Земли де Горр всегда были богаты на охотный промысел и потому владели ловушками виртуознее, чем другие обитатели Британии. Саксонцы и вовсе охотились по-другому, не прибегая почти к помощи ловушек, западни и всему тому, что могло унизить воинственный и свободный их дух. Наверное Вэлидар слишком уверовал в свою свиту и самого себя, и потому не сумел заметить, что земля, по которой он шел…дышала!
А дело все было в том, что лучшие воины земли де Горр аккуратно выкапывали достаточно большую яму таким способом, чтобы она была выше человеческого роста и, скользнув внутрь в количестве нескольких человек, укрепляли в этой яме столбы, на которые накладывались специальные тонкие доски, а другие, оставшиеся на поверхности, закрывали доски эти травой, землей и кореньями, маскируя с должным усердием. Каждый, кто проходил по этим доскам, проходил по силе рук, державших, для верности, эту крепкую дорогу.
Это не было даже затеей Мелеаганта. Еще его отец прибегал к такому способу. И яма была та же… ее только очищали, укрепляли столбики, да маскировали. По всем землям де Горр много было таких ловушек, предназначенных не для зверья.
Какой был сигнал, по которому внезапно эта доска опускалась, ломалась топорами или же просто проламывалась? Мелеагант разрабатывал собственную систему знаков, Багдамаг использовал свою, его уже отец (дед Мелеаганта) – прибегал еще к какой-то… знаки нельзя было угадать стороннему…
Земля дышала. Дышала под ногами! И она проломилась. И Вэлидар, лишенный меча, не успевший ничего понять, рухнул прямо в руки схвативших его людей. Нельзя было со счетов сбрасывать природную силу Вэлидара и его жажду жизни. Он, осознав ловушку, принялся бороться за себя. На помощь бросилась сориентировавшаяся свита, но не добежала – ее настигли скрытые лучники в ближних лесах… сколько они сидели там? Сколько маскировались они?
Взревели лошади, оставшиеся без седоков. Лошади боятся смерти, а она тут теперь была повсюду. Поляна заговорщиков стала поляной казни, и лошади боялись этого. Воитель, прибывший с Мелеагантом, бросился за ними, останавливал и успокаивал, но лошади знали, что он причастен к смерти их хозяев, потому что пришел с тем жутким человеком…
И лошади брыкались, отбивались и беспокойно ржали, плакали, оглядывали поляну, пытаясь найти своего, но хоть раненого, и находили взглядами лишь кровавое месиво из тел – стрел было больше, чем врагов, еще и лучники очень постарались… одна из лошадей легонько переступила ногами, боясь наступить на упавшее ей под ноги тело, наклонила к нему голову и, кажется, лизнула в лицо…
Мелеагант поднялся со своего места, прошел спокойно по траве, что уже запачкалась кровью, что пропиталась смертью, к яме, в которую угодил Вэлидар, и неторопливо заглянул внутрь, скорее с любопытством, чем с еще каким-то чувством.
У его врага был распорот живот, он съехал по стенке ямы, словно по камню и теперь его лицо в шрамах и крови, его грубые руки, что отнимали жизни, его ярко-голубой глаз и залитый грязью мех – все это сочетали в себе удивительное зрелище! Мелеагант заметил, что в яме из семи-восьми бойцов, как минимум четверо нуждаются в целителе… остальные стояли, держа мечи у самого горла врага, готовые заколоть его последним своим движением.
-Щенок! – кроваво выплюнул Вэлидар и захохотал, его ярко-голубой глаз сверкнул настоящим безумием. – Ты! Падаль!
-Может быть, - согласился Мелеагант, равнодушно пожимая плечами, - а ты, очевидно, милосердный дух, что губит мирных жителей?
-Я…- Вэлидар закашлялся кровью, согнулся, и что-то черное полилось из его рта, и он не сразу сумел заговорить, - был свободен! А ты… будь ты проклят!
-Я уже проклят, - холодно заметил Мелеагант и Вэлидар поднял на него единственный не заплывший кровавой мутью глаз, вскрикнул в изумлении, когда ему привиделось, что левая часть лица Мелеаганта превратилась в живой череп с густо подведенным глазом и окровавленными губами, с подчеркнутым чернотой провала носом и раскалывающейся призрачно-белой кожей…
Но видение это исчезло, не успел Вэлидар его осознать. Он захрипел – страшно и бешено, не желая умирать, и промолвил последнее:
-Я…был свободен.
Мелеагант сделал знак рукой и отошел от ямы – он утратил интерес. Последний вскрик-всхрип за его спиной и булькнувший звук ясно дали понять, что одного из лидеров саксонского племени не стало.
-Что дальше, ваше Высочество? – тихий голос верного Эдмона привел Мелеаганта в чувство, вывел из туманной задумчивости.
-Дальше… похороните, как полагается, нашего гостя и его свиту. Раненых отнесите к Лилиан. Только, скажите ей, что они там…на охоте поранились. Или на рыбалке. Предупредите всех, как я предупреждаю вас: первый, кто развяжет свой язык, этого языка и лишится. Я вырву его.
-Буквально…или метафорично? – спросил Эдмон и, наткнувшись на взгляд принца, прикусил собственный язык, понимая, что ему не так уж и интересно и не так уж важно это знать.
-Очень зло и неэстетично, - отозвался Мелеагант и направился к своей лошади.
Моргана сидела, слегка ссутулившись над столом, изучая очередные письма-прошения и что-то записывая в свои свитки. Она вела собственную систему прихода и расхода зерна, скота, продукции, учитывала жителей по головам, их налоги королю и все время что-то не сходилось. Люди умирали быстрее, чем она успевала этого человека найти, зерно погибало тоже гораздо быстрее от пожара завоевателей и просмотр этих свитков всегда наводил на Моргану состояние раздражения. В минуты, когда дела были стабильны, то есть, все укладывалось в не самые различающиеся цифры, ее раздражало только неожиданное появление кого-то на пороге. Если появлялась Лея или Гвиневра – Моргана еще могла выдавить улыбку, но не больше. Ланселот удостаивался вздоха и мрачного: «ты по делу?», Уриен получал только просьбу зайти позже, а в остальных неожиданно летели предметы, только если заходил Артур или Мерлин – предметы эти в них еще и попадали.
Если дела были чуть хуже, Моргану раздражало собственное платье, стянутое корсетами (живот у нее еще не появился, довольно маленький срок, но все-таки какой-то дискомфорт она ощущала), собственные украшения, свисающие с ее длинной шеи и касающиеся стола… в такие минуты к ней уже не заходила Гвиневра, как-то интуитивно угадывая, что лучше не появляться у нее на глазах. Ланселот получал тяжелый вздох, Уриен отрывистое: «лучше уйди!», а Артур и Мерлин получали порцию уже более грубой ругани, сопровождаемую уже не одним попавшим предметом, а серией.
Сейчас Моргану раздражала даже собственная кожа. К ней благоразумно никто не совался, как-то учуяв ее ярость. Цифры не то, что не сходились, а выходило, что Камелот ушел в минус по запасам и это с условием того, что Мелеагант перекрыл нехватку хлеба. Моргана, конечно, знала, что Уриен устроил порчу раздачи кормления беднякам, но ничего не стала и не смогла бы заявить. Мелеагант, явившийся для народа Камелота спасителем, который рисковал собственными запасами и который мужественно открыл собственные же кладовые, правильно подгадал. Нечего было поставить против! Артур, как последний идиот, радовался подачке Мелеаганта, и сам! – сам восхвалял его, считая, что создает подспорье для дружбы двух земель. Мерлин хмурился, но он не посмел бы заявить против хлебов Мелеаганта – это спровоцировало бы бунт в народе, и это тоже было верно сосчитано. А народ обожал Мелеаганта в эти дни. Он славил его и на рынках, и в избах, и в церквях.
И это никак не облегчало Моргане подсчет. Многие умирали, многие рождались, выживаемость скакала, как сумасшедшая. Количество ввезенного и вывезенного хлеба, мяса, соли, оружия и меха подавалось каждым торговцев в странном разбросе. Выходило, что кто-то продавал масштабно, а кто-то и вовсе не продавал ничего, но этого не могло быть… все путалось, слетало и раздражало.
И именно в эту минуту в дверь постучали. Моргана даже не подняла головы, но вздрогнула и ее пальцы испачкались чернилами. Дверь медленно распахнулась и фея скорее угадала, чем увидела, Артура.
-Уйди к черту, - попросила фея, пытаясь найти хоть какую-то салфетку, чтобы оттереть пальцы.
-К черту – это сюда, - спокойно возразил Артур и прошел, как ни в чем не бывало. Прикрыл за собою и дверь и протянул Моргане расшитый жемчугом и золотом платок. Золотая нить и жемчуг изображал льва с роскошной гривой. Моргана вытерла пальцы и только потом вдруг спросила:
-Что это за платок?
-Гвиневра подарила, - равнодушно пожал плечами Артур, усаживаясь против Морганы.
-Ты идиот! – медленно произнесла фея. – Нет, ты даже хуже… это же часть ее свадебного дара! Это то, что вручает Дама своему рыцарю, вверяя ему как бы свою жизнь и сердце. Это ты вот так с ее сердцем?
Моргана не была сентиментальной с вещицами юности и любви, но за Гвиневру стало как-то по-женски обидно. А еще стыдно. Правда, перед нею же, не перед Артуром. Почему-то представилось, как она, непременно сидя в своем мрачном герцогстве Кармелида, в каменной и холодной башне, в поздний час, глядя на луну и вздыхая об Артуре, сидит и вышивает этот несчастный платок. Голодная, не евшая пирожных и обруганная за лишний кусочек хлеба…да, сейчас сердце Гвиневры не с Артуром, но все-таки, был ведь! – был миг, когда она любила его, и почему-то Моргане казалось, что этот платочек и был вышит ею в эту минуту. Да и не сомневалась советница короля, что Гвиневра сейчас отреклась бы от Артура. Она останется с ним до смерти, и примет смерть с ним, если Мелеагант победит. Она ведь клялась быть верной женой.
-Подумаешь, велика ценность, - Артур забрал, обратно перепачканный чернилами платок и сунул, скомкав, в карман. – Она постоянно что-то шьет. У нее что ни платок, то произведение искусства. Это ведь она мне подарила.
-Ты идиот, - повторила Моргана, - и вообще – я тебя не звала.
-Я король и могу ходить, где хочу, - обиженно заметил Артур, - а еще я твой брат.
-Младший и сводный, - фыркнула Моргана, откидываясь в кресле удобнее, - а как король, и вовсе неудачный. Ты хотя бы знаешь, сколько у тебя деревень? Сколько герцогств? Сколько у тебя армии? Сколько людей умирает от голода? Ой, не знаешь, не пытайся изображать ход мыслей, у тебя плохо выходит!
-Ты поаккуратнее, - Артур почему-то улыбался, и его не задевало словно бы совсем ни резкостью Морганы, ни ее прямотой. – Ты говоришь с отцом своего ребенка.
-Ты сейчас вылетишь отсюда, - пригрозила фея, отшвыривая в гневе перо прямо на стол, но не рассчитала и железный наконечник пера, для придания устойчивости строки, вылетел прямо в чернильницу, а та, жалобно звякнув, раскололась, и потекли чернила по столу и по документам, по спискам Морганы, которые она так любовно пыталась собрать.
Моргана, ругаясь, вскочила. Конечно, ей хватило лишь пары щелчков пальцами и одного заклинания, чтобы все очистить, но ощущение того, что эти чернила растеклись в ее душе, не покидало ее. Стало гадко и тошно.
-Ты всюду несешь разрушение, - обозлилась фея и села на место, перекладывая бумаги в нужном порядке. – Ты просто… свинодой!
-А ты красивая, когда злишься, - мягко улыбнулся Артур, разглядывая, без всякого стеснения Моргану. Та чуть не захлебнулась возмущением, но промолчала и даже не взглянула на него. Артур же продолжил: - такая яростная, такая живая.
-Как же ты меня раздражаешь! – в сердцах не выдержала Моргана и закрыла лицо руками, - ну вот что тебе неспокойно? У тебя есть жена! Молодая, здоровая. Она родит тебе сына, дочь – да кого захочешь. У тебя, свинодой поганый, есть королевство, есть трон, есть советники, армии. Что же ты ходишь-то ко мне, как привязанный? Что ты лезешь ко мне? Что ты…
-Тянет, - хрипло отозвался Артур, и Моргана мрачно отняла руки от лица и нехорошая усмешка – очень горькая и не предвещающая ничего хорошего скользнула по ее чертам.
-Не могу видеть тебя, - продолжил Артур, внезапно севший голосом, - не видеть тебя тоже не могу.
-А что ты вообще можешь-то? – тоненько пропела Моргана и ее ухмылка стала еще шире и еще зловещее.
-Моргана? – прежде, чем Артур успел было открыть рот, чтобы ответить ей истинно, достойно, как подобает королю, в дверь снова постучались, и на пороге возник Уриен. Он с полувзгляда оценил ситуацию, и своим же взглядом выразил свое отношение к Артуру, прямо демонстрируя, что все еще считает Моргану своей женщиной, и что не отдаст ее королю.
-Да чтоб вас…- у Морганы даже сил ругаться не осталось, - что у тебя, Уриен?
-Письмо, - Уриен протянул ей конверт, но нарочно задержал свою ладонь на ее ладони, чтобы Артур заметил, и чтобы Моргана почувствовала его защиту. Странное дело, Моргана, точно знающая, что Уриен не решает в этом замке ничего, вдруг почувствовала себя спокойнее. Почему-то она только сейчас заметила, что руки Уриена не дрожат, что ладонь у него широкая и теплая, надежная…
-Спасибо, - Моргана мягко приняла письмо из его руки и одарила графа теплым взглядом, от которого у него дрогнуло сердце.
-Граф, а вы когда вернетесь к себе? – напрямую спросил Артур, не разделявший дружелюбия своей сводной сестры.
-Вы отставляете меня? – спокойно поинтересовался Уриен, переводя взгляд на короля, которого лично он не считал своим королем.
-Вы загостились, - не стал скрываться Артур, - мне не нравится то влияние, какое вы оказываете…при дворе.
-Граф Уриен, - неожиданно позвала Моргана, пробежавшая глазами письмо, - если вас не затруднит, конечно, могу я обратиться к вам за помощью? Не побудете ли вы немного моим личным гонцом? У меня есть письмо для герцога Кармелида.
-О котором я, очевидно, ничего не знаю? – обозлился Артур. – Я король, сестра!
-Твоя жена настаивает, и я тоже, чтобы Кармелид вернулся ко двору. Пойдешь против жены и матери…ой, да он знает! – своего ребенка?
Артур сдался. Он с ненавистью взглянул на Уриена и промолвил:
-Ваше счастье, граф, что вы прячетесь за спиною у моей сестры.
-Одно ваше слово, Артур, и я сражусь с вами лицом к лицу, - пообещал Уриен.
-Еще одно слово и я вас обоих обращу хорьками! – Моргана мрачно упала в кресло. – Идите уже…оба!
Лея лежала, стараясь не дышать. Она боялась спугнуть то сладкое видение, недоступное ей, непонятное, но желанное, которое приходило каждый вечер, за исключением тех вечеров, когда к королеве приходил король, что было нечасто.
Это видение было кормилицей Гвиневры – Агатой, которая приходила уже после того, как королева, нарезвившись или наплакавшись (что было чаще), начитавшись и наболтавшись с Леей, ложилась в постель, заботливо приготовленная ко сну служанками. Лея ложилась с нею рядом, если не было Артура. Раньше она ночевала в своей маленькой комнатке, что примыкала к покоям королевы и должна была быть готова вскочить на каждый ее вскрик, но король не баловал свою жену визитами, а спать в одиночестве на огромной постели Гвиневра боялась (она была так юна в своем страхе!) – ощущала себя брошенной и ненужной. Однажды она попросила Лею прилечь с нею, и Лея примостилась у нее в ногах, рассчитывая, сколько ей удастся пролежать прежде, чем придется перевернуться, но Гвиневра возразила:
-На подушки ложись, Лея!
-Я служанка…- возразила Лея, стараясь не смотреть на королеву, перед которой у нее строился целый фронт вины. – Служанка спит в ногах у госпожи.
А дело все было в том, что лучшие воины земли де Горр аккуратно выкапывали достаточно большую яму таким способом, чтобы она была выше человеческого роста и, скользнув внутрь в количестве нескольких человек, укрепляли в этой яме столбы, на которые накладывались специальные тонкие доски, а другие, оставшиеся на поверхности, закрывали доски эти травой, землей и кореньями, маскируя с должным усердием. Каждый, кто проходил по этим доскам, проходил по силе рук, державших, для верности, эту крепкую дорогу.
Это не было даже затеей Мелеаганта. Еще его отец прибегал к такому способу. И яма была та же… ее только очищали, укрепляли столбики, да маскировали. По всем землям де Горр много было таких ловушек, предназначенных не для зверья.
Какой был сигнал, по которому внезапно эта доска опускалась, ломалась топорами или же просто проламывалась? Мелеагант разрабатывал собственную систему знаков, Багдамаг использовал свою, его уже отец (дед Мелеаганта) – прибегал еще к какой-то… знаки нельзя было угадать стороннему…
Земля дышала. Дышала под ногами! И она проломилась. И Вэлидар, лишенный меча, не успевший ничего понять, рухнул прямо в руки схвативших его людей. Нельзя было со счетов сбрасывать природную силу Вэлидара и его жажду жизни. Он, осознав ловушку, принялся бороться за себя. На помощь бросилась сориентировавшаяся свита, но не добежала – ее настигли скрытые лучники в ближних лесах… сколько они сидели там? Сколько маскировались они?
Взревели лошади, оставшиеся без седоков. Лошади боятся смерти, а она тут теперь была повсюду. Поляна заговорщиков стала поляной казни, и лошади боялись этого. Воитель, прибывший с Мелеагантом, бросился за ними, останавливал и успокаивал, но лошади знали, что он причастен к смерти их хозяев, потому что пришел с тем жутким человеком…
И лошади брыкались, отбивались и беспокойно ржали, плакали, оглядывали поляну, пытаясь найти своего, но хоть раненого, и находили взглядами лишь кровавое месиво из тел – стрел было больше, чем врагов, еще и лучники очень постарались… одна из лошадей легонько переступила ногами, боясь наступить на упавшее ей под ноги тело, наклонила к нему голову и, кажется, лизнула в лицо…
Мелеагант поднялся со своего места, прошел спокойно по траве, что уже запачкалась кровью, что пропиталась смертью, к яме, в которую угодил Вэлидар, и неторопливо заглянул внутрь, скорее с любопытством, чем с еще каким-то чувством.
У его врага был распорот живот, он съехал по стенке ямы, словно по камню и теперь его лицо в шрамах и крови, его грубые руки, что отнимали жизни, его ярко-голубой глаз и залитый грязью мех – все это сочетали в себе удивительное зрелище! Мелеагант заметил, что в яме из семи-восьми бойцов, как минимум четверо нуждаются в целителе… остальные стояли, держа мечи у самого горла врага, готовые заколоть его последним своим движением.
-Щенок! – кроваво выплюнул Вэлидар и захохотал, его ярко-голубой глаз сверкнул настоящим безумием. – Ты! Падаль!
-Может быть, - согласился Мелеагант, равнодушно пожимая плечами, - а ты, очевидно, милосердный дух, что губит мирных жителей?
-Я…- Вэлидар закашлялся кровью, согнулся, и что-то черное полилось из его рта, и он не сразу сумел заговорить, - был свободен! А ты… будь ты проклят!
-Я уже проклят, - холодно заметил Мелеагант и Вэлидар поднял на него единственный не заплывший кровавой мутью глаз, вскрикнул в изумлении, когда ему привиделось, что левая часть лица Мелеаганта превратилась в живой череп с густо подведенным глазом и окровавленными губами, с подчеркнутым чернотой провала носом и раскалывающейся призрачно-белой кожей…
Но видение это исчезло, не успел Вэлидар его осознать. Он захрипел – страшно и бешено, не желая умирать, и промолвил последнее:
-Я…был свободен.
Мелеагант сделал знак рукой и отошел от ямы – он утратил интерес. Последний вскрик-всхрип за его спиной и булькнувший звук ясно дали понять, что одного из лидеров саксонского племени не стало.
-Что дальше, ваше Высочество? – тихий голос верного Эдмона привел Мелеаганта в чувство, вывел из туманной задумчивости.
-Дальше… похороните, как полагается, нашего гостя и его свиту. Раненых отнесите к Лилиан. Только, скажите ей, что они там…на охоте поранились. Или на рыбалке. Предупредите всех, как я предупреждаю вас: первый, кто развяжет свой язык, этого языка и лишится. Я вырву его.
-Буквально…или метафорично? – спросил Эдмон и, наткнувшись на взгляд принца, прикусил собственный язык, понимая, что ему не так уж и интересно и не так уж важно это знать.
-Очень зло и неэстетично, - отозвался Мелеагант и направился к своей лошади.
***
Моргана сидела, слегка ссутулившись над столом, изучая очередные письма-прошения и что-то записывая в свои свитки. Она вела собственную систему прихода и расхода зерна, скота, продукции, учитывала жителей по головам, их налоги королю и все время что-то не сходилось. Люди умирали быстрее, чем она успевала этого человека найти, зерно погибало тоже гораздо быстрее от пожара завоевателей и просмотр этих свитков всегда наводил на Моргану состояние раздражения. В минуты, когда дела были стабильны, то есть, все укладывалось в не самые различающиеся цифры, ее раздражало только неожиданное появление кого-то на пороге. Если появлялась Лея или Гвиневра – Моргана еще могла выдавить улыбку, но не больше. Ланселот удостаивался вздоха и мрачного: «ты по делу?», Уриен получал только просьбу зайти позже, а в остальных неожиданно летели предметы, только если заходил Артур или Мерлин – предметы эти в них еще и попадали.
Если дела были чуть хуже, Моргану раздражало собственное платье, стянутое корсетами (живот у нее еще не появился, довольно маленький срок, но все-таки какой-то дискомфорт она ощущала), собственные украшения, свисающие с ее длинной шеи и касающиеся стола… в такие минуты к ней уже не заходила Гвиневра, как-то интуитивно угадывая, что лучше не появляться у нее на глазах. Ланселот получал тяжелый вздох, Уриен отрывистое: «лучше уйди!», а Артур и Мерлин получали порцию уже более грубой ругани, сопровождаемую уже не одним попавшим предметом, а серией.
Сейчас Моргану раздражала даже собственная кожа. К ней благоразумно никто не совался, как-то учуяв ее ярость. Цифры не то, что не сходились, а выходило, что Камелот ушел в минус по запасам и это с условием того, что Мелеагант перекрыл нехватку хлеба. Моргана, конечно, знала, что Уриен устроил порчу раздачи кормления беднякам, но ничего не стала и не смогла бы заявить. Мелеагант, явившийся для народа Камелота спасителем, который рисковал собственными запасами и который мужественно открыл собственные же кладовые, правильно подгадал. Нечего было поставить против! Артур, как последний идиот, радовался подачке Мелеаганта, и сам! – сам восхвалял его, считая, что создает подспорье для дружбы двух земель. Мерлин хмурился, но он не посмел бы заявить против хлебов Мелеаганта – это спровоцировало бы бунт в народе, и это тоже было верно сосчитано. А народ обожал Мелеаганта в эти дни. Он славил его и на рынках, и в избах, и в церквях.
И это никак не облегчало Моргане подсчет. Многие умирали, многие рождались, выживаемость скакала, как сумасшедшая. Количество ввезенного и вывезенного хлеба, мяса, соли, оружия и меха подавалось каждым торговцев в странном разбросе. Выходило, что кто-то продавал масштабно, а кто-то и вовсе не продавал ничего, но этого не могло быть… все путалось, слетало и раздражало.
И именно в эту минуту в дверь постучали. Моргана даже не подняла головы, но вздрогнула и ее пальцы испачкались чернилами. Дверь медленно распахнулась и фея скорее угадала, чем увидела, Артура.
-Уйди к черту, - попросила фея, пытаясь найти хоть какую-то салфетку, чтобы оттереть пальцы.
-К черту – это сюда, - спокойно возразил Артур и прошел, как ни в чем не бывало. Прикрыл за собою и дверь и протянул Моргане расшитый жемчугом и золотом платок. Золотая нить и жемчуг изображал льва с роскошной гривой. Моргана вытерла пальцы и только потом вдруг спросила:
-Что это за платок?
-Гвиневра подарила, - равнодушно пожал плечами Артур, усаживаясь против Морганы.
-Ты идиот! – медленно произнесла фея. – Нет, ты даже хуже… это же часть ее свадебного дара! Это то, что вручает Дама своему рыцарю, вверяя ему как бы свою жизнь и сердце. Это ты вот так с ее сердцем?
Моргана не была сентиментальной с вещицами юности и любви, но за Гвиневру стало как-то по-женски обидно. А еще стыдно. Правда, перед нею же, не перед Артуром. Почему-то представилось, как она, непременно сидя в своем мрачном герцогстве Кармелида, в каменной и холодной башне, в поздний час, глядя на луну и вздыхая об Артуре, сидит и вышивает этот несчастный платок. Голодная, не евшая пирожных и обруганная за лишний кусочек хлеба…да, сейчас сердце Гвиневры не с Артуром, но все-таки, был ведь! – был миг, когда она любила его, и почему-то Моргане казалось, что этот платочек и был вышит ею в эту минуту. Да и не сомневалась советница короля, что Гвиневра сейчас отреклась бы от Артура. Она останется с ним до смерти, и примет смерть с ним, если Мелеагант победит. Она ведь клялась быть верной женой.
-Подумаешь, велика ценность, - Артур забрал, обратно перепачканный чернилами платок и сунул, скомкав, в карман. – Она постоянно что-то шьет. У нее что ни платок, то произведение искусства. Это ведь она мне подарила.
-Ты идиот, - повторила Моргана, - и вообще – я тебя не звала.
-Я король и могу ходить, где хочу, - обиженно заметил Артур, - а еще я твой брат.
-Младший и сводный, - фыркнула Моргана, откидываясь в кресле удобнее, - а как король, и вовсе неудачный. Ты хотя бы знаешь, сколько у тебя деревень? Сколько герцогств? Сколько у тебя армии? Сколько людей умирает от голода? Ой, не знаешь, не пытайся изображать ход мыслей, у тебя плохо выходит!
-Ты поаккуратнее, - Артур почему-то улыбался, и его не задевало словно бы совсем ни резкостью Морганы, ни ее прямотой. – Ты говоришь с отцом своего ребенка.
-Ты сейчас вылетишь отсюда, - пригрозила фея, отшвыривая в гневе перо прямо на стол, но не рассчитала и железный наконечник пера, для придания устойчивости строки, вылетел прямо в чернильницу, а та, жалобно звякнув, раскололась, и потекли чернила по столу и по документам, по спискам Морганы, которые она так любовно пыталась собрать.
Моргана, ругаясь, вскочила. Конечно, ей хватило лишь пары щелчков пальцами и одного заклинания, чтобы все очистить, но ощущение того, что эти чернила растеклись в ее душе, не покидало ее. Стало гадко и тошно.
-Ты всюду несешь разрушение, - обозлилась фея и села на место, перекладывая бумаги в нужном порядке. – Ты просто… свинодой!
-А ты красивая, когда злишься, - мягко улыбнулся Артур, разглядывая, без всякого стеснения Моргану. Та чуть не захлебнулась возмущением, но промолчала и даже не взглянула на него. Артур же продолжил: - такая яростная, такая живая.
-Как же ты меня раздражаешь! – в сердцах не выдержала Моргана и закрыла лицо руками, - ну вот что тебе неспокойно? У тебя есть жена! Молодая, здоровая. Она родит тебе сына, дочь – да кого захочешь. У тебя, свинодой поганый, есть королевство, есть трон, есть советники, армии. Что же ты ходишь-то ко мне, как привязанный? Что ты лезешь ко мне? Что ты…
-Тянет, - хрипло отозвался Артур, и Моргана мрачно отняла руки от лица и нехорошая усмешка – очень горькая и не предвещающая ничего хорошего скользнула по ее чертам.
-Не могу видеть тебя, - продолжил Артур, внезапно севший голосом, - не видеть тебя тоже не могу.
-А что ты вообще можешь-то? – тоненько пропела Моргана и ее ухмылка стала еще шире и еще зловещее.
-Моргана? – прежде, чем Артур успел было открыть рот, чтобы ответить ей истинно, достойно, как подобает королю, в дверь снова постучались, и на пороге возник Уриен. Он с полувзгляда оценил ситуацию, и своим же взглядом выразил свое отношение к Артуру, прямо демонстрируя, что все еще считает Моргану своей женщиной, и что не отдаст ее королю.
-Да чтоб вас…- у Морганы даже сил ругаться не осталось, - что у тебя, Уриен?
-Письмо, - Уриен протянул ей конверт, но нарочно задержал свою ладонь на ее ладони, чтобы Артур заметил, и чтобы Моргана почувствовала его защиту. Странное дело, Моргана, точно знающая, что Уриен не решает в этом замке ничего, вдруг почувствовала себя спокойнее. Почему-то она только сейчас заметила, что руки Уриена не дрожат, что ладонь у него широкая и теплая, надежная…
-Спасибо, - Моргана мягко приняла письмо из его руки и одарила графа теплым взглядом, от которого у него дрогнуло сердце.
-Граф, а вы когда вернетесь к себе? – напрямую спросил Артур, не разделявший дружелюбия своей сводной сестры.
-Вы отставляете меня? – спокойно поинтересовался Уриен, переводя взгляд на короля, которого лично он не считал своим королем.
-Вы загостились, - не стал скрываться Артур, - мне не нравится то влияние, какое вы оказываете…при дворе.
-Граф Уриен, - неожиданно позвала Моргана, пробежавшая глазами письмо, - если вас не затруднит, конечно, могу я обратиться к вам за помощью? Не побудете ли вы немного моим личным гонцом? У меня есть письмо для герцога Кармелида.
-О котором я, очевидно, ничего не знаю? – обозлился Артур. – Я король, сестра!
-Твоя жена настаивает, и я тоже, чтобы Кармелид вернулся ко двору. Пойдешь против жены и матери…ой, да он знает! – своего ребенка?
Артур сдался. Он с ненавистью взглянул на Уриена и промолвил:
-Ваше счастье, граф, что вы прячетесь за спиною у моей сестры.
-Одно ваше слово, Артур, и я сражусь с вами лицом к лицу, - пообещал Уриен.
-Еще одно слово и я вас обоих обращу хорьками! – Моргана мрачно упала в кресло. – Идите уже…оба!
***
Лея лежала, стараясь не дышать. Она боялась спугнуть то сладкое видение, недоступное ей, непонятное, но желанное, которое приходило каждый вечер, за исключением тех вечеров, когда к королеве приходил король, что было нечасто.
Это видение было кормилицей Гвиневры – Агатой, которая приходила уже после того, как королева, нарезвившись или наплакавшись (что было чаще), начитавшись и наболтавшись с Леей, ложилась в постель, заботливо приготовленная ко сну служанками. Лея ложилась с нею рядом, если не было Артура. Раньше она ночевала в своей маленькой комнатке, что примыкала к покоям королевы и должна была быть готова вскочить на каждый ее вскрик, но король не баловал свою жену визитами, а спать в одиночестве на огромной постели Гвиневра боялась (она была так юна в своем страхе!) – ощущала себя брошенной и ненужной. Однажды она попросила Лею прилечь с нею, и Лея примостилась у нее в ногах, рассчитывая, сколько ей удастся пролежать прежде, чем придется перевернуться, но Гвиневра возразила:
-На подушки ложись, Лея!
-Я служанка…- возразила Лея, стараясь не смотреть на королеву, перед которой у нее строился целый фронт вины. – Служанка спит в ногах у госпожи.
