая Симону заговорить, опередил вопросом:
– Регона, а ты в Лигу продавала зелень?
Она удивилась вопросу, но не стала уточнять, понимала прекрасно, что если спрашивают, то явно не от тоски и безделья. Надо, стало быть, людям!
– Продаю, чего же не продавать? – она не стала говорить Летарду, что Лига осталась едва ли не единственной её постоянной поддержкой. Что делать, времена менялись, а зелень выращивали в городе многие, правда, выигрывали и за счёт того, что кроме зелени приторговывали кто чем. Кто-то, кто богаче, торговал пряностями, а кто победнее – ещё и овощами или цветами.
А пока он устал, слишком устал…
Даже хорошо, что защитники королевства оказались столь предусмотрительны, что подготовили все бумаги заранее, и теперь ему оставалось только взять перо и подписать. Это оказалось проще, чем он даже себе представлял.
А дальше были сумбурные поздравления, которых он почти не слышал, впившись невидящим взглядом в преданных когда-то людей.
– Поправляйтесь, мой король!
– Обдумайте всё, мой король!
– Мы не подведём вас, мой король!
– Благослови вас небо…
– Это было верное решение. Я прошу тебя это понять, – Генриетта-Мари склонилась над ним, поправляя подушку. Заботливая жена и только потом королева. – Иначе Мадлен не жить, понимаешь?
Мадлен… она тоже стояла здесь. Не приблизилась, не посмела. И трудно было прочесть по её лицу о чём она думает. Её лицо напоминало больше восковую безжизненную маску. А что под ней? Какая тревога?
– Он не дал бы ей жизни, – повторила королева и отступила на шаг, чтобы сказать уже твёрдо и ясно: – поправляйтесь, мой король, а мы оставим вас. Мадлен, милая, я прошу вас составить мне компанию.
– Мадлен устала, ваше величество, – тотчас отозвался Энрике. Он всё ещё стоял у постели брата, скорбный, живой, настоящий. Но он наблюдал за всем и не посмел пропустить даже в такую минуту угрозу. – Ей требуется отправиться в свои покои и прилечь. Верно?
Королева нахмурилась. Она и не предполагала, что Энрике такой знаток целительского дела, раз на расстоянии определяет состояние другого человека. Она даже открыла рот, чтобы возмутиться, вспыхнуть, заступиться, но Мадлен подала голос сама:
– Вы правы, брат. Моя королева, извините, я правда хочу лечь.
Её вывели. Конечно, её проводят в покои. Но в безопасности ли она? Энрике обещал, что не тронет Мадлен, если король передумает за время своей болезни объявлять ребёнка своей сестры хоть сколько-нибудь законным. Но много ли стоят его обещания? Генриетте-Мари хотелось верить, что хоть до крайностей в эти тяжёлые дни не дойдёт.
Наконец братья остались одни.
– Ты и правда болен, брат, – сказал Энрике мрачно. – Ты очень болен. Я рад, что ты не стал бунтовать и противиться. Всё равно у тебя нет поддержки в совете, нет её и в семье. Даже Мадлен пошла против, видел?
Рудольф молчал. Он был болен и знал это. Отчаяние и утрата жгли его. Он знал, что ему нужно время и обещал себе, что когда оно выйдет, он вернётся в новой силе. Но пока оно только начало свой ход, пока у него только-только наступила официальная передышка.
– Это ты во всём виноват, – вдруг жёстко сказал Энрике, – и в том, что произошло, и в том, что будет. Ты вынудил нас, братец. Что тебе стоило сразу запихнуть эту дуру в монастырь? Что стоило прикрыть её грех? Но нет, ты решил, что это знамение… а потом не стал отступать из упрямства!
Рудольф хотел ответить, но язык не повернулся. У него вообще вдруг странно онемел рот и язык даже не мог нащупать нёба или коснуться дёсен. Всё омертвело, как парализованное. Король, не имея возможности сказать что-то, только мычать, хотел сунуть палец в рот, чтобы убедиться, что язык на месте, но… рука не шевельнулась. Не шевельнулся и палец, ни нога… он весь превратился в какую-то обездвиженную статую. И теперь уже не было никакого величия и смирения, осталась только паника.
Что это? Проклятье? Яд? Кара?..
Рудольф тщетно силился дотянуться хотя бы до одной части своего организма, хоть как-то добиться от тела отклика – бесполезно.
– Шинье перевернёт тебя через час, – сказал Энрике спокойно, наблюдая за братом, – это гарантия. Искать бессмысленно, ты и сам не заметил как это случилось, верно? Скажу сразу – питьё и еда не при деле. Но это гарантия. Будешь тихим, больше не повторим. А пока помни: ты сам виноват…и да, спокойной ночи.
Не оглянувшись на короля, которого сам же объявил больным, проигнорировав в нём страдающего, напуганного брата, по лицу которого, он знал – катятся слёзы ужаса и страха, Энрике вышел прочь. Этой ночью ему не удалось поспать, но что же – власть вернулась к нему, заслуженная власть.
Глава 9(22) Удача глупцов
В доме Регоны было бедновато, но чисто, тут давно требовалось присутствие золота, чтобы исправить и стены, и крышу, но сейчас это было не так важно. Здесь была жизнь и какая-то въевшаяся порядочность и строгость. А ещё тут было надёжно.
Строго говоря, Симон не собирался сюда идти. Он в общем не верил женщина и Регону не знал, но оставаться на улицах дальше было нельзя, к тому же нужно было пересидеть где-то, подготовить письма…
– Надёжно ли? – сомневался Симон, но уже тогда знал, что сдастся. Из чего, в сущности, было выбирать? К тому же, у Летарда всяко было больше опыта и знаний по поводу жителей столицы.
– Надёжно, – заверил Летард, едва-едва улыбнувшись. – Люси ей доверяла.
– Люси, Люси…– Симон тщетно пытался вспомнить. Он уже привык красться по улицам и теперь мог одновременно ещё и беседовать, как быстро человек привыкает к дурному! – Это та, светленькая?
– Нет, – мрачно ответил Летард, – не светленькая. Она была покровительницей уличных девок.
Говорить о ней, рассказывать, что Люси была на его взгляд хорошим, хоть и буйным человеком, не хотелось. Всё-таки она не заслужила такого бесславного конца, да и на самом деле даже к своим всегда была добра, и перед Альбином, в случае чего, не боялась отстаивать.
– Была? – не понял Симон. Конечно, он не знал Люси, для него она была какой-то лигианкой, ведь сам он был в Лиге мало и потому не успел всех запомнить. Да и Люси убили почти сразу же с его прибытием в Лигу. Где тут упомнишь?
– Была, – подтвердил Летард. – Её убили.
– За что? –с подозрением осведомился Симон. – Воровала?
– Она не…– Летард хотел сказать, что Люси никогда не была воровкой, но слова застряли в его горле. Её ведь явно убили из-за делишек Гуго, а тот, как утверждал Альбин, подделывал расписки. Могла Люси в это влезть? Могла. Могла бы и тоже поживиться? Может быть и могла, но даже в таком случае Летард не хотел её осуждать и желал сохранить о ней светлую память. – Её убили из-за другого. Один лигианец подделывал расписки. Полагаю, Люси влезла в это по глупости.
– А Регона? – Симон ничего не понимал. Он знал, что задаёт слишком много вопросов, но считал, что его любопытство уж можно понять – ему-то неизвестно куда они идут!
– Регона торгует зеленью, у неё своя лавка, – Летард улыбнулся, на этот раз по-настоящему, без скорбного присутствия. – У Люси была дочь, но и жизнь у неё была паршивая, грязная. Она не хотела, чтобы её дочь пошла по тому же пути или хоть как-то замаралась, потому отдала её Регоне. Помогала потом, как мне известно.
– И этого нам хватит, чтобы довериться ей? – поразился Симон. – То, что мёртвая девка доверяла ей?
– Слова выбирай, – посоветовал Летард. Он не хотел вдаваться в объяснения. Всё это, на его взгляд, всё равно бы ничего не значило. Это нужно было пережить, нужно было знать самому и Люси, и Регону. Слов передать ему причину своей уверенности не хватало. Он просто шёл к Регоне, а Симон следовал за ним. Куда деваться?!
Регона, надо сказать, не сильно удивилась. Её глаза – цепкие, внимательные, оглядели Летарда, узнавая его, потом переместились на Симона.
– Мы друзья Люси, я Летард, он – Симон, нам нужна помощь, – прошелестел Летард. – Люси говорила…
– Мне тоже нужна помощь, – фыркнула, перебив, Регона, – но да ладно. Бог вас привёл. Заходите.
Она была не особенно рада внезапным гостям, тем более, лигианцам, но гнать их не стала. Даже позволила устроиться в жалком закутке среди лавок и стола, принесла вчерашний пирог и травяной настой. А дальше, не задавая вопросов, удалилась прочь, словно их тут и не было.
– Она что, даже спрашивать не будет? – поразился Симон.
– Не будет, – подтвердил Летард. – Люси говорила, что Регона и её не расспрашивала. Ни к чему ей, мол, знания.
Симон откусил кусок пирога, пережевывая, оглядел рассыхающийся пол, заметил:
– Ей бы как-то всё это подлатать.
– Согласен, – Летард не спорил. Убогость лавки замечалась и ему, впрочем, Летард всегда жил где-то рядом с нищетой и бесприютом.
– Если выберемся, надо заняться, да? – Симон удивил его своим вопросом, прозвучавшим даже с какой-то робостью. Сам Летард даже не задумывался об этом, его мысли занимало совсем другое.
– Что? – не понял Летард.
– Помочь надо, – объяснил Симон. Для него это казалась естественным. – Хорошая вроде женщина, одинокая, похоже. А нам-то что? Немного ведь…
Он смутился под удивлением Летарда, но уверенности в себе не потерял, считая свой вопрос разумным и естественным.
– Поможем, – решил Летард, – конечно, поможем. Но прежде надо свои дела разобрать, а они у нас плачевные. Для начала давай с этим разберемся…
Он вытащил из-за пазухи наскоро перевязанные листы. Их было много и не все они были целыми, кое-какие подмокли от дождя, а некоторые были и оборваны. Но это было хоть что-то.
– Я думаю, – вздохнул Симон, откладывая пирог с сожалением, – что всё это и гроша не стоит. Неужели дом твоего друга прежде не обыскивали? Если бы что и нашли, то забрали.
Летард промолчал. Эти слова ему тоже приходили в голову. Но неужели они просто так влезли в дом Гуго? Вернее, дом, принадлежавший когда-то Гуго – его другу, славному малому, который обманывал с расписками, как оказалось, за что и поплатился? Дом пустовал, похоже, у нынешней Лиги не доходили руки до него, а вот Летард с Симоном воспользовались шансом что-то разузнать.
Хотя какой это был шанс? Так, пустая трата времени. Они даже не разбирали толком ничего. В вывернутых из стола ящиках искать уже было бесполезно, а на полу было слишком много бумаг – Гуго был грамотным в Лиге, и часто писал письма.
Собирали наудачу, оба чувствовали, что это пустое, но надо было искать какую-то связь с Лигой, с теми, кому не по нраву приход Онвера и его псов к власти. Вот и набрали с собой листов, как два глупца…
Теперь же следовало перетрясти добычу.
– Я плохо читаю, – напомнил Летард, – мне это не было нужно.
– Чтение нужно всем, – Симон не стал издеваться и ехидничать, всё же это было уже не так важно кто из них что умеет и кто в чём лучше, они были связаны и теперь развязаться было уже непросто, да и не очень-то и хотелось, по сути своей одинокие они оба чувствовали какой-то подъём от безнадёжного дела, последнего дела. – Но ладно, давай посмотрим.
Чтение – это было ещё не всё. В прихваченных бумагах уже были следы пребываний и обысков. И те, кто искали что-то стоящее у Гуго, не церемонились с листочками, рвали их, топтали грязными сапогами и заливали чем-то липким – может быть вином, а может ещё какой дрянью, кто ж теперь установит. К тому же, в те дни был дождь… буквы плыли, кое-что приходилось складывать, собирать вместе, но никакого облегчения это не приносило – Симон умел читать, но из собранного понять было совсем нелегко. Они поняли ясно – расписки, причём странные – не было в них имён, только некий предъявитель сей расписки мог получить сумму за число. Даже не было сказано за какую услугу. Иначе говоря, всякий, кто знал у кого воровать и к кому с той распиской идти, мог получить деньги! Для неизящного, какого-то круглого почерка, который хранился ещё на измученных листах, было как-то даже грубо и досадно.
– Ну расписки, – Симон был в раздражении, – странные, конечно, но на этом всё…
– Тут подпись, – Летарду это не давало покоя. Подпись ли это от истинного владельца завета или же хитрость Гуго? Летард как-то даже и не успел толком обдумать как он относится к тому факту, раскрытому Альбином, что Гуго брал деньги и добычу мимо Лиги.
– Вижу, что не копыто! – Симон явно был не в настроении. – Ну и что?
– Без указания имени, просто подпись, – Летард не был профессионалом в бумажной работе, но ведь и на его веку были расписки, и в его руках тоже!
– Ну… – Симон пожал плечами, – я не знаю чья она. Ты знаешь?
Конечно же, он не мог знать наверняка. Но он мог догадываться.
– Боюсь сказать, но мне кажется, я видел эту подпись прежде, – Летард ещё не верил. Сравнить было не с чем, в конце концов, не так часто он обращал внимание на учётные книги Онвера, чтобы утверждать сейчас.
Его почерк, не его?
– Где? – Симон подобрался. Он был моложе, в нём было и энергии больше и наглого рвения, которое позволяет обходить самые нелепые препятствия.
– Я не уверен, – признался Летард. Но он и правда не мог утверждать этого. Во-первых, сам прежде не обращал внимания. Во-вторых, листы уже были совсем несвежие. В-третьих, это походило на удачу, а разве им полагалась удача?!
– Уверен-не уверен! – обозлился Симон, истомившийся ез перспектив. – Не тяни мула, чтоб не обдуло! Говори!
Что ж, сказать и правда следовало. В конце концов, как не сказать, когда они уже открыли друг другу самое сокровенное, что было в их сердцах, что объединяло их трагедии и делало их посмешищами среди всех, у кого были глаза и разум. Оба умудрились влюбиться в совершенно неприступных, далёких, живущих в чужих мирах женщин, что могло быть смешнее и нелепее? На этом фоне признание в том, что почерк знаком, уже не казалось безумством.
– Онвер, – ответил Летард и поспешно добавил: – но я не уверен.
Симон вскочил. Он пока не знал что делать с этой информацией и как её принять, но она как-то странно воодушевила его и дала энергию, правда, лишила ловкости и он зацепил ногой одну скамеечку…
– Что здесь за шум? – Регона появилась почти сразу. В скрипе половиц её приближение было особенно зловещим, – то, что вам нужен приют, я поняла, но приличные люди не громят убежище!
Она была строга. Жизнь сделала её такой, закалила трудностями.
– Прости нас! – спохватился Симон и поспешно вернул скамеечку на прежнее место, – мы… я не хотел. Мы скоро уйдём. Мы благодарны.
Он сбивался и смущался. Строгость Регоны, впустившей их без всяких вопросов, но явно не обрадовавшейся их визиту, обезоружила его. Нищета же лавки, в которой Регона и жила, и работала, пробудили в нём какие-то порывы.
– Сиди уже, – посоветовала Регона, – Люси про меня дурным людям бы не сказала, но честь тоже надо знать! До темноты, так и быть, если надо, сидите…
– Уйдём, – пообещал Симон, – и знай, как будет возможность, так мы вернёмся. Крышу подлатаем, полы… что скажешь. Правда?
Он обернулся за поддержкой к Летарду. Мальчишка мальчишкой! В растерянном восторге от великодушного своего обещания и ужаса – вдруг Летард воспротивится?
Но Летард не воспротивился, кивнул, а потом, не давая Симону заговорить, опередил вопросом:
– Регона, а ты в Лигу продавала зелень?
Она удивилась вопросу, но не стала уточнять, понимала прекрасно, что если спрашивают, то явно не от тоски и безделья. Надо, стало быть, людям!
– Продаю, чего же не продавать? – она не стала говорить Летарду, что Лига осталась едва ли не единственной её постоянной поддержкой. Что делать, времена менялись, а зелень выращивали в городе многие, правда, выигрывали и за счёт того, что кроме зелени приторговывали кто чем. Кто-то, кто богаче, торговал пряностями, а кто победнее – ещё и овощами или цветами.
