– Селеста!
Сейчас она ей скажет, сейчас она её разорвёт и призовёт к ответу! Если придётся, то и пощёчину, как последний знак унижения чести!
Зашуршали юбки. Селеста, не ведающая ещё, что расправа близка, спешила на её зов.
– Моя принцесса? – Селеста, почувствовав неладное, едва только взглянула на госпожу, склонилась перед ней низко-низко, точно показывая: вот она я, вся пред тобою склонилась!
И это успокоило Мадлен в один миг. Честь? Совесть? Призыв к ответу? Если Мадлен права в своих подозрениях, то Селеста не признаёт ни первого, ни второго, а над третьим только рассмеётся и ведь будет всё отрицать!
Так смысл? В чём смысл простого гневливого проявления, если для него нет ничего, кроме собственной ярости?
Но тогда что делать? Отставить от себя? Презирать? Всё это не подходило в данный момент, всё это годилось для ситуации, когда выбора было бы слишком много, а сейчас, среди угроз и тревог не следовало поддаваться эмоциям.
Мадлен пришло в голову, что Селесту можно использовать. Да, это совсем неправедно, но если речь идёт о выживании, разве нельзя поступиться принципами? Потом она будет умолять Господа о прощении, а сейчас придётся выживать. И всякий метод сгодится. К тому же, Селеста не пострадает морально, ведь не будет знать, что ей лгут.
Зато Мадлен может давать Селесте ровно те сведения, которые ей будут нужны в дошедшем виде до Энрике! Мадлен, правда, ещё не знала сама, что это будут за замечательные такие сведения, и как это вообще можно провести и использовать, но можно было что-то сделать! Надо только хорошенько подумать.
– Ничего… просто дурно стало, – Мадлен совладала с собой.
Селеста тотчас подобралась и взглянула на Мадлен с такой неподкупной тревогой, что Мадлен на миг усомнилась в своих подозрениях.
– Позвать лекаря? Вдруг это что-то с ребёнком?
– Нет, не нужно, – Мадлен покачала головой, – теперь уже всё проходит. Ты только пришла и прошло.
Она даже улыбнулась. Слабо-слабо, самой от себя было тошно, от лжи и слабости. От того, что приходилось играть так мерзко и грязно.
– Я с вами, госпожа, – прошелестела Селеста, опускаясь подле неё на колени. – Это всё из-за этого Энрике… вам надо поспать. Он вас изводит! Скажите королю, что он запер вас!
– Я лягу, – согласилась Мадлен, – может быть посплю. Ты права.
– А королю? – тревожно спросила Селеста. – Он ваш брат! Он должен знать, что принц…
– Нет, пока нет, – возразила Мадлен с неожиданным спокойствием. Сейчас, когда разум вернулся к ней вместе с самообладанием, она понимала, что у короля Рудольфа в этом замке и в этих стенах очень мало власти. В том числе из-за его собственных решений. Обращаться к нему за помощью – гиблое дело.
А она не хочет ухудшать снова своё положение. Тем более, когда ей открылись какие-то смутные возможности.
– Я всегда была на твоей стороне, Рудольф, но сейчас я против. Ты совсем обезумел, – слова Генриетты-Мари были тихими, никто, даже тени не должны были слышать их разговор, последний, решающий разговор, но они походили на приговор.
Она и правда всегда была на его стороне. Точно также и сам Рудольф был на её стороне. Даже когда советники предлагали создать ему новый союз, оставив больную королеву её прежней родине.
Но сейчас речь шла о разрушении союза. Разрушении, которое порождал сам Рудольф, желая его сплотить. Ему-то казалось прекрасное идеей, божественным проявлением – всего-то наречь своим наследником дитя Мадлен! Она же его сестра, принцесса. И, кто знает – может быть это душа их сына…
– Ты не понимаешь! – Рудольф почувствовал небывалую усталость. Почему она, согласившаяся ещё недавно, теперь протестует? – Это знак. Это спасение нашей династии!
– Это её погибель, – возразила королева, – спасение было бы в том, если бы ты женился ещё раз. Тогда да, спасение. И я была готова пойти на это. И мне казалось, что я была готова одобрить твою идею, но твой народ, Рудольф! Ты не слышишь его? Он смеётся. И над ней, беднягой, и над тобой! Он не примет… никогда не примет.
– Он королевской крови.
– И рождён незаконно.
– Он нашей крови. Я признаю его…
– Он незаконно рождён, – повторила Генриетта-Мари, – и этот факт не изменит ни один твой указ. Ты король, но народ не примет его. И твоему народу не нужен король, который не понимает этого. Ни один твой советник, ни один твой слуга не склонится перед тем, кто стал королём вопреки закону божьему, нарушив порядок.
Рудольф почувствовал, как к усталости примешивается досада, и ещё – обида. И ещё что-то ему самому неясное, неразборчивое, но очень неприятное. Может быть, не всё было потеряно в уме самого Рудольфа, и прекрасная сказка всё же где-то в фундаменте давала трещину?
– Пока не поздно, пока ещё совсем не поздно, отправь Мадлен куда-нибудь в далёкий монастырь. Когда она разродится, дай тому ребёнку титул какой-нибудь и земли, найдутся при дворе друзья, которые поручатся за его жизнь и воспитание!
– А династия? – тихо спросил Рудольф. – Что с нею?
– У тебя есть брат, – напомнила Генриетта-Мари, – он твоей же крови, и у него, в отличие от тебя, прекрасная здоровая жена, которая подарила ему наследников.
Губы её не дрожали. Она не плакала. Время слёз для неё прошло, когда умер её сын. Тогда она умерла с ним вместе и всё, что имело смысл. И чувства её притупились.
– Или найди сам себе новую жену, – беспощадно добила королева, – но не делай того, что твой народ тебе не простит. Да, в истории были бастарды, которые приближались к короне, и даже были отмечены за заслуги. Но наследники? Это не пройдёт тебе даром.
– Ты говоришь мне это не в первый раз, – заметил Рудольф. Он хотел, чтобы этот разговор прекратился. Он не знал как поступить и надеялся, что она просто исчезнет со своими жуткими неприятными словами. – Думаешь, я не слышал тебя в первый раз?
Королева е обиделась. Обида – это слишком просто и живо. Она же была мертва, и всё, что оставалось ей – пытаться спасти народ той земли, что заменила ей родину давным-давно.
– Не печалься, – сказала Генриетта-Мари спокойно, – мне известно, что я говорю это не в первый раз, но тебе неизвестно, что я говорю это в последний раз. В последний раз, Рудольф, я прошу тебя одуматься, и обещаю: если ты не оставишь своего замысла, я открыто поддержу твоего брата. Ты безумен.
Он не сразу сообразил. Не сразу её слова коснулись его сознания, и когда он вскочил – оскорблённый, преданный, уязвлённый, она уже уходила прочь, и нельзя было её остановить. Она – королева, его жена – открыто сказала ему, что пойдёт на предательство, потому что того потребует народ.
Народ! Можно подумать, народу есть прямое дело до того, сколько законной крови в его наследии! Можно подумать, народу вообще есть до чего-то дело, кроме как куска хлеба на завтрашний день и мира! Народ, который его не поймёт? Неужели не поймет? Ведь он сам потерял будущее династии.
И это знак! Определённо, это божественный знак! Или нет? Или это помешательство в горе? Или это неизбежность войны? Неужели он не важен своему народу? Неужели его горе не касается народа? Неужели не может быть он просто человеком…
– Ненавижу…– прошипел Рудольф, обращаясь сразу ко всем и ни к кому.
– Мой король, – всё же одна тень вползла в залу. Слишком уж яростно и решительно вышла королева из залы, чтобы её не заметить. Она была сдержанная, всегда такая сдержанная, а тут? Что изменилось в ней или в королевстве?
– А? – Рудольф вздрогнул и не сразу узнал вернейшего своего помощника. – Шинье, это ты! Шинье, дорогой мой!
Старый советник выскользнул из теней с неожиданным проворством. Никого, кто знал этого человека, не могли обмануть его годы. Он был всё ещё ловок и силён, и седина его волос была им самим словно бы и не замечена. Всё ещё живые умные глаза, внимательные, замечающие всё. И преданность…
– Что вас тревожит, мой король? – спросил Шинье, склонившись перед Рудольфом. – Что-нибудь нужно?
– Верный ответ, – поморщился король, – вот и всё что мне нужно. Даже моя жена говорит, что я ошибаюсь, а разве это так? Я король. Мой народ должен чтить моё решение! Я – помазанник божий!
– Это так, – Шинье ответил незамедлительно, точно и сам обдумывал всё это заранее, – вы помазанник божий, и потому у вас больше обязательств. В том числе, и ваша кровь, которая стала таким же символом, как и корона. Власть вам дала корона и кровь. Кровь вашего прадеда, который захватил эти земли, сделал своими. Кровь вашего отца, который укрепил эти земли и сделал их процветающими. Ваша кровь… корону передать можно, а что же кровь?
– И ты против меня! – с разочарованием произнёс Рудольф. – Даже ты!
– я не против вас, мой король. Я вас люблю, – возразил Шинье, – и вы будете моим королём до самого конца. Но как преданный слуга королевства, я замечу, что о благе королевства приходится заботиться нам всем.
– Ты с ними… – догадался Рудольф с каким-то отвратительным облегчением. Что ж, если они все, даже его жена и Шинье всё решили за него, какой смысл сопротивляться?
– Я с королевством, – согласился Шинье, – и мне скорбно. Скорбно от того, что вы не с ним.
Шинье поднял взгляд на короля. Слёзы, живые, непритворные слёзы стояли в глазах его.
– Когда? – тихо спросил Рудольф. Страх отступил. Надежды тоже не было. – И как?
– Вас объявят больным, – отозвался Шинье, не игравший в игры про непонимание и сохранявший привязанность к Рудольфу. – До разрешения ситуации.
Должно быть, он и сам в это верил, этот преданный короне и королю человек! Но Рудольф знал брата. Знал, хотя не хотел признавать этого и понимал – если его объявят больным, болезнь его окажется смертельной.
– Когда? – повторил Рудольф безразлично. Всё было кончено. Все были против него.
Шинье помолчал, затем склонил голову:
– Ложитесь спать, мой король. Ложитесь спать и ни о чём не думайте.
– Не боитесь вы гнева божьего! – Рудольф усмехнулся. Он и не собирался сопротивляться и устраивать сцены обвинения и обличения. Знал – не поможет. Если даже Шинье и Генриетта с ними! Не поможет ничего.
– Боимся, и потому поступаем так, – заметил Шинье, – корона и кровь, мой господин. Корона есть всегда, а кровь – вот он знак божьего благословения. Ложитесь спать, мой король… это лучше всего.
Дьявол придумал ожидание! Иначе объяснить эту бесконечную, злую, грызущую муку, когда уже всё решено и приближается-приближается, но не настаёт, было нельзя.
Рудольф точно знал, что част близок. Сегодня ночью его должны были объявить больным и так понемногу отстранить от власти. Он лишился поддержки своего совета, поддержки жены, и, конечно, брата. И всё это было объяснимо, и всё это казалось подчас ему даже логичным, но ожидание тянулось так медленно, что у него не было возможности остаться при твёрдом мнении.
Всё-таки он был королём! А они, его же близкие… как они посмели? Какая разница, кого он, как король, назначит наследником? Он признает ребёнка Мадлен ребёнком королевских кровей и это будет правильным решением по отношению к его умершему сыну!
Иногда Рудольфу так и казалось. А иногда он ослабевал, понимая, что не прав. Народ не примет такое наследие. Народ потому и присягнул однажды, что верил в конкретную династию, в имя, а не в какую-то смесь.
Рудольф понимал и сам, что болен. Нет, не телом, нет. Тело его ещё крепко и может выдержать многое. Но где-то в глубине души его вызрела и готовилась лопнуть, да так, чтоб насовсем утопить, болезнь. Тоскливая, обиженная, даже злая на всех и вся, а прежде того, на самого носителя этой болезни. Она грозила тоскою и горем, несла в себе остатки безумия и отчаяния, грозила смешать всё то, что ещё оставалось цепким и обрушить, всё, что не удалось обрушить им ревнителям и защитникам столицы.
Защитникам, к которым должен был примкнуть и даже возглавить сам Рудольф.
Защитникам, из числа которых его самого отстранили.
Он мог поднять бунт. Мог призвать солдат – наверняка в его гвардии есть верные, по-настоящему преданные защитники, его мечи, его опора! И они отстоят его трон, и его корону, и он переживёт эту ночь. Но что будет дальше? Казнить всех, кто пошёл против? Жену, брата, советников? А потом и весь народ?
Уговаривать? Короли не уговаривают. Короли заключают мир или гибнут. Рудольф готовился к перемирию. Он надеялся, что всё ещё может разрешиться благополучно. Да, он ослаб духом и увидел безумную надежду на спасение своего рода в Мадлен и в её грехе. Но разве он не может оправиться от теней? Может быть, ему нужно время и всем оно нужно? Может быть нужно оставить прежде всего Мадлен в покое, ведь сделанного ею не воротишь и тайна уже пролезла на каждую улицу и каждый проулок?
Да, он может уговаривать, но не станет. Ему нужно время. Ему следует понять как быть дальше и пережить утрату сыну как подобает людям. У королей нет времени на скорбь и это всё изменило, будь у него возможность оплакать сына прежде, чем он узнал тайну Мадлен, всё могло сложиться иначе. Но времени не было и теперь доверие близких утрачено и его между собою все нарекли помешавшимся.
Но что же… сумрак души – это всего лишь временное явление, и он сможет выйти из него. А пока пусть они успокоятся. Пусть все успокоятся и он, Рудольф, вместе с ними.
Такие мысли давали надежду. Рудольфу даже казалось, что если размышлять так, то всё ещё не кажется потерянным, и он сам может вернуться к своему совету и своему народу. Переждать и очнуться. Убедиться в душе своей, что он заблуждался. Пережить, переждать, и вернуться обновлённым помыслами и душой. Хотя… разве помыслы прежде его были грешны или нечисты? Он не считал так. Он верил в то, что ему казалось верным решением, и злился, что другие не разделяют его восторга.
Теперь предстояло заплатить за это и Рудольф полагал мудрым уйти к смирению, не призывая верные мечи на защиту себя, не призывая народ и не протестуя. Он болен, болен отчаянием и он должен выздороветь, чтобы вернуться к прежней жизни. А наследие? Что ж, у принца Энрике, его родного брата есть дети. Династия в безопасности, у многих знатных семейств бывало и хуже, а эта кровь не так далека.
Что же до ребёнка Мадлен, то тут решение ему уже давно предлагалось. Забыть, отставить от семьи, забыть, что это её часть, но не обделить титулом и землями. И даже дать образование– сгодится на делах королевства.
А Мадлен может отправиться в монастырь, там ей будет спокойно и тихо. Во всяком случае, там ей следует быть, пока всё не забудется и стихнет.
Стихнет… а в эту ночь уже давно вс стихло. Стихли шаги стражи и слуг, стихли улицы города, и даже сам ветер. Всё замерло, всё ждало неизбежного, но неизбежное не наступало, не приходило и оставляло Рудольфа ждать. Он был бы счастлив, если бы они все вошли в его покои, незапертые и почти наверняка неохраняемые в эту ночь и объявили, что по решению совета, он объявлен больным и потому они, верные слуги королевства, просят его временно передохнуть от взятых на себя обязательств.
Он бы даже смирился и согласился. Не стал бы спорить и бунтовать, только пообещал бы вернуться к делам своего положения как можно скорее и поблагодарил бы за честность – сейчас Рудольф был уверен, что так и поступит. Но они не шли и не шли, и эта уверенность отступала, давала место гневу.
Сейчас она ей скажет, сейчас она её разорвёт и призовёт к ответу! Если придётся, то и пощёчину, как последний знак унижения чести!
Зашуршали юбки. Селеста, не ведающая ещё, что расправа близка, спешила на её зов.
– Моя принцесса? – Селеста, почувствовав неладное, едва только взглянула на госпожу, склонилась перед ней низко-низко, точно показывая: вот она я, вся пред тобою склонилась!
И это успокоило Мадлен в один миг. Честь? Совесть? Призыв к ответу? Если Мадлен права в своих подозрениях, то Селеста не признаёт ни первого, ни второго, а над третьим только рассмеётся и ведь будет всё отрицать!
Так смысл? В чём смысл простого гневливого проявления, если для него нет ничего, кроме собственной ярости?
Но тогда что делать? Отставить от себя? Презирать? Всё это не подходило в данный момент, всё это годилось для ситуации, когда выбора было бы слишком много, а сейчас, среди угроз и тревог не следовало поддаваться эмоциям.
Мадлен пришло в голову, что Селесту можно использовать. Да, это совсем неправедно, но если речь идёт о выживании, разве нельзя поступиться принципами? Потом она будет умолять Господа о прощении, а сейчас придётся выживать. И всякий метод сгодится. К тому же, Селеста не пострадает морально, ведь не будет знать, что ей лгут.
Зато Мадлен может давать Селесте ровно те сведения, которые ей будут нужны в дошедшем виде до Энрике! Мадлен, правда, ещё не знала сама, что это будут за замечательные такие сведения, и как это вообще можно провести и использовать, но можно было что-то сделать! Надо только хорошенько подумать.
– Ничего… просто дурно стало, – Мадлен совладала с собой.
Селеста тотчас подобралась и взглянула на Мадлен с такой неподкупной тревогой, что Мадлен на миг усомнилась в своих подозрениях.
– Позвать лекаря? Вдруг это что-то с ребёнком?
– Нет, не нужно, – Мадлен покачала головой, – теперь уже всё проходит. Ты только пришла и прошло.
Она даже улыбнулась. Слабо-слабо, самой от себя было тошно, от лжи и слабости. От того, что приходилось играть так мерзко и грязно.
– Я с вами, госпожа, – прошелестела Селеста, опускаясь подле неё на колени. – Это всё из-за этого Энрике… вам надо поспать. Он вас изводит! Скажите королю, что он запер вас!
– Я лягу, – согласилась Мадлен, – может быть посплю. Ты права.
– А королю? – тревожно спросила Селеста. – Он ваш брат! Он должен знать, что принц…
– Нет, пока нет, – возразила Мадлен с неожиданным спокойствием. Сейчас, когда разум вернулся к ней вместе с самообладанием, она понимала, что у короля Рудольфа в этом замке и в этих стенах очень мало власти. В том числе из-за его собственных решений. Обращаться к нему за помощью – гиблое дело.
А она не хочет ухудшать снова своё положение. Тем более, когда ей открылись какие-то смутные возможности.
***
– Я всегда была на твоей стороне, Рудольф, но сейчас я против. Ты совсем обезумел, – слова Генриетты-Мари были тихими, никто, даже тени не должны были слышать их разговор, последний, решающий разговор, но они походили на приговор.
Она и правда всегда была на его стороне. Точно также и сам Рудольф был на её стороне. Даже когда советники предлагали создать ему новый союз, оставив больную королеву её прежней родине.
Но сейчас речь шла о разрушении союза. Разрушении, которое порождал сам Рудольф, желая его сплотить. Ему-то казалось прекрасное идеей, божественным проявлением – всего-то наречь своим наследником дитя Мадлен! Она же его сестра, принцесса. И, кто знает – может быть это душа их сына…
– Ты не понимаешь! – Рудольф почувствовал небывалую усталость. Почему она, согласившаяся ещё недавно, теперь протестует? – Это знак. Это спасение нашей династии!
– Это её погибель, – возразила королева, – спасение было бы в том, если бы ты женился ещё раз. Тогда да, спасение. И я была готова пойти на это. И мне казалось, что я была готова одобрить твою идею, но твой народ, Рудольф! Ты не слышишь его? Он смеётся. И над ней, беднягой, и над тобой! Он не примет… никогда не примет.
– Он королевской крови.
– И рождён незаконно.
– Он нашей крови. Я признаю его…
– Он незаконно рождён, – повторила Генриетта-Мари, – и этот факт не изменит ни один твой указ. Ты король, но народ не примет его. И твоему народу не нужен король, который не понимает этого. Ни один твой советник, ни один твой слуга не склонится перед тем, кто стал королём вопреки закону божьему, нарушив порядок.
Рудольф почувствовал, как к усталости примешивается досада, и ещё – обида. И ещё что-то ему самому неясное, неразборчивое, но очень неприятное. Может быть, не всё было потеряно в уме самого Рудольфа, и прекрасная сказка всё же где-то в фундаменте давала трещину?
– Пока не поздно, пока ещё совсем не поздно, отправь Мадлен куда-нибудь в далёкий монастырь. Когда она разродится, дай тому ребёнку титул какой-нибудь и земли, найдутся при дворе друзья, которые поручатся за его жизнь и воспитание!
– А династия? – тихо спросил Рудольф. – Что с нею?
– У тебя есть брат, – напомнила Генриетта-Мари, – он твоей же крови, и у него, в отличие от тебя, прекрасная здоровая жена, которая подарила ему наследников.
Губы её не дрожали. Она не плакала. Время слёз для неё прошло, когда умер её сын. Тогда она умерла с ним вместе и всё, что имело смысл. И чувства её притупились.
– Или найди сам себе новую жену, – беспощадно добила королева, – но не делай того, что твой народ тебе не простит. Да, в истории были бастарды, которые приближались к короне, и даже были отмечены за заслуги. Но наследники? Это не пройдёт тебе даром.
– Ты говоришь мне это не в первый раз, – заметил Рудольф. Он хотел, чтобы этот разговор прекратился. Он не знал как поступить и надеялся, что она просто исчезнет со своими жуткими неприятными словами. – Думаешь, я не слышал тебя в первый раз?
Королева е обиделась. Обида – это слишком просто и живо. Она же была мертва, и всё, что оставалось ей – пытаться спасти народ той земли, что заменила ей родину давным-давно.
– Не печалься, – сказала Генриетта-Мари спокойно, – мне известно, что я говорю это не в первый раз, но тебе неизвестно, что я говорю это в последний раз. В последний раз, Рудольф, я прошу тебя одуматься, и обещаю: если ты не оставишь своего замысла, я открыто поддержу твоего брата. Ты безумен.
Он не сразу сообразил. Не сразу её слова коснулись его сознания, и когда он вскочил – оскорблённый, преданный, уязвлённый, она уже уходила прочь, и нельзя было её остановить. Она – королева, его жена – открыто сказала ему, что пойдёт на предательство, потому что того потребует народ.
Народ! Можно подумать, народу есть прямое дело до того, сколько законной крови в его наследии! Можно подумать, народу вообще есть до чего-то дело, кроме как куска хлеба на завтрашний день и мира! Народ, который его не поймёт? Неужели не поймет? Ведь он сам потерял будущее династии.
И это знак! Определённо, это божественный знак! Или нет? Или это помешательство в горе? Или это неизбежность войны? Неужели он не важен своему народу? Неужели его горе не касается народа? Неужели не может быть он просто человеком…
– Ненавижу…– прошипел Рудольф, обращаясь сразу ко всем и ни к кому.
– Мой король, – всё же одна тень вползла в залу. Слишком уж яростно и решительно вышла королева из залы, чтобы её не заметить. Она была сдержанная, всегда такая сдержанная, а тут? Что изменилось в ней или в королевстве?
– А? – Рудольф вздрогнул и не сразу узнал вернейшего своего помощника. – Шинье, это ты! Шинье, дорогой мой!
Старый советник выскользнул из теней с неожиданным проворством. Никого, кто знал этого человека, не могли обмануть его годы. Он был всё ещё ловок и силён, и седина его волос была им самим словно бы и не замечена. Всё ещё живые умные глаза, внимательные, замечающие всё. И преданность…
– Что вас тревожит, мой король? – спросил Шинье, склонившись перед Рудольфом. – Что-нибудь нужно?
– Верный ответ, – поморщился король, – вот и всё что мне нужно. Даже моя жена говорит, что я ошибаюсь, а разве это так? Я король. Мой народ должен чтить моё решение! Я – помазанник божий!
– Это так, – Шинье ответил незамедлительно, точно и сам обдумывал всё это заранее, – вы помазанник божий, и потому у вас больше обязательств. В том числе, и ваша кровь, которая стала таким же символом, как и корона. Власть вам дала корона и кровь. Кровь вашего прадеда, который захватил эти земли, сделал своими. Кровь вашего отца, который укрепил эти земли и сделал их процветающими. Ваша кровь… корону передать можно, а что же кровь?
– И ты против меня! – с разочарованием произнёс Рудольф. – Даже ты!
– я не против вас, мой король. Я вас люблю, – возразил Шинье, – и вы будете моим королём до самого конца. Но как преданный слуга королевства, я замечу, что о благе королевства приходится заботиться нам всем.
– Ты с ними… – догадался Рудольф с каким-то отвратительным облегчением. Что ж, если они все, даже его жена и Шинье всё решили за него, какой смысл сопротивляться?
– Я с королевством, – согласился Шинье, – и мне скорбно. Скорбно от того, что вы не с ним.
Шинье поднял взгляд на короля. Слёзы, живые, непритворные слёзы стояли в глазах его.
– Когда? – тихо спросил Рудольф. Страх отступил. Надежды тоже не было. – И как?
– Вас объявят больным, – отозвался Шинье, не игравший в игры про непонимание и сохранявший привязанность к Рудольфу. – До разрешения ситуации.
Должно быть, он и сам в это верил, этот преданный короне и королю человек! Но Рудольф знал брата. Знал, хотя не хотел признавать этого и понимал – если его объявят больным, болезнь его окажется смертельной.
– Когда? – повторил Рудольф безразлично. Всё было кончено. Все были против него.
Шинье помолчал, затем склонил голову:
– Ложитесь спать, мой король. Ложитесь спать и ни о чём не думайте.
– Не боитесь вы гнева божьего! – Рудольф усмехнулся. Он и не собирался сопротивляться и устраивать сцены обвинения и обличения. Знал – не поможет. Если даже Шинье и Генриетта с ними! Не поможет ничего.
– Боимся, и потому поступаем так, – заметил Шинье, – корона и кровь, мой господин. Корона есть всегда, а кровь – вот он знак божьего благословения. Ложитесь спать, мой король… это лучше всего.
Глава 8(21) Тихая ночь
Дьявол придумал ожидание! Иначе объяснить эту бесконечную, злую, грызущую муку, когда уже всё решено и приближается-приближается, но не настаёт, было нельзя.
Рудольф точно знал, что част близок. Сегодня ночью его должны были объявить больным и так понемногу отстранить от власти. Он лишился поддержки своего совета, поддержки жены, и, конечно, брата. И всё это было объяснимо, и всё это казалось подчас ему даже логичным, но ожидание тянулось так медленно, что у него не было возможности остаться при твёрдом мнении.
Всё-таки он был королём! А они, его же близкие… как они посмели? Какая разница, кого он, как король, назначит наследником? Он признает ребёнка Мадлен ребёнком королевских кровей и это будет правильным решением по отношению к его умершему сыну!
Иногда Рудольфу так и казалось. А иногда он ослабевал, понимая, что не прав. Народ не примет такое наследие. Народ потому и присягнул однажды, что верил в конкретную династию, в имя, а не в какую-то смесь.
Рудольф понимал и сам, что болен. Нет, не телом, нет. Тело его ещё крепко и может выдержать многое. Но где-то в глубине души его вызрела и готовилась лопнуть, да так, чтоб насовсем утопить, болезнь. Тоскливая, обиженная, даже злая на всех и вся, а прежде того, на самого носителя этой болезни. Она грозила тоскою и горем, несла в себе остатки безумия и отчаяния, грозила смешать всё то, что ещё оставалось цепким и обрушить, всё, что не удалось обрушить им ревнителям и защитникам столицы.
Защитникам, к которым должен был примкнуть и даже возглавить сам Рудольф.
Защитникам, из числа которых его самого отстранили.
Он мог поднять бунт. Мог призвать солдат – наверняка в его гвардии есть верные, по-настоящему преданные защитники, его мечи, его опора! И они отстоят его трон, и его корону, и он переживёт эту ночь. Но что будет дальше? Казнить всех, кто пошёл против? Жену, брата, советников? А потом и весь народ?
Уговаривать? Короли не уговаривают. Короли заключают мир или гибнут. Рудольф готовился к перемирию. Он надеялся, что всё ещё может разрешиться благополучно. Да, он ослаб духом и увидел безумную надежду на спасение своего рода в Мадлен и в её грехе. Но разве он не может оправиться от теней? Может быть, ему нужно время и всем оно нужно? Может быть нужно оставить прежде всего Мадлен в покое, ведь сделанного ею не воротишь и тайна уже пролезла на каждую улицу и каждый проулок?
Да, он может уговаривать, но не станет. Ему нужно время. Ему следует понять как быть дальше и пережить утрату сыну как подобает людям. У королей нет времени на скорбь и это всё изменило, будь у него возможность оплакать сына прежде, чем он узнал тайну Мадлен, всё могло сложиться иначе. Но времени не было и теперь доверие близких утрачено и его между собою все нарекли помешавшимся.
Но что же… сумрак души – это всего лишь временное явление, и он сможет выйти из него. А пока пусть они успокоятся. Пусть все успокоятся и он, Рудольф, вместе с ними.
Такие мысли давали надежду. Рудольфу даже казалось, что если размышлять так, то всё ещё не кажется потерянным, и он сам может вернуться к своему совету и своему народу. Переждать и очнуться. Убедиться в душе своей, что он заблуждался. Пережить, переждать, и вернуться обновлённым помыслами и душой. Хотя… разве помыслы прежде его были грешны или нечисты? Он не считал так. Он верил в то, что ему казалось верным решением, и злился, что другие не разделяют его восторга.
Теперь предстояло заплатить за это и Рудольф полагал мудрым уйти к смирению, не призывая верные мечи на защиту себя, не призывая народ и не протестуя. Он болен, болен отчаянием и он должен выздороветь, чтобы вернуться к прежней жизни. А наследие? Что ж, у принца Энрике, его родного брата есть дети. Династия в безопасности, у многих знатных семейств бывало и хуже, а эта кровь не так далека.
Что же до ребёнка Мадлен, то тут решение ему уже давно предлагалось. Забыть, отставить от семьи, забыть, что это её часть, но не обделить титулом и землями. И даже дать образование– сгодится на делах королевства.
А Мадлен может отправиться в монастырь, там ей будет спокойно и тихо. Во всяком случае, там ей следует быть, пока всё не забудется и стихнет.
Стихнет… а в эту ночь уже давно вс стихло. Стихли шаги стражи и слуг, стихли улицы города, и даже сам ветер. Всё замерло, всё ждало неизбежного, но неизбежное не наступало, не приходило и оставляло Рудольфа ждать. Он был бы счастлив, если бы они все вошли в его покои, незапертые и почти наверняка неохраняемые в эту ночь и объявили, что по решению совета, он объявлен больным и потому они, верные слуги королевства, просят его временно передохнуть от взятых на себя обязательств.
Он бы даже смирился и согласился. Не стал бы спорить и бунтовать, только пообещал бы вернуться к делам своего положения как можно скорее и поблагодарил бы за честность – сейчас Рудольф был уверен, что так и поступит. Но они не шли и не шли, и эта уверенность отступала, давала место гневу.
