– Врёшь ты, Герка, и даже не краснеешь! Ну смотри мне, если это хоть как-то отразится на твоей успеваемости или сессии, я за тебя не вступлюсь! Будешь сам расхлёбывать, уже не маленький.
– Да что может повлиять на мою учёбу? – искренне недоумевал юноша, глядя на тётушку. – Хоть убей, не пойму!
– А ты потом поймёшь! – обиженно отрезала Катерина и отвернулась. – Главное, чтоб поздно не было. И вообще… Раньше ты мне всегда всё рассказывал, даже тогда, когда я не просила. Прибегал ко мне с любой радостью и болью. – Она тихонько передразнила его: – А сейчас: «мужские секреты»! Я уже ревную…
– Было бы к кому, тётушка… – с улыбкой сказал Герман и приобнял её за плечи. – Ты же знаешь, что всё осталось по-прежнему. И ты для меня навсегда единственная и любимая тётя! У меня же нет такой другой. И не будет! Просто вы обе привыкли видеть меня иным: домашним и тихим пай-мальчиком, понурым и задумчивым… Но сейчас-то всё изменилось!
– Угу, за пару месяцев так не меняются… – проговорила тётка и серьёзно взглянула на юношу. – Так меняют только чувства. Поверь моему опыту.
После слов тётушки Герман и сам задумался: неужели он и вправду поменялся? Да так, что это сразу заметила проницательная тётя. Он несколько мгновений растерянно смотрел в её настороженные глаза и, вздохнув, отвернулся со словами:
– Я просто вышел к людям, вот и всё. Сколько можно играть в загнанного зверька? Окружение тоже оставляет свой отпечаток…
Из кухни послышался возглас Софьи:
– Герман, подойди ко мне! Тебе какие пирожки с собой упаковать? А то Катя уже себе с вишней отложила…
– Подожди, мне тебе нужно кое-что сказать... – Катерина остановила племянника за руку, и тот вернулся на место, крикнув матушке, что скоро подойдёт.
– Я спросить тебя хотела… Ты ездил по тому адресу, который я тебе дала?
– Да, ездил. Но я застал только сестру Котовой, которая сказала, что Ирина там больше не живёт. Уехала, кажется, с мужем куда-то…
– Послушай, наведайся ещё разок по этому адресу. Только сделай это не с утра, а вечерком… Когда все домашние будут дома.
– Но зачем? Я же не найду там нужного человека.
– А ты сделай, как я говорю. Порой не с первого раза нужная дверка открывается. Да и у её сестры ты, видимо, должного доверия не вызвал.
– Ты какими-то загадками говоришь… – произнёс Герман и непонимающе посмотрел на тётку, но та лишь повторила свои слова и уверенно кивнула. Когда Софья позвала сына во второй раз, Катерина приподнялась с кровати.
– Ты только мне потом расскажи, как встреча прошла, хорошо?
Герман послушно кивнул и задумался. В его голове сразу зароилось множество мыслей и сомнений, а Катерина поспешила его успокоить:
– И привет передавай своему светлячку! Когда смелости наберёшься – познакомишь!
Герман по инерции кивнул, но затем в недоумении спросил:
– Погоди, какому ещё светлячку?
Но Катерина уже скрылась за дверью, как лисица, взмахнувшая пушистым хвостом.
Возвращения Любаши в студенческий строй ждал не только Герман, который ответственно исполнял роль старосты и хранителя журнала посещений, но и все остальные ребята. Её появление на занятиях вызвало бурную радость у женской половины группы, любопытство у мужской и беспокойство у Германа. Юноша сразу заметил, как девушка потухла и осунулась, хотя на её веснушчатом лице по-прежнему блуждала улыбка. Он хорошо помнил рассказ Лёни о том, как она пропала из салона автобуса, а потом он нашёл растерянную Любу на остановке. И она совсем не помнила, как оказалась там. Герману неистово хотелось задать ей множество вопросов, поинтересоваться самочувствием и просто поболтать, но Любашу обступили со всех сторон возбуждённые шумные одногруппники. Он решил подождать подходящего момента, хотя любопытство одолевало и его самого. Гера успел лишь отдать ей журнал перед занятием и поймал её благодарную улыбку, подмигнув в ответ.
В буфете института ему-таки повезло: Любаша подкралась к нему сама, пока он стоял у столика и бубнил себе под нос лекцию по истории.
– Я не успела с тобой поздороваться толком! – с улыбкой проговорила она. – Можно, я к тебе свой кисель поставлю?
Юноша с радостью подвинул учебники и тарелку с недоеденным бутербродом.
– Как твоё здоровье? Мы так за тебя переживали! – затараторил Герман.
– Да, особенно Лёня, – с грустной улыбкой ответила Люба, и Гера замешкался. Он не знал, что сказать, дабы не выдать товарища и не обидеть Любашу. Но она решила продолжить:
– У меня было много времени, чтобы подумать. Обо всём. На самом деле всё так глупо вышло, несуразно… Он пришёл ко мне тогда с душой нараспашку, а я… Не смогла ему ответить взаимностью. Ты никому из наших не говорил, что он ко мне приходил?
– Нет, конечно! Зачем мне это?
– Вот и хорошо. Незачем кому-то знать об этом. И ему спокойнее будет. Ты скажи мне лучше, как он там? Сильно на меня дуется?
– Нет, вовсе нет, – замотал головой Герман. – Лёнька не может дуться на кого-то дольше часа. Он добрый малый, ты же знаешь.
Люба задумалась. «Только Васю он теперь на дух не переносит…» – пронеслось у Германа в голове.
– Ты расскажи про себя! Как ты себя чувствуешь, как твоё здоровье? – поспешил сменить тему разговора юноша.
– Да что мне будет от обычной простуды? – отпивая кисель, отмахнулась Люба. – Сейчас лишь лёгкая слабость осталась, и горло немного першит. Только дома никто не понимает, где я умудрилась простыть… Но чувствую я себя уже гораздо лучше и готова к учебному бою!
– Вот, теперь я узнаю прежнюю Любу! – с улыбкой произнёс Герман, и оба рассмеялись. Ребята ещё немного поговорили о том, что Люба успела пропустить за время отсутствия, о планах на первый выпуск студенческой газеты и о том, как Герману не пришлась по душе роль старосты.
– Всё-таки не моё это: решать столько организационных вопросов, руководить такой разношёрстной группой, да ещё и за посещаемостью следить! – жаловался он смеющейся Любаше. – По правде говоря, меня одни девчонки и слушались, а парни всерьёз до сих пор не воспринимают. Да и я громко даже говорить не умею! Хоть с рупором за ними бегай… Они по несколько раз меня всё переспрашивали. То ли так шутили надо мной, то ли у меня на самом деле голос ещё не прорезался, не знаю. Мне журнал только и удавалось с собой таскать, и то пару раз его в общежитии забывал.
– Ну, я им задам жару! Ты же, получается, был моим заместителем! А они над тобой подшучивать удумали… Этим мальчишкам надо такую трёпку устроить, совсем распоясались, пока меня не было.
– Только не сильно их ругай, иначе сразу поймут, что это я наябедничал! – прошептал Герман и засмеялся.
– Я тебя в обиду не дам! – смело заявила Люба и оглянулась на шумных одногруппников, толпящихся у витрины с едой. – С мужиками только так! – погрозила она им кулачком и повернулась к Герману: – Иначе на шею сядут.
– Нам повезло с тобой: с такой старостой мы далеко пойдём, – гордо констатировал Герман и поднял стакан с чаем. – Хочу произнести тост!
Люба схватила свой кисель и выжидающе посмотрела на Германа, который на секунду задумался и твёрдо сказал:
– За твою доброту, усердие, смелость и… здоровье! Не болей никогда, иначе мне придётся носиться с этими разгильдяями!
Любаша засмеялась, и они аккуратно чокнулись. Отпив из своего стакана, она обернулась и поперхнулась.
– Лёня здесь… – вполголоса произнесла она, изменившись в лице.
– И что, это же студенческий буфет.
– Давай уйдём? Мне стыдно…
Герман схватил учебники со столика и поспешил за удаляющейся Любой. Юноша встретился глазами с Лёней, который было подорвался за девушкой, но Герман жестом его остановил.
– Подожди, ты куда? Ты что, его боишься? – Герман догнал Любашу, и они быстрым шагом двинулись по шумному коридору.
– Нет! Я просто не готова… Я обидела его.
– С чего ты взяла, что обидела его? Чем?
– А он тебе разве не рассказывал, что произошло в то утро?
– Рассказывал, но он не в обиде на тебя! Это я точно знаю!
Она резко остановилась на лестнице между этажами и прильнула к подоконнику, тяжело дыша. Герман отложил учебники и с волнением посмотрел на девушку.
– Послушай, вы мне оба небезразличны. И он, и ты. Я согласен, что всё вышло очень глупо! Ты не была готова к такому серьёзному разговору, а он, дурак, попёр на тебя. Но он очень искренний человек, он по-другому не умеет…
– А я тоже по-другому не умею, – быстро ответила девушка. – Я не смогу ответить ему тем же… Я… просто… – вдруг Люба закашлялась, и её лицо покраснело. Герман поспешил открыть окно, и через минуту внезапный приступ кашля начал стихать.
– Я просто… хочу дружить. И всё, – хрипло выдохнула она. – Но ему от этой дружбы будет только больно.
– Вам надо поговорить. Ещё раз. Но я не настаиваю…
– Не сейчас… – сказала она и присела на подоконник. Герман понимающе кивнул и посмотрел в окно. В его голове крутился ещё один вопрос, который мучил его всё это время.
– Любаш, если хочешь, не отвечай… – осторожно начал он, подбирая слова. – Лёня мне рассказал не только о вашей встрече, но и ещё кое о чём. – Он замолк, с тревогой всматриваясь в её лицо. Она лишь молча кивнула, прося его продолжать. – Так вот… Перед тем, как ты заболела, с тобой произошло странное… На остановке. Точнее, в автобусе. Ты не помнишь… что это было?
Люба молча замотала головой, отворачиваясь к окну, и Герман, закрыв глаза, произнёс:
– Вот я идиот! Я не должен был о таком спрашивать тебя… Тем более сейчас, когда ты…
– Нет, я бы с радостью с тобой поделилась, Герман, – глухо отозвалась она, поправляя косички на груди. – Я просто не помню. Это самое страшное… Ведь со мной такого не случалось раньше. Хотя, знаешь, это похоже на то, когда теряешь сознание и приходишь в себя в незнакомом месте. Я в детстве теряла сознание пару раз… Но это как погружение в сон. Стремительное и глубокое. Ты чувствуешь, как обмякает тело и веки тяжелеют… А тут совсем по-другому. Я еду в автобусе, плавно покачиваюсь на сиденье, за окном мелькает город, Лёня где-то рядом – и… секунда, я хлопаю глазами и оказываюсь на остановке. Только состояние такое дурацкое… Как пьяный, заторможенный какой-то.
– А ты не помнишь, кто был с тобой на остановке? Может быть, кто-то с тобой говорил?
– Я помню только женщину… Но я не смотрела на неё, голова была опущена. Она совала в руки мне носовой платок, но он упал мне под ноги. А ещё от неё так вкусно пахло… Но это были не духи, а что-то… яблочное. Как варенье или выпечка какая-то…
«Яблочное…»
– А что она тебе говорила, не помнишь?
– М-м-м… – Люба силилась вспомнить, щуря глаза. – Она называла меня «деточкой», причитала о чём-то, хватала меня за руку. Как будто пыталась меня растормошить. А потом… резко исчезла. И Лёня ко мне подбежал. Это всё, что я помню! Было так не по себе…
– Представляю, что ты чувствовала в тот момент… Это как провал в памяти, получается, – проговорил Герман и сел на подоконник рядом с Любой.
– Да, именно. Вот только раньше у меня такого не было никогда. Если это снова повторится, то…
– Не повторится! – вдруг сказал Герман, как отрезал. – Я уверен, что всё позади.
– А ну брысь с подоконника! Только протёрла… – услышали они недовольный дребезжащий голос откуда-то снизу. По лестнице тяжело поднималась пожилая женщина с ведром и шваброй. Люба быстро соскочила вниз, поправляя платье и извиняясь.
– Решили школьные времена вспомнить! – с улыбкой проговорила она. – Когда все перемены просиживали на подоконниках!
– Это вам, милочка, не сельская школа, а институт! Посерьёзней… надо быть, – буркнула в ответ строгая уборщица и плюхнула полное ведро на пол, устало разгибая спину. Ребята еле успели отскочить в сторону от брызг грязной воды.
– А чего это сразу – сельской? Я в местной школе училась вообще-то… – начала было Люба, но Герман дёрнул её за собой наверх. Женщина лишь отмахнулась от девушки, сердито захлопнув открытое окошко.
Леонид не мог дождаться момента, когда Герман появится в дверях института. Как выжидающий зверь, наворачивая круги вокруг институтской черёмухи, он дымил уже не первой папиросой, поглядывая туда, откуда гурьбой выскакивали на улицу оголтелые ребята. Когда Лёня столкнулся взглядом с Лошагиным, шедшим в окружении своих товарищей, он выкинул недокуренную папиросу и со злостью втоптал её в землю, не сводя прищуренных глаз с Василия. Тот лишь окинул Лёню равнодушным взглядом и, задрав голову, гордо прошёл мимо. Леонид ещё долго смотрел ему вслед, почти не моргая, будто провожая свою добычу. Когда Герман подошёл к нему со спины, тот чуть вздрогнул.
– Меня ждёшь? Или Любу?
– Тебя, – сухо ответил он и прокашлялся. – Люба меня не особо желает видеть. Судя по её поведению в буфете. Что там стряслось вообще?
– Пойдём в общежитие, по дороге расскажу, – ответил Герман, и они двинулись в путь. В это время Люба наблюдала за ними из окон первого этажа. Она ждала, когда Гера уведёт Лёню за собой.
– Я сам знаю, что дел наворотил… – серьёзно начал Леонид, глядя под ноги. – Но она теперь что, вечно меня шугаться будет?
– Она тебя не боится, Лёнь. Ей просто неловко за то, что случилось между вами.
– А в чём неловкость заключается, не пойму? Я пришёл к ней, всё сказал как на духу, и мне ни за что не стыдно. Одногруппника её чуть не поколотил прямо перед её крыльцом – вот это зря… Показал, как говорится, свой горячий нрав.
– Ладно, скажу, как есть… – выдохнул Герман и остановился. – Люба не была готова к твоему признанию, да и ты вообще не должен был тогда к ней являться…
– Вот оно как, значит… – Лёня нервно дёрнул плечами и запустил руку в свои пшеничные вихры. – Так это ты меня надоумил: иди к ней, мол, поговори с ней!
– Лёнь, а откуда я мог знать, что ты ей в любви начнёшь признаваться? Я к тебе в голову не залезу. Я думал, ты ей лекции передашь, вы мило побеседуете, улыбнётесь друг другу и ты спокойно уйдёшь…
– Это ваш Лошагин пришёл к ней мило беседовать и лыбу давить. Да и вообще, я когда его увидел… Эх! – Лёня с горечью махнул рукой.
– Ревность разум и затмила, да?
Лёня молча сел на лавочку и опустил голову, сжимая увесистые кулаки. Герман с жалостью посмотрел на него и присел рядом. Они молчали около минуты, после чего Гера вкрадчиво заговорил:
– Я могу её понять, Лёнь. И тебя тоже, ты не думай. Просто… Рано ты. О чувствах завёл речь. Считай, ты на неё тогда ушат ледяной воды выкатил. А ты уверен, что это не просто симпатия? Влюблённость? Увлечённость? А именно любовь…
– Нет, не поймёшь ты меня, журавль. Куда уж тебе до меня, до неотёсанной деревенщины. – Лёня поднялся и быстрым уверенным шагом двинулся прочь.
– Ну зачем ты так, Лёнь? – крикнул ему вслед Гера, поднимаясь со скамейки. Но тот лишь отмахнулся. Юноша не стал его преследовать, он интуитивно понял, что никакие слова не смогут утешить товарища. Гера решил вернуться к институту. Ему оставалось решить ещё один важный вопрос.
В домашнем кабинете профессора мирно потрескивали берёзовые поленья. Россыпь золотых угольков под ними переливалась ярким жаром, а огонь медленно пожирал ароматные древесные угощения, облизывая их своим пламенным языком.
Чехов приютился напротив зева камина в любимом кресле, вытянув ноги в шерстяных носках на маленькую тахту. По обыкновению треск горящих дров убаюкивал его, выжигая все мысли из седеющей головы.
– Да что может повлиять на мою учёбу? – искренне недоумевал юноша, глядя на тётушку. – Хоть убей, не пойму!
– А ты потом поймёшь! – обиженно отрезала Катерина и отвернулась. – Главное, чтоб поздно не было. И вообще… Раньше ты мне всегда всё рассказывал, даже тогда, когда я не просила. Прибегал ко мне с любой радостью и болью. – Она тихонько передразнила его: – А сейчас: «мужские секреты»! Я уже ревную…
– Было бы к кому, тётушка… – с улыбкой сказал Герман и приобнял её за плечи. – Ты же знаешь, что всё осталось по-прежнему. И ты для меня навсегда единственная и любимая тётя! У меня же нет такой другой. И не будет! Просто вы обе привыкли видеть меня иным: домашним и тихим пай-мальчиком, понурым и задумчивым… Но сейчас-то всё изменилось!
– Угу, за пару месяцев так не меняются… – проговорила тётка и серьёзно взглянула на юношу. – Так меняют только чувства. Поверь моему опыту.
После слов тётушки Герман и сам задумался: неужели он и вправду поменялся? Да так, что это сразу заметила проницательная тётя. Он несколько мгновений растерянно смотрел в её настороженные глаза и, вздохнув, отвернулся со словами:
– Я просто вышел к людям, вот и всё. Сколько можно играть в загнанного зверька? Окружение тоже оставляет свой отпечаток…
Из кухни послышался возглас Софьи:
– Герман, подойди ко мне! Тебе какие пирожки с собой упаковать? А то Катя уже себе с вишней отложила…
– Подожди, мне тебе нужно кое-что сказать... – Катерина остановила племянника за руку, и тот вернулся на место, крикнув матушке, что скоро подойдёт.
– Я спросить тебя хотела… Ты ездил по тому адресу, который я тебе дала?
– Да, ездил. Но я застал только сестру Котовой, которая сказала, что Ирина там больше не живёт. Уехала, кажется, с мужем куда-то…
– Послушай, наведайся ещё разок по этому адресу. Только сделай это не с утра, а вечерком… Когда все домашние будут дома.
– Но зачем? Я же не найду там нужного человека.
– А ты сделай, как я говорю. Порой не с первого раза нужная дверка открывается. Да и у её сестры ты, видимо, должного доверия не вызвал.
– Ты какими-то загадками говоришь… – произнёс Герман и непонимающе посмотрел на тётку, но та лишь повторила свои слова и уверенно кивнула. Когда Софья позвала сына во второй раз, Катерина приподнялась с кровати.
– Ты только мне потом расскажи, как встреча прошла, хорошо?
Герман послушно кивнул и задумался. В его голове сразу зароилось множество мыслей и сомнений, а Катерина поспешила его успокоить:
– И привет передавай своему светлячку! Когда смелости наберёшься – познакомишь!
Герман по инерции кивнул, но затем в недоумении спросил:
– Погоди, какому ещё светлячку?
Но Катерина уже скрылась за дверью, как лисица, взмахнувшая пушистым хвостом.
***
Возвращения Любаши в студенческий строй ждал не только Герман, который ответственно исполнял роль старосты и хранителя журнала посещений, но и все остальные ребята. Её появление на занятиях вызвало бурную радость у женской половины группы, любопытство у мужской и беспокойство у Германа. Юноша сразу заметил, как девушка потухла и осунулась, хотя на её веснушчатом лице по-прежнему блуждала улыбка. Он хорошо помнил рассказ Лёни о том, как она пропала из салона автобуса, а потом он нашёл растерянную Любу на остановке. И она совсем не помнила, как оказалась там. Герману неистово хотелось задать ей множество вопросов, поинтересоваться самочувствием и просто поболтать, но Любашу обступили со всех сторон возбуждённые шумные одногруппники. Он решил подождать подходящего момента, хотя любопытство одолевало и его самого. Гера успел лишь отдать ей журнал перед занятием и поймал её благодарную улыбку, подмигнув в ответ.
В буфете института ему-таки повезло: Любаша подкралась к нему сама, пока он стоял у столика и бубнил себе под нос лекцию по истории.
– Я не успела с тобой поздороваться толком! – с улыбкой проговорила она. – Можно, я к тебе свой кисель поставлю?
Юноша с радостью подвинул учебники и тарелку с недоеденным бутербродом.
– Как твоё здоровье? Мы так за тебя переживали! – затараторил Герман.
– Да, особенно Лёня, – с грустной улыбкой ответила Люба, и Гера замешкался. Он не знал, что сказать, дабы не выдать товарища и не обидеть Любашу. Но она решила продолжить:
– У меня было много времени, чтобы подумать. Обо всём. На самом деле всё так глупо вышло, несуразно… Он пришёл ко мне тогда с душой нараспашку, а я… Не смогла ему ответить взаимностью. Ты никому из наших не говорил, что он ко мне приходил?
– Нет, конечно! Зачем мне это?
– Вот и хорошо. Незачем кому-то знать об этом. И ему спокойнее будет. Ты скажи мне лучше, как он там? Сильно на меня дуется?
– Нет, вовсе нет, – замотал головой Герман. – Лёнька не может дуться на кого-то дольше часа. Он добрый малый, ты же знаешь.
Люба задумалась. «Только Васю он теперь на дух не переносит…» – пронеслось у Германа в голове.
– Ты расскажи про себя! Как ты себя чувствуешь, как твоё здоровье? – поспешил сменить тему разговора юноша.
– Да что мне будет от обычной простуды? – отпивая кисель, отмахнулась Люба. – Сейчас лишь лёгкая слабость осталась, и горло немного першит. Только дома никто не понимает, где я умудрилась простыть… Но чувствую я себя уже гораздо лучше и готова к учебному бою!
– Вот, теперь я узнаю прежнюю Любу! – с улыбкой произнёс Герман, и оба рассмеялись. Ребята ещё немного поговорили о том, что Люба успела пропустить за время отсутствия, о планах на первый выпуск студенческой газеты и о том, как Герману не пришлась по душе роль старосты.
– Всё-таки не моё это: решать столько организационных вопросов, руководить такой разношёрстной группой, да ещё и за посещаемостью следить! – жаловался он смеющейся Любаше. – По правде говоря, меня одни девчонки и слушались, а парни всерьёз до сих пор не воспринимают. Да и я громко даже говорить не умею! Хоть с рупором за ними бегай… Они по несколько раз меня всё переспрашивали. То ли так шутили надо мной, то ли у меня на самом деле голос ещё не прорезался, не знаю. Мне журнал только и удавалось с собой таскать, и то пару раз его в общежитии забывал.
– Ну, я им задам жару! Ты же, получается, был моим заместителем! А они над тобой подшучивать удумали… Этим мальчишкам надо такую трёпку устроить, совсем распоясались, пока меня не было.
– Только не сильно их ругай, иначе сразу поймут, что это я наябедничал! – прошептал Герман и засмеялся.
– Я тебя в обиду не дам! – смело заявила Люба и оглянулась на шумных одногруппников, толпящихся у витрины с едой. – С мужиками только так! – погрозила она им кулачком и повернулась к Герману: – Иначе на шею сядут.
– Нам повезло с тобой: с такой старостой мы далеко пойдём, – гордо констатировал Герман и поднял стакан с чаем. – Хочу произнести тост!
Люба схватила свой кисель и выжидающе посмотрела на Германа, который на секунду задумался и твёрдо сказал:
– За твою доброту, усердие, смелость и… здоровье! Не болей никогда, иначе мне придётся носиться с этими разгильдяями!
Любаша засмеялась, и они аккуратно чокнулись. Отпив из своего стакана, она обернулась и поперхнулась.
– Лёня здесь… – вполголоса произнесла она, изменившись в лице.
– И что, это же студенческий буфет.
– Давай уйдём? Мне стыдно…
Герман схватил учебники со столика и поспешил за удаляющейся Любой. Юноша встретился глазами с Лёней, который было подорвался за девушкой, но Герман жестом его остановил.
– Подожди, ты куда? Ты что, его боишься? – Герман догнал Любашу, и они быстрым шагом двинулись по шумному коридору.
– Нет! Я просто не готова… Я обидела его.
– С чего ты взяла, что обидела его? Чем?
– А он тебе разве не рассказывал, что произошло в то утро?
– Рассказывал, но он не в обиде на тебя! Это я точно знаю!
Она резко остановилась на лестнице между этажами и прильнула к подоконнику, тяжело дыша. Герман отложил учебники и с волнением посмотрел на девушку.
– Послушай, вы мне оба небезразличны. И он, и ты. Я согласен, что всё вышло очень глупо! Ты не была готова к такому серьёзному разговору, а он, дурак, попёр на тебя. Но он очень искренний человек, он по-другому не умеет…
– А я тоже по-другому не умею, – быстро ответила девушка. – Я не смогу ответить ему тем же… Я… просто… – вдруг Люба закашлялась, и её лицо покраснело. Герман поспешил открыть окно, и через минуту внезапный приступ кашля начал стихать.
– Я просто… хочу дружить. И всё, – хрипло выдохнула она. – Но ему от этой дружбы будет только больно.
– Вам надо поговорить. Ещё раз. Но я не настаиваю…
– Не сейчас… – сказала она и присела на подоконник. Герман понимающе кивнул и посмотрел в окно. В его голове крутился ещё один вопрос, который мучил его всё это время.
– Любаш, если хочешь, не отвечай… – осторожно начал он, подбирая слова. – Лёня мне рассказал не только о вашей встрече, но и ещё кое о чём. – Он замолк, с тревогой всматриваясь в её лицо. Она лишь молча кивнула, прося его продолжать. – Так вот… Перед тем, как ты заболела, с тобой произошло странное… На остановке. Точнее, в автобусе. Ты не помнишь… что это было?
Люба молча замотала головой, отворачиваясь к окну, и Герман, закрыв глаза, произнёс:
– Вот я идиот! Я не должен был о таком спрашивать тебя… Тем более сейчас, когда ты…
– Нет, я бы с радостью с тобой поделилась, Герман, – глухо отозвалась она, поправляя косички на груди. – Я просто не помню. Это самое страшное… Ведь со мной такого не случалось раньше. Хотя, знаешь, это похоже на то, когда теряешь сознание и приходишь в себя в незнакомом месте. Я в детстве теряла сознание пару раз… Но это как погружение в сон. Стремительное и глубокое. Ты чувствуешь, как обмякает тело и веки тяжелеют… А тут совсем по-другому. Я еду в автобусе, плавно покачиваюсь на сиденье, за окном мелькает город, Лёня где-то рядом – и… секунда, я хлопаю глазами и оказываюсь на остановке. Только состояние такое дурацкое… Как пьяный, заторможенный какой-то.
– А ты не помнишь, кто был с тобой на остановке? Может быть, кто-то с тобой говорил?
– Я помню только женщину… Но я не смотрела на неё, голова была опущена. Она совала в руки мне носовой платок, но он упал мне под ноги. А ещё от неё так вкусно пахло… Но это были не духи, а что-то… яблочное. Как варенье или выпечка какая-то…
«Яблочное…»
– А что она тебе говорила, не помнишь?
– М-м-м… – Люба силилась вспомнить, щуря глаза. – Она называла меня «деточкой», причитала о чём-то, хватала меня за руку. Как будто пыталась меня растормошить. А потом… резко исчезла. И Лёня ко мне подбежал. Это всё, что я помню! Было так не по себе…
– Представляю, что ты чувствовала в тот момент… Это как провал в памяти, получается, – проговорил Герман и сел на подоконник рядом с Любой.
– Да, именно. Вот только раньше у меня такого не было никогда. Если это снова повторится, то…
– Не повторится! – вдруг сказал Герман, как отрезал. – Я уверен, что всё позади.
– А ну брысь с подоконника! Только протёрла… – услышали они недовольный дребезжащий голос откуда-то снизу. По лестнице тяжело поднималась пожилая женщина с ведром и шваброй. Люба быстро соскочила вниз, поправляя платье и извиняясь.
– Решили школьные времена вспомнить! – с улыбкой проговорила она. – Когда все перемены просиживали на подоконниках!
– Это вам, милочка, не сельская школа, а институт! Посерьёзней… надо быть, – буркнула в ответ строгая уборщица и плюхнула полное ведро на пол, устало разгибая спину. Ребята еле успели отскочить в сторону от брызг грязной воды.
– А чего это сразу – сельской? Я в местной школе училась вообще-то… – начала было Люба, но Герман дёрнул её за собой наверх. Женщина лишь отмахнулась от девушки, сердито захлопнув открытое окошко.
***
Леонид не мог дождаться момента, когда Герман появится в дверях института. Как выжидающий зверь, наворачивая круги вокруг институтской черёмухи, он дымил уже не первой папиросой, поглядывая туда, откуда гурьбой выскакивали на улицу оголтелые ребята. Когда Лёня столкнулся взглядом с Лошагиным, шедшим в окружении своих товарищей, он выкинул недокуренную папиросу и со злостью втоптал её в землю, не сводя прищуренных глаз с Василия. Тот лишь окинул Лёню равнодушным взглядом и, задрав голову, гордо прошёл мимо. Леонид ещё долго смотрел ему вслед, почти не моргая, будто провожая свою добычу. Когда Герман подошёл к нему со спины, тот чуть вздрогнул.
– Меня ждёшь? Или Любу?
– Тебя, – сухо ответил он и прокашлялся. – Люба меня не особо желает видеть. Судя по её поведению в буфете. Что там стряслось вообще?
– Пойдём в общежитие, по дороге расскажу, – ответил Герман, и они двинулись в путь. В это время Люба наблюдала за ними из окон первого этажа. Она ждала, когда Гера уведёт Лёню за собой.
– Я сам знаю, что дел наворотил… – серьёзно начал Леонид, глядя под ноги. – Но она теперь что, вечно меня шугаться будет?
– Она тебя не боится, Лёнь. Ей просто неловко за то, что случилось между вами.
– А в чём неловкость заключается, не пойму? Я пришёл к ней, всё сказал как на духу, и мне ни за что не стыдно. Одногруппника её чуть не поколотил прямо перед её крыльцом – вот это зря… Показал, как говорится, свой горячий нрав.
– Ладно, скажу, как есть… – выдохнул Герман и остановился. – Люба не была готова к твоему признанию, да и ты вообще не должен был тогда к ней являться…
– Вот оно как, значит… – Лёня нервно дёрнул плечами и запустил руку в свои пшеничные вихры. – Так это ты меня надоумил: иди к ней, мол, поговори с ней!
– Лёнь, а откуда я мог знать, что ты ей в любви начнёшь признаваться? Я к тебе в голову не залезу. Я думал, ты ей лекции передашь, вы мило побеседуете, улыбнётесь друг другу и ты спокойно уйдёшь…
– Это ваш Лошагин пришёл к ней мило беседовать и лыбу давить. Да и вообще, я когда его увидел… Эх! – Лёня с горечью махнул рукой.
– Ревность разум и затмила, да?
Лёня молча сел на лавочку и опустил голову, сжимая увесистые кулаки. Герман с жалостью посмотрел на него и присел рядом. Они молчали около минуты, после чего Гера вкрадчиво заговорил:
– Я могу её понять, Лёнь. И тебя тоже, ты не думай. Просто… Рано ты. О чувствах завёл речь. Считай, ты на неё тогда ушат ледяной воды выкатил. А ты уверен, что это не просто симпатия? Влюблённость? Увлечённость? А именно любовь…
– Нет, не поймёшь ты меня, журавль. Куда уж тебе до меня, до неотёсанной деревенщины. – Лёня поднялся и быстрым уверенным шагом двинулся прочь.
– Ну зачем ты так, Лёнь? – крикнул ему вслед Гера, поднимаясь со скамейки. Но тот лишь отмахнулся. Юноша не стал его преследовать, он интуитивно понял, что никакие слова не смогут утешить товарища. Гера решил вернуться к институту. Ему оставалось решить ещё один важный вопрос.
***
В домашнем кабинете профессора мирно потрескивали берёзовые поленья. Россыпь золотых угольков под ними переливалась ярким жаром, а огонь медленно пожирал ароматные древесные угощения, облизывая их своим пламенным языком.
Чехов приютился напротив зева камина в любимом кресле, вытянув ноги в шерстяных носках на маленькую тахту. По обыкновению треск горящих дров убаюкивал его, выжигая все мысли из седеющей головы.
