-Ты мне не служанка, - Гвиневра потащила Лею к себе наверх, - ты мне как подруга, как сестра! А хочешь, будем сестрами? На крови поклянемся?
Лея тогда отвертелась, боясь, что ее сердце не выдержит этого, что она выдаст свою цель пребывания подле нее, и умрет тотчас от разорванного сердца. Но она с тех пор спала подле королевы – так было теплее и не так страшно.
Но Гвиневра не знала, что как только она засыпала, медленно открывалась дверь и Агата, обожавшая королеву, как свое родное дитя, тихо проскальзывала с несвойственной старости грацией и бесшумностью к ее постели, становилась на колени подле постели, гладила Гвиневру по волосам и молилась за нею.
И сегодня было то же самое. Та же ночь, то же холодное равнодушие Артура, не пожелавшего даже зайти и проведать хоть словом супругу свою, то же приготовление ко сну – обтирание розовой водой, маслом, расчесывание, переодевание… и сам сон.
Гвиневра всегда засыпала быстро. Она много плакала и Лея видела ее слезы. Она знала, что королева плачет из-за своей любви к Ланселоту и как могла, утешала ее. Но что она могла ей сказать?! А потом королева проваливалась в горечь сна…
-Дитя мое, - шептала Агата, стоя на коленях у ложа королевы, - дитя мое, только живи. Пусть бог отдаст всю мою радость и всю мою жизнь для тебя, пусть все твои горечи перейдут мне…
Лея не знала такой ласки. Ее воспитывали иначе – сорной травой, как придется, лишь бы кто не вызнал, не выдал, и она просто задыхалась всем своим естеством, жадно ловила каждое слово и старалась не выдать своей бодрости, лежа с закрытыми глазами. Но слеза предательски катилась у нее по щеке. Она сжимала зубы до боли, пытаясь понять, почему всем и любовь, и красота, и ласка, и счастье, а ей… не доставалось материнской заботы. Никогда. И она не знала, у кого и как вымолить ее – такую тихую, неприметную…
Черт с ней, с любовью! Ей хватило бы пяти минут одобрения, взгляда истинной матери, что смотрит на истинную же дочь свою и небо молит за ее жизнь! Вот, чего не дало Лее обитание в де Горр, хоть и дало ей жизнь.
-Пусть сны твои плетут добрые феи, пусть звезды всегда освещают твой путь…- горячая мольба, шепот, кажущийся криком. Безумно больно. Хочется плакать.
Агата не слепая. Агата знает, как королева смотрит на одного из рыцарей своего венценосного супруга. Видит и как этот венценосный супруг смотрит на свою советницу-фею, и как один рыцарь заглядывается на королеву…
Видит Агата и эту девочку, что страдает, что рвет свое сердце, глядя на графа, а пуще того страдает, глядя на то, как Агата заботится о Гвиневре. Бедная девочка, молодая, чуть старше королевы, тонкая, робкая, обделенная…
Как не пожалеть это невинное дитя? Как не коснуться, пока она спит, ее волос, черных, как смоль, не помолиться и за нее тоже? Лея, бедная Лея.
-Спи, дитя, крепко, пусть ангелы присмотрят за тобою, - Лее кажется, что она сошла с ума, когда горячий поцелуй касается ее лба. Она плачет сквозь опущенные ресницы, и слеза предательски выдает ее. И это Агата тоже видит.
-Дитя…- шепот Агаты прямо на ухо Лее, - я знаю, что ты не спишь. Спи, детка, только послушай, что я тебе скажу. Ты свое нежное сердце береги, а лучше береги и королеву. У нее никого нет…совсем никого больше нет. Мы ее любим, а другие жгут ее взглядами. Но ты не такая, ты хорошая, ты как ангел, и грустная, как ангел. Ты береги ее, девочка, а я помолюсь за тебя…
Лея кивает, не раскрывая глаз, и слезы все сильнее бегут по ее щекам, и чья-то заботливая рука утирает их шелковым расшитым платком…
Герцог Кармелид ненавидел оказываться в стороне от величия, но все, что давала судьба его скромному герцогству, и было этой самой стороной от величия. Всегда род Кармелида оказывался в шутовском положении, находясь между двумя извечными не то врагами, не то друзьями (и непонятно, какое состояние было хуже), сильнейшими объединениями. Пендрагоны и де Горры – проклятые семьи, проклятые правители, проклятые и богатые. Они нуждались в драке и приходили сражаться на земли нищего герцогства, нуждались в шуте – приглашали потомственную кровь к себе.
И всегда – всегда! – каждое поколение пресмыкалось и унижалось перед двумя этими королевскими семьями, чтобы выжить, получить хоть какой-то кусочек. Собственное мнение, гордость, честь рыцаря – все это было давно забыто для Кармелидов. А, самое главное, выхода не было. Только удачный брак мог спасти ситуацию, но этот самый брак выжидал и ускользал – красавиц в роду этого герцогства не предвиделось, на кой же дьявол нужна королевским семьям не только нищая, но еще и весьма средняя, непривлекательная партия?
То, что произошло с дочерью Леодогана, было провидением неба, спасением, воплощением мечты многих и многих униженных поколений. Судьба оказалась столь жестока и насмешлива, что вручила счастье всего рода в руки тоненькой и хрупкой, а главное, совсем еще неразумной девице! Любая другая на ее месте должна была бы уже создать круг своих соратников, подмять под себя всю волю мужа и возвысить свой род при дворе на многие века, а эта? Что сделала эта? Ничего! Не понесла от короля, не полезла в дела, а села в стороне и как-то сразу сжалась, уменьшилась и будто бы поблекла даже. Еще и, похоже, пожаловалась на своего же отца, который желал ей лишь блага, на Моргану!
Моргана – главный враг Леодогана. Проклятая фея появилась, сбивая все его планы, а теперь еще и затуманила мозг его дочери, очевидно, набившись ей в наперсницы. А все для чего? Ясное дело – ведьма рвется к трону! Сначала Артура запутает сетями, а затем и Гвиневру сживет со свету. Кармелид мог бы разделить и унять ее, мог бы заставить ее стать союзником ему самому, подспорьем, но она обхитрила его порядочность! Успела, мерзавка, влезть в голову и мысли короля так, что тот отвадил верного своего слугу Леодогана от двора и послушал ее, а сама Моргана осталась жертвой!
Леодоган проводил дни над этими размышлениями и с ужасом понимал, что ссылка в родной же дом – это худшее, что могла ему подстроить коварная фея. Он получал слабые донесения: дурры-служанки предпочитали больше говорить то об одном, то о другом рыцаре, а не о делах, кажется, эти курицы и вовсе ослепли! – впрочем, даже их рассудка хватало, чтобы твердить одно: влияние Морганы усилилось.
Дурное предвестие, плохой знак! Его дочь все еще не понесла от короля, отстранена от ведения дел в королевстве, сам король, похоже, забыл о том, что он король и все правление лежит на плечах Морганы, Мерлина и подлого и лицемерного Совета. Так и до переворота недалеко. И до смертей. И до потери любых надежд на возвращение к фортуне.
Сгущалось что-то совершенно жуткое и неприятное, склизкое и незамеченное прежде, над головою и домом Кармелида и это ему не нравилось. Он перебирал в памяти все свои проступки и грехи, шедшие по пятам за ним еще со времен Утера Пендрагона, но ничего особенно резкого и жестокого, того, за что можно было зацепиться для его уничтожения, не находил.
Должен кучу золота Персивалю и еще десятку других графов да герцогов? Так то не первый раз, да и не он один в должниках ходит! А еще – были бы приличные кредиторы, так нет, и здесь промашка: Персиваль вечно пьян или близок к опьянению, и про долг ни разу не вспомнил, значит, забыл в хмелю, а к чему тратить накопленное с таким трудом, если кредитор даже не напоминает о долге? Ничего, если он напомнит, Леодоган заплатит по счету, но без напоминания не полезет в закрома. И какая смешная же сумма в его долге – всего чуть больше пяти тысяч золотом! Разве дружба Леодогана Кармелида не стоит того? Он бы, Леодоган, не стал бы напоминать Персивалю о такой безделице!
Смертей много в его землях? Тоже не его вина! Как еще учить этих бездельников работать, если не сечь их по живому мясу? Как заставлять их вставать и идти на поля? Он не зверь! Нет! Но он должен заботиться о благе большинства, а большинство должно видеть, что он жесток, но справедлив, и не прощает обмана и подстроенных болезней. Одна девица вздумала говорить, что у нее в грязные дни живот болит до потери сознания - ну не дура ли? Лентяйка! Бездарница! Падаль – одним словом. Уж сколько поколений, сколько женщин в поле работали, не замечая ничего? Так, тряпками обкладывались, да тряпки те потом стирали вдали от мужских глаз в холодной воде и золе. А этой, видите ли – больно! Эта, видите ли – встать не может!
И была бы тоща, как его дочь! Так нет! Возрастом с нее, а вся розовая, налитая, расцвела явно рано. Такая родила бы уже королю, кровью, конечно, не вышло, но герцог бы не побрезговал. Лентяйка, правда, но Кармелид по-хорошему пытался сначала: уговаривал, упрашивал – та не встает. Он уже и сердился и грозился – лежит пластом и стонет, за живот держась. Ну и рассвирепел герцог, а кто бы ни рассвирепел? Хлестанул по спине – думал слегка, да разок, лишь бы вскочила, да поняла, что врать ему бессмысленно. А девка – дура, в слезы, попыталась встать и на руки упала. Пришлось ее той же плеткой и учить. А в глазах быстро потемнело от ярости, от злости на притворство это неблагодарное, крестьянское!
Очнулся когда Кармелид – мертва. Так и застыла, рукой одну голову закрывая, другою – живот. И встать уж не смогла более. Похоронили вечером. Впрочем, Леодоган ведь вину ощутил, да взял и расщедрился, распорядился выдать матери погибшей сто монет…
А та даже поблагодарить, да поклониться не зашла – видел ее, потом герцог издали – почернела, высохла – одни глаза на лице живые, черные, блестят. Все ходит, да губами, пересохшими, что-то шепчет, не то колдует, не то молится, а смуту, знать, наводит. Боятся ее, стороною обходят, а она возьмет – встанет у кого-то перед домом и стоит так, в окно, вглядываясь, или в небо вдруг уставится, словно видит что-то, а губы так и шепчут, так и шепчут…
Выслал старуху герцог. На сердце тяжело было, как ее видел.
Словом, как не думал Кармелид о жизни своей, так и не мог вспомнить какого-то острого или лютого греха за собою, а все не ощущалось ему покоя, думалось и гадалось: не изобрели ли способ в Камелоте, как от него избавиться, да сжить? Он бы, на их месте оказавшись, тотчас послал бы наемников. Но они – странно молчали и гонцов не посылали, на письма его ответа от короля не приходило, может, он их и не читал даже!
Росло беспокойство Леодогана, знал он – игрища трона никого не забывают и всем либо голову рубят, либо удавку дарят, а здесь же – тишина!
И тут – на тебе! Сообщают Кармелиду, что едет к нему (лично!) – с неким письмом граф Уриен Мори.
-На кой черт? – насторожился Леодоган. – Грамота короля? С печатью?
Ему передали, что с королевской печатью и гербом, на королевском же листе, но написано не Артуром, и даже не его дочерью, а Морганой!
-Мне? Она что, спятила? – Леодоган не мог понять мотив ее поступка, потому что мыслил лишь одной стороной действительности – а именно, собственной. Может, Уриен вез отравленное письмо? А что? Например, римские деятели и не такое творят! Впрочем, станет ли Моргана рисковать жизнью своей защиты? Если с Артуром что-то станется, а она не удержит власть, Уриен единственный, кто может ее спасти от неминуемой расплаты за все свои интриги. Кармелид прекрасно видел, что Моргана предусматривает еще на стадии размышления о первом деле, десяток поворотов для него и везде пытается найти лазейку. Так устроен ее мозг. Он, извращенный собственными мыслями, наполненный страхами, всегда ищет отступление на случай, если провал состоится, и, когда Моргана задумывает один шаг, у нее уже есть наметки для седьмого и, быть может, десятого своего хода во многих комбинациях. Сколько могло удержаться в памяти, столько и она просчитывала.
Но если не яд, то что? Смертная казнь? Приказ о высылке? О да, такое письмо приятно написать и передать через своего верного пса, но… нет! Она не посмеет так поступить с ним. Он – отец королевы и если не Моргана, то уж Мерлин-то должен с этим посчитаться.
Открытого приказа на высылку или смертной казни не будет. Но что? Шантаж? Если он, например, не уедет… что-то будет с Гвиневрой? Ну, в духе самой низкой подлости, в духе феи, в духе этого совета и друида. Но…
Может быть, запрос о союзничестве? Может быть, они жаждут его возвращения, чтобы…
Чтобы что? Загнать в ловушку? Примириться с его опытом, знаниями, и признать его первенство? Первое – вероятнее всего, а второе… ага, смирится Мерлин с тем, что кто-то будет подле короля и этот кто-то не будет пронырливым друидом!
Да и Моргане его проще отравить, чем делиться властью и нельзя винить ее за это. И скидывать со счетов Совет тоже нельзя. Там, может, сидят и полные идиоты в большинстве своем, но эти идиоты имеют собственные позиции. Особенно этот Николас. Он сразу присоединился к Моргане и принялся ее обхаживать. Не ходила бы за ним слава мужеложца, Кармелид списал бы все на влюбленность, но тут… явно что-то серьезнее. Да и Моргана не из тех, кто запросто так падают в руки от ухаживаний.
Какого черта они все там плетут? Какого черта они все затевают игрища, в которых Леодоган не может разобраться?
Впрочем, всегда есть крайний вариант. Герцогство Кармелид исторически располагается между землями Камелота и землями де Горр. Если первые теперь стали опаснее вторых, может быть, у вторых стоит искать защиты? Да, Мелеагант мог жениться на его дочери, мог сжечь его земли и напал, но…
Теперь он безмолвствует! Кармелид хочет власти, Мелеагант хочет власти. Он оскорблен восшествием на престол Артура-бастарда, так может, использовать принца? Он только мальчик, не знающий ничего о мире интриг, оставленный и забытый.
Да, есть над чем подумать. Но сначала нужно узнать, что везет ему Уриен!
-Как девушка? – спросила Моргана, не поднимая головы от письма, когда заслышала за спиною шорох платья и безошибочно угадала по шагу появление Леи.
-Какая именно девушка? – Лея не стала облегчать задачу Моргане. У нее был отвратительный настрой, она только что узнала, что Уриен отправился с посланиями по делам королевства в какое-то герцогство и пытался найти ее, чтобы попрощаться, но не нашел – Лея занималась шитьем с королевой и придворными дамами.
Она с огромным удовольствием занялась бы простым чтением, или даже молитвами, но королева любила шить и просила быть с нею рядом. Разве Лея могла отказать этому? Никогда. Вот и терпела, колола иголкой пальцы, сжимала зубы, чтобы не отреагировать на злое слово кого-нибудь из свиты… особенно старалась задеть королеву Октавия, а Лея пыталась не представлять, как красиво хрустнет ее нос, столкнувшись со столешницей против своей воли.
Моргана что-то учуяла. Подняла медленно взгляд на Лею и холодно промолвила:
-Гвиневра.
-Так она королева, выше нас, смертных девушек, - не осталась в долгу Лея, которая вдруг поняла, что в отсутствии Уриена она совершенно не боится Морганы. Это при его появлении, при его обитании в замке, она, зная, как дорога эта фея графу, боялась позволить себе лишнюю резкость, но теперь, кого ей стыдится или бояться задеть? Одна была радость – видеть любимого в коридорах, отняли и это!
-Что происходит? – Моргана с раздражением отбросила перо в сторону, щедро рассыпав чернильные капли по столешнице, уже и без этого не особенно чистой. – Ты как-то изменилась, Лея. Я думала, мы на одной стороне.
Лея тогда отвертелась, боясь, что ее сердце не выдержит этого, что она выдаст свою цель пребывания подле нее, и умрет тотчас от разорванного сердца. Но она с тех пор спала подле королевы – так было теплее и не так страшно.
Но Гвиневра не знала, что как только она засыпала, медленно открывалась дверь и Агата, обожавшая королеву, как свое родное дитя, тихо проскальзывала с несвойственной старости грацией и бесшумностью к ее постели, становилась на колени подле постели, гладила Гвиневру по волосам и молилась за нею.
И сегодня было то же самое. Та же ночь, то же холодное равнодушие Артура, не пожелавшего даже зайти и проведать хоть словом супругу свою, то же приготовление ко сну – обтирание розовой водой, маслом, расчесывание, переодевание… и сам сон.
Гвиневра всегда засыпала быстро. Она много плакала и Лея видела ее слезы. Она знала, что королева плачет из-за своей любви к Ланселоту и как могла, утешала ее. Но что она могла ей сказать?! А потом королева проваливалась в горечь сна…
-Дитя мое, - шептала Агата, стоя на коленях у ложа королевы, - дитя мое, только живи. Пусть бог отдаст всю мою радость и всю мою жизнь для тебя, пусть все твои горечи перейдут мне…
Лея не знала такой ласки. Ее воспитывали иначе – сорной травой, как придется, лишь бы кто не вызнал, не выдал, и она просто задыхалась всем своим естеством, жадно ловила каждое слово и старалась не выдать своей бодрости, лежа с закрытыми глазами. Но слеза предательски катилась у нее по щеке. Она сжимала зубы до боли, пытаясь понять, почему всем и любовь, и красота, и ласка, и счастье, а ей… не доставалось материнской заботы. Никогда. И она не знала, у кого и как вымолить ее – такую тихую, неприметную…
Черт с ней, с любовью! Ей хватило бы пяти минут одобрения, взгляда истинной матери, что смотрит на истинную же дочь свою и небо молит за ее жизнь! Вот, чего не дало Лее обитание в де Горр, хоть и дало ей жизнь.
-Пусть сны твои плетут добрые феи, пусть звезды всегда освещают твой путь…- горячая мольба, шепот, кажущийся криком. Безумно больно. Хочется плакать.
Агата не слепая. Агата знает, как королева смотрит на одного из рыцарей своего венценосного супруга. Видит и как этот венценосный супруг смотрит на свою советницу-фею, и как один рыцарь заглядывается на королеву…
Видит Агата и эту девочку, что страдает, что рвет свое сердце, глядя на графа, а пуще того страдает, глядя на то, как Агата заботится о Гвиневре. Бедная девочка, молодая, чуть старше королевы, тонкая, робкая, обделенная…
Как не пожалеть это невинное дитя? Как не коснуться, пока она спит, ее волос, черных, как смоль, не помолиться и за нее тоже? Лея, бедная Лея.
-Спи, дитя, крепко, пусть ангелы присмотрят за тобою, - Лее кажется, что она сошла с ума, когда горячий поцелуй касается ее лба. Она плачет сквозь опущенные ресницы, и слеза предательски выдает ее. И это Агата тоже видит.
-Дитя…- шепот Агаты прямо на ухо Лее, - я знаю, что ты не спишь. Спи, детка, только послушай, что я тебе скажу. Ты свое нежное сердце береги, а лучше береги и королеву. У нее никого нет…совсем никого больше нет. Мы ее любим, а другие жгут ее взглядами. Но ты не такая, ты хорошая, ты как ангел, и грустная, как ангел. Ты береги ее, девочка, а я помолюсь за тебя…
Лея кивает, не раскрывая глаз, и слезы все сильнее бегут по ее щекам, и чья-то заботливая рука утирает их шелковым расшитым платком…
Глава 33
Герцог Кармелид ненавидел оказываться в стороне от величия, но все, что давала судьба его скромному герцогству, и было этой самой стороной от величия. Всегда род Кармелида оказывался в шутовском положении, находясь между двумя извечными не то врагами, не то друзьями (и непонятно, какое состояние было хуже), сильнейшими объединениями. Пендрагоны и де Горры – проклятые семьи, проклятые правители, проклятые и богатые. Они нуждались в драке и приходили сражаться на земли нищего герцогства, нуждались в шуте – приглашали потомственную кровь к себе.
И всегда – всегда! – каждое поколение пресмыкалось и унижалось перед двумя этими королевскими семьями, чтобы выжить, получить хоть какой-то кусочек. Собственное мнение, гордость, честь рыцаря – все это было давно забыто для Кармелидов. А, самое главное, выхода не было. Только удачный брак мог спасти ситуацию, но этот самый брак выжидал и ускользал – красавиц в роду этого герцогства не предвиделось, на кой же дьявол нужна королевским семьям не только нищая, но еще и весьма средняя, непривлекательная партия?
То, что произошло с дочерью Леодогана, было провидением неба, спасением, воплощением мечты многих и многих униженных поколений. Судьба оказалась столь жестока и насмешлива, что вручила счастье всего рода в руки тоненькой и хрупкой, а главное, совсем еще неразумной девице! Любая другая на ее месте должна была бы уже создать круг своих соратников, подмять под себя всю волю мужа и возвысить свой род при дворе на многие века, а эта? Что сделала эта? Ничего! Не понесла от короля, не полезла в дела, а села в стороне и как-то сразу сжалась, уменьшилась и будто бы поблекла даже. Еще и, похоже, пожаловалась на своего же отца, который желал ей лишь блага, на Моргану!
Моргана – главный враг Леодогана. Проклятая фея появилась, сбивая все его планы, а теперь еще и затуманила мозг его дочери, очевидно, набившись ей в наперсницы. А все для чего? Ясное дело – ведьма рвется к трону! Сначала Артура запутает сетями, а затем и Гвиневру сживет со свету. Кармелид мог бы разделить и унять ее, мог бы заставить ее стать союзником ему самому, подспорьем, но она обхитрила его порядочность! Успела, мерзавка, влезть в голову и мысли короля так, что тот отвадил верного своего слугу Леодогана от двора и послушал ее, а сама Моргана осталась жертвой!
Леодоган проводил дни над этими размышлениями и с ужасом понимал, что ссылка в родной же дом – это худшее, что могла ему подстроить коварная фея. Он получал слабые донесения: дурры-служанки предпочитали больше говорить то об одном, то о другом рыцаре, а не о делах, кажется, эти курицы и вовсе ослепли! – впрочем, даже их рассудка хватало, чтобы твердить одно: влияние Морганы усилилось.
Дурное предвестие, плохой знак! Его дочь все еще не понесла от короля, отстранена от ведения дел в королевстве, сам король, похоже, забыл о том, что он король и все правление лежит на плечах Морганы, Мерлина и подлого и лицемерного Совета. Так и до переворота недалеко. И до смертей. И до потери любых надежд на возвращение к фортуне.
Сгущалось что-то совершенно жуткое и неприятное, склизкое и незамеченное прежде, над головою и домом Кармелида и это ему не нравилось. Он перебирал в памяти все свои проступки и грехи, шедшие по пятам за ним еще со времен Утера Пендрагона, но ничего особенно резкого и жестокого, того, за что можно было зацепиться для его уничтожения, не находил.
Должен кучу золота Персивалю и еще десятку других графов да герцогов? Так то не первый раз, да и не он один в должниках ходит! А еще – были бы приличные кредиторы, так нет, и здесь промашка: Персиваль вечно пьян или близок к опьянению, и про долг ни разу не вспомнил, значит, забыл в хмелю, а к чему тратить накопленное с таким трудом, если кредитор даже не напоминает о долге? Ничего, если он напомнит, Леодоган заплатит по счету, но без напоминания не полезет в закрома. И какая смешная же сумма в его долге – всего чуть больше пяти тысяч золотом! Разве дружба Леодогана Кармелида не стоит того? Он бы, Леодоган, не стал бы напоминать Персивалю о такой безделице!
Смертей много в его землях? Тоже не его вина! Как еще учить этих бездельников работать, если не сечь их по живому мясу? Как заставлять их вставать и идти на поля? Он не зверь! Нет! Но он должен заботиться о благе большинства, а большинство должно видеть, что он жесток, но справедлив, и не прощает обмана и подстроенных болезней. Одна девица вздумала говорить, что у нее в грязные дни живот болит до потери сознания - ну не дура ли? Лентяйка! Бездарница! Падаль – одним словом. Уж сколько поколений, сколько женщин в поле работали, не замечая ничего? Так, тряпками обкладывались, да тряпки те потом стирали вдали от мужских глаз в холодной воде и золе. А этой, видите ли – больно! Эта, видите ли – встать не может!
И была бы тоща, как его дочь! Так нет! Возрастом с нее, а вся розовая, налитая, расцвела явно рано. Такая родила бы уже королю, кровью, конечно, не вышло, но герцог бы не побрезговал. Лентяйка, правда, но Кармелид по-хорошему пытался сначала: уговаривал, упрашивал – та не встает. Он уже и сердился и грозился – лежит пластом и стонет, за живот держась. Ну и рассвирепел герцог, а кто бы ни рассвирепел? Хлестанул по спине – думал слегка, да разок, лишь бы вскочила, да поняла, что врать ему бессмысленно. А девка – дура, в слезы, попыталась встать и на руки упала. Пришлось ее той же плеткой и учить. А в глазах быстро потемнело от ярости, от злости на притворство это неблагодарное, крестьянское!
Очнулся когда Кармелид – мертва. Так и застыла, рукой одну голову закрывая, другою – живот. И встать уж не смогла более. Похоронили вечером. Впрочем, Леодоган ведь вину ощутил, да взял и расщедрился, распорядился выдать матери погибшей сто монет…
А та даже поблагодарить, да поклониться не зашла – видел ее, потом герцог издали – почернела, высохла – одни глаза на лице живые, черные, блестят. Все ходит, да губами, пересохшими, что-то шепчет, не то колдует, не то молится, а смуту, знать, наводит. Боятся ее, стороною обходят, а она возьмет – встанет у кого-то перед домом и стоит так, в окно, вглядываясь, или в небо вдруг уставится, словно видит что-то, а губы так и шепчут, так и шепчут…
Выслал старуху герцог. На сердце тяжело было, как ее видел.
Словом, как не думал Кармелид о жизни своей, так и не мог вспомнить какого-то острого или лютого греха за собою, а все не ощущалось ему покоя, думалось и гадалось: не изобрели ли способ в Камелоте, как от него избавиться, да сжить? Он бы, на их месте оказавшись, тотчас послал бы наемников. Но они – странно молчали и гонцов не посылали, на письма его ответа от короля не приходило, может, он их и не читал даже!
Росло беспокойство Леодогана, знал он – игрища трона никого не забывают и всем либо голову рубят, либо удавку дарят, а здесь же – тишина!
И тут – на тебе! Сообщают Кармелиду, что едет к нему (лично!) – с неким письмом граф Уриен Мори.
-На кой черт? – насторожился Леодоган. – Грамота короля? С печатью?
Ему передали, что с королевской печатью и гербом, на королевском же листе, но написано не Артуром, и даже не его дочерью, а Морганой!
-Мне? Она что, спятила? – Леодоган не мог понять мотив ее поступка, потому что мыслил лишь одной стороной действительности – а именно, собственной. Может, Уриен вез отравленное письмо? А что? Например, римские деятели и не такое творят! Впрочем, станет ли Моргана рисковать жизнью своей защиты? Если с Артуром что-то станется, а она не удержит власть, Уриен единственный, кто может ее спасти от неминуемой расплаты за все свои интриги. Кармелид прекрасно видел, что Моргана предусматривает еще на стадии размышления о первом деле, десяток поворотов для него и везде пытается найти лазейку. Так устроен ее мозг. Он, извращенный собственными мыслями, наполненный страхами, всегда ищет отступление на случай, если провал состоится, и, когда Моргана задумывает один шаг, у нее уже есть наметки для седьмого и, быть может, десятого своего хода во многих комбинациях. Сколько могло удержаться в памяти, столько и она просчитывала.
Но если не яд, то что? Смертная казнь? Приказ о высылке? О да, такое письмо приятно написать и передать через своего верного пса, но… нет! Она не посмеет так поступить с ним. Он – отец королевы и если не Моргана, то уж Мерлин-то должен с этим посчитаться.
Открытого приказа на высылку или смертной казни не будет. Но что? Шантаж? Если он, например, не уедет… что-то будет с Гвиневрой? Ну, в духе самой низкой подлости, в духе феи, в духе этого совета и друида. Но…
Может быть, запрос о союзничестве? Может быть, они жаждут его возвращения, чтобы…
Чтобы что? Загнать в ловушку? Примириться с его опытом, знаниями, и признать его первенство? Первое – вероятнее всего, а второе… ага, смирится Мерлин с тем, что кто-то будет подле короля и этот кто-то не будет пронырливым друидом!
Да и Моргане его проще отравить, чем делиться властью и нельзя винить ее за это. И скидывать со счетов Совет тоже нельзя. Там, может, сидят и полные идиоты в большинстве своем, но эти идиоты имеют собственные позиции. Особенно этот Николас. Он сразу присоединился к Моргане и принялся ее обхаживать. Не ходила бы за ним слава мужеложца, Кармелид списал бы все на влюбленность, но тут… явно что-то серьезнее. Да и Моргана не из тех, кто запросто так падают в руки от ухаживаний.
Какого черта они все там плетут? Какого черта они все затевают игрища, в которых Леодоган не может разобраться?
Впрочем, всегда есть крайний вариант. Герцогство Кармелид исторически располагается между землями Камелота и землями де Горр. Если первые теперь стали опаснее вторых, может быть, у вторых стоит искать защиты? Да, Мелеагант мог жениться на его дочери, мог сжечь его земли и напал, но…
Теперь он безмолвствует! Кармелид хочет власти, Мелеагант хочет власти. Он оскорблен восшествием на престол Артура-бастарда, так может, использовать принца? Он только мальчик, не знающий ничего о мире интриг, оставленный и забытый.
Да, есть над чем подумать. Но сначала нужно узнать, что везет ему Уриен!
***
-Как девушка? – спросила Моргана, не поднимая головы от письма, когда заслышала за спиною шорох платья и безошибочно угадала по шагу появление Леи.
-Какая именно девушка? – Лея не стала облегчать задачу Моргане. У нее был отвратительный настрой, она только что узнала, что Уриен отправился с посланиями по делам королевства в какое-то герцогство и пытался найти ее, чтобы попрощаться, но не нашел – Лея занималась шитьем с королевой и придворными дамами.
Она с огромным удовольствием занялась бы простым чтением, или даже молитвами, но королева любила шить и просила быть с нею рядом. Разве Лея могла отказать этому? Никогда. Вот и терпела, колола иголкой пальцы, сжимала зубы, чтобы не отреагировать на злое слово кого-нибудь из свиты… особенно старалась задеть королеву Октавия, а Лея пыталась не представлять, как красиво хрустнет ее нос, столкнувшись со столешницей против своей воли.
Моргана что-то учуяла. Подняла медленно взгляд на Лею и холодно промолвила:
-Гвиневра.
-Так она королева, выше нас, смертных девушек, - не осталась в долгу Лея, которая вдруг поняла, что в отсутствии Уриена она совершенно не боится Морганы. Это при его появлении, при его обитании в замке, она, зная, как дорога эта фея графу, боялась позволить себе лишнюю резкость, но теперь, кого ей стыдится или бояться задеть? Одна была радость – видеть любимого в коридорах, отняли и это!
-Что происходит? – Моргана с раздражением отбросила перо в сторону, щедро рассыпав чернильные капли по столешнице, уже и без этого не особенно чистой. – Ты как-то изменилась, Лея. Я думала, мы на одной стороне.
