Но на сей раз мужчина был полон тягостных дум. Его немигающий взор тонул в танцующем пламени огня, а в правой ладони покоился бородатый подбородок. Рядом на своей лежанке мирно посапывал Борька, убаюканный ароматным древесным теплом, лишь изредка подёргивая своими длинными и мощными лапами. Чай с бергамотом на журнальном столике уже успел остыть, а песочный пирог с абрикосовым вареньем потерял былую мягкость. Если бы не вздымающийся живот профессора, то со стороны он казался бы застывшей восковой фигурой, настолько он был недвижим, спокоен и непоколебим.
Мария Григорьевна тихонько приоткрыла дверь в кабинет, заглянув внутрь. Решив, что её брат дремлет в кресле, она подкралась к письменному столу, чтобы убрать бумаги, и заметила фотографию Анны, вынутую из рамки. Она взяла её в руки, а в следующую секунду вздрогнула от низкого голоса профессора:
– Я сам её уберу в рамку, не трогай.
– Осподи, напугал! – сердито проронила женщина, но отложила фотокарточку в сторону. – Давно, однако, ты её не доставал…
– Я сам себя дурачу, Маша. Всё думаю: взгляну на неё и мне полегчает, отпустят тяжёлые воспоминания, упадёт якорь с души. Ан нет! Пуще прежнего берёт за грудки, аж внутри всё давит, как мраморной плитой…
– Эх, Платон, а тебе никогда не полегчает, – с грустью проговорила Мария. – Видимо, это твой крест, который придётся нести до конца.
– Даже тогда, когда я её найду? – повернулся к сестре Чехов, и в его мутных глазах мелькнула надежда.
– Думаешь, когда её отыщешь, сможешь избавиться от чувства вины? Или от угрызений совести?
– Ай, да не знаю я… – профессор снова повернулся к камину. – Совесть, вина! Да кому они нужны? Они ещё никого не спасали. И не возвращали. Только губили. Лишь истинные чувства имеют силу. И прощение.
– Хочешь сказать, что она тебя простит?
– Уже простила, – с уверенностью сказал Чехов и с тоской добавил: – Это я себя до сих пор простить не могу. А это самое страшное. Как у самого себя просить прощения? Когда каждый день совершаешь ошибку.
– Не соверши ошибку сейчас, Платон, – сказала Мария, подойдя к брату со спины. – Когда ты расскажешь Герману всё?
– Скоро. Это не так просто, как ты думаешь.
– В этом я тебя могу понять… – Мария присела в кресло поодаль и задумалась. – Только учти, что мальчик будет не в восторге от того, что ты дуришь голову его тётке. Ты же её не любишь?
– Вот давай не будем сейчас об этом… – Чехов поморщил лоб и отвернулся. – Не хочу на ночь глядя твоих нравоучений.
– Ты уверен, что он согласится тебе помочь после этого? – не унималась Мария Григорьевна. Она заметила, как мужчина тщетно пытается сдержать порыв раздражения.
– Согласится. Куда он денется?! Я для него не просто авторитетная фигура среди преподавателей, я его наставник! А это куда серьёзнее...
– Это ты решил, что ты его наставник, Платон? – с ухмылкой проговорила женщина, вскинув брови.
– На что ты намекаешь? – сердито спросил профессор.
– На то, дорогой братец, что этот мальчик куда сильнее тебя. И ему вряд ли понадобится наставник в твоём лице. Да и знаний у него хоть отбавляй… Единственное, чему ты сможешь его научить, – это азам журналистики.
– Катерина мне сказала, что он рос без отца и рано потерял деда. Откуда у него знания, по-твоему?
– Он слепил себя из того, что было. А это очень ценное качество. Для мужчины в том числе. Да и его дар с ним с самого детства. А у тебя? Забыл, в каком возрасте ты его заполучил?
– Маша, вот скажи мне… – Чехов повернулся к сестре с самодовольным видом. – Почему мне всё время кажется, что ты знаешь больше меня? Я чувствую себя полнейшим идиотом! – в голосе Чехова гремела надвигающаяся гроза.
– Платон, я опускаю тебя с небес на землю. И пытаюсь предвидеть все риски. Мы оба знаем, что ты не заменишь ему деда. Здесь нужно оперировать другим…
– Чем же? – профессор перешёл на крик, чем потревожил спящего Бориса. – Ты же у нас такая мудрая, умная, приземлённая! Уверен, что в твоей светлой головушке уже готов план по захвату целой республики!
– У вас у обоих, несмотря на возраст, статус и социальную разность, должно быть нечто общее, – не обращая внимания на горячую речь брата, начала Мария. – И нет, это не дар. Ваши способности неравносильны. У него они от самой природы, переданы по роду. А твой дар… просто присвоен. Тут что-то другое… Более земное. Оно и свяжет вас. И Герман должен к тебе потянуться… Пускай не как к наставнику, но как к сведущему человеку.
– Угу, ещё скажи, что ты это всё на картишках увидела или в своём хрустальном шаре… – скептически отозвался профессор и нервно укутался в свой изумрудный бархатный халат.
– Нет, у меня появилось такое ощущение после последнего визита Германа в наш дом. А потом это подтвердил и мой сон…
– Ну так не томи! Рассказывай, что было! И во сне, и между вами.
– Я ему тогда на картах смотрела их встречу с какой-то девушкой… Чувствую, не так просто она в его жизни появилась. Непростая особа.
– И что за девушка? Я её знаю?
– Нет, не знаешь. Это точно. Он сам её толком не знал, когда я смотрела его близкое будущее…
– Ну, и что? Чем мне сейчас поможет эта информация? Нас свяжет эта девушка?
– Нет же, Платон! – раздражённо произнесла Мария. – Одна и та же ситуация. Ты же журналист, публицист, в конце концов! Не можешь мыслить образно? Развивать историю и выстраивать сюжет?
– Как можно развить историю и сотворить достойный сюжет из крупиц женского бреда?! – Чехов рывком убрал ноги с тахты и повернулся всем телом к сестре с выражением полного негодования. Мария лишь махнула рукой на профессора и встала, направляясь к столу.
– С тобой бесполезно разговаривать! И как только Анна с тобой жила? Тебе уже прилично за пятьдесят, а ты ведёшь себя, как вечный мальчишка!
– Аня беседовала со мной на понятном для меня языке! – парировал Чехов, подняв указательный палец. – И она не корчила из себя небожительницу, ведающую всё! Ей никогда не нравились тяжеловесные зануды, коих в моём окружении уйма. И вообще, всем моим товарищам и коллегам нравится мой непосредственный характер и чувство юмора. Только тебе одной не угодишь…
– Конечно, ведь твои товарищи и коллеги не жили с тобой с самого детства. Ты же не повзрослел совсем! – с улыбкой ответила женщина и подошла к журнальному столику за чаем, чем вызвала очередную волну раздражения со стороны брата:
– Я не младенец, уберу за собой сам!
Мария лишь обезоружено подняла вверх ладони, отпрянув от столика с лёгким смешком.
– Коли сам, тогда, пожалуй, завтра я возьму себе полноценный выходной! – удаляясь, проговорила она.
Оставшись один на один с молчаливым Борисом, Чехов ещё долго ворчал себе под нос, кутаясь в халат и цедя холодный чай. Только спустя время он поймал себя на мысли, что ведёт себя как несносный старик.
– Эх, Борька, и когда я успел состариться? – тихонько спросил профессор, с печалью глядя в верные собачьи глаза. – Раньше меня никто не умел заткнуть за пояс, даже сам генсек! А что сейчас? Женщины спорят со мной и дома, и на работе, а я даже и слова вставить не могу! Вот ушлые бабы…
Борис подскочил и просеменил по ковру к ладони хозяина, уткнувшись в неё холодным мокрым носом. Чехов лишь благодарно улыбнулся и принялся почёсывать довольную морду пса.
– Надеюсь, Герман меня не разочарует. Ведь я был таким же доверчивым в его годы… – вкрадчиво проговорил профессор, повернувшись к теплу камина. И громкий треск, раздавшийся в ту же секунду в самом сердце кирпичного зева, мужчина воспринял как знак.
– Не холодно ли тебе, девица, не холодно ли, красавица? – заботливо спросил Герман, прижавшись спиной к стройному стволу черёмухи. Но деревце не спешило отвечать. Казалось, оно чего-то выжидало… – Не бойся, хозяйка не заметит, что ты со мной разговариваешь!
«Здравствуй, Герман! Каждый день меня окружает столько людей, что их тепла мне хватит до глубокой осени, – ответила черёмуха и немного погодя спросила: – И про какую хозяйку ты говоришь?»
– Как же… Про твою! – уверенно ответил юноша и повернул голову к окнам института. Ему было любопытно, наблюдает ли за ним кто-то по ту сторону. Но его блуждающий взгляд так и не натолкнулся ни на что подозрительное.
«У меня есть только один хозяин».
– Ага, вот я и подловил тебя! В прошлый раз ты мне отказалась говорить, мужчина это или женщина…
Черёмуха не отвечала. Мимо проходили люди, и Герман провожал всех насторожённым взором. Ему то и дело казалось, что кто-то из них мог оказаться потенциальным хозяином институтской черёмушки.
– Можешь не отвечать, я всё понимаю. Раз хозяин запретил говорить о себе, то ослушаться его нельзя. Только вот не смог я твой наказ выполнить… Упустил из виду девушку, которая за меня то яблоко надкусила.
«Она очутилась поблизости от человека, из рук которого яблочко и появилось, верно?»
– Да, ты права. Получается, та женщина её как-то… притянула к себе? Ведь моя однокурсница не помнит, что с ней в тот момент случилось. Ехала в автобусе и… как провал в памяти. В следующую секунду она уже очутилась на улице, сидела на остановке. И какая-то незнакомка рядом с ней крутилась, что-то в руки ей совала…
«Нет, не женщина твою однокурсницу притянула, а яблоко, – отозвалась черёмуха и продолжила: – Я же тебе говорила, что оно ещё очень долго будет ей поперёк горла. Но, к сожалению, больше таких подсказок не будет. Яблочко-то уже сгнило до семечек».
– И слава богу! Знаешь, как я испугался за неё? Врагу не пожелаешь оказаться на её месте. И почему оно долго будет ей поперёк горла? Объясни…
«Она не сможет врать, даже если захочет. Это сильнее её воли. Вот ты бы смог справиться с этой напастью, пускай и не сразу. А она обычный человечек, не наделённый ни даром, ни способностью противостоять. У неё и защитников-то нет!»
– И как же быть? Ведь эта… правда может испортить ей жизнь? Мне кажется, что уже начала…
«А это как посмотреть, ведь у медали есть две стороны. Да, людям свойственно лгать, недоговаривать да приукрашивать. Но разве человеческой жизнью правит одна ложь? У людей есть выбор среди множества чувств! Прекрасных и горьких. Ты сам выбираешь, что чувствовать. И правда хоть и не всем легко даётся, но она проясняет многое. Дай время той девушке. Чары когда-нибудь рассеются, и она снова сможет выбирать, что говорить людям: ложь или правду».
– Во дела… – покачал головой Гера. – И сколько ждать?
«Я не знаю… И не знает даже тот, кто яблоко заговаривал».
– Вот бы найти того, кто к этому причастен! Я бы душу из него вынул, но заставил всё вернуть на свои места! Нельзя же так с людьми!
«Твоя пылкость здесь ни к чему. Прошлого не воротишь. Если бы не она, то непременно ты угодил бы в эту ловушку. Но ты можешь оберегать свою однокурсницу, если так волнуешься за неё. Считай, ты – её должник».
– Оберегать? – Герман на секунду задумался. – Но от чего? От правды?
«От необдуманной правды».
– Я учусь вместе с ней, поэтому труда мне это не составит… Но после выпуска наши пути с ней разойдутся.
«Дай бог, чтобы к этому времени она освободилась».
Герман замолчал и вновь повернулся в сторону института. Его внимательные глаза снова забегали по высоким прямоугольным окошкам. В окнах первого и второго этажей уже горел свет, в полупустых аудиториях ещё проходили занятия. На остальных этажах царили темнота и спокойствие… «А вдруг кто-то притаился за плотно задёрнутыми шторами?»
– А я на днях девушку встретил… – тихо произнёс Герман, ещё пребывая в плену задумчивости.
«Людям свойственно встречать людей, – с иронией ответила черёмуха и добавила: – Это деревьям десятилетиями суждено стоять среди людей в гордом одиночестве».
– Логично, – с улыбкой отозвался Гера и отвернулся от окон института.
«Но раз ты заговорил о ней, значит, это необычная девушка?»
– Для меня да, – серьёзно ответил юноша. – Моя тётя считает, что я влюбился. За один вечер.
«А как считаешь ты?»
– Не знаю… – он пожал плечами и опустил голову, шаркнув ногой. – Но меня насторожили её слова.
«Позволь спросить: почему эта девушка для тебя так необычна?»
– С ней… Мне проще, чем с остальными, – медленно, с опаской в голосе произнёс юноша и замер. – Это разве и есть влюблённость?
«Нашёл, что спросить у меня! Я всего лишь черёмуха. И я никогда ни в кого не влюблялась».
– Полагаю, с этим вопросом я должен идти к людям.
«Но я скажу тебе одно: если человеку с другим человеком хорошо – это не всегда влюблённость! Возможно, это начало крепкой человеческой дружбы? Вот иди и подумай над этим хорошенько».
По дороге до общежития Герман размышлял о чувствах, которые зародились в его юношеском сердце после встречи с Олесей. Он не верил своей тётушке. Или не хотел верить. «Как можно так быстро в кого-то влюбиться? Нет, это же глупо. Это невозможно. Тогда почему… я хочу увидеть её вновь? Почему она не выходит из моей головы? Её смех до сих пор звенит у меня в ушах. Её улыбка маячит перед глазами… А аромат от её волос щекочет мне нос. Вот идиот! Соберись же! У тебя лекции не дописаны, а твоя голова забита дурацкими вопросами!» Шаг юноши ускорился, и за считанные минуты он долетел до дверей общежития. Но в вестибюле Герман остановился, а сердце забилось, преисполненное надеждой. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и громко поздоровался с вахтёршей, от чего та подпрыгнула в кресле:
– Поплавский! И тебе… вечер добрый.
– Клавдия Ивановна… – нерешительно начал он. – А мне… никакие письма не приходили?
– Что? – женщина наклонилась ближе к окошку и сняла очки.
– Письма, говорю, на моё имя не приносили? – уже громче переспросил юноша.
Вахтёрша недовольно глянула на Германа и вернула очки на место:
– Я тебе что, почтальон?
– Нет, что вы, я просто…
– Что просто, Поплавский? – женщина, поджав сухонькие губы, покачала седой головой. – Знаю я ваши письма! Не рассказывай, не вчера родилась… Вы заселиться не успели, а уже послания любовные ждёте! Чем головы-то ваши забиты, а?
– Да с чего вы взяли, что они… любовные? – смутился Гера, пожалев о том, что завёл этот разговор. Он поспешно извинился и посеменил на свой этаж, провожаемый строгим ропотом Клавдии Ивановны. «Видимо, я правда одурел за последнее время…»
В комнате расстроенного юношу встретила лишь фиалка, сразу недовольно заворчав:
«Явился! Наконец-то! А я тут, между прочим, мёрзну с самого утра! Твой сосед, тот ещё невежа, всю комнату задымил, как пришёл! Я ему кричу, кричу, а ему хоть бы хны!»
Гера молча подошёл к окну и захлопнул форточку, поёжившись. Он подвинул к горшку с цветком настольную лампу и включил её. Но фиалка и не думала прекращать свои возмущения, с каждой секундой всё пуще гневаясь на нерадивых студентов. Не внимая крикам фиалки, Герман опустился на кровать и устало сомкнул веки. Ему хотелось тишины и сна. «Интересно, она хотя бы приснится мне?» Но мысли о лекциях тут же взбодрили его не хуже чашки крепкого кофе.
– Я отнесу тебя к маме на днях, а сегодня дай мне позаниматься…
«Ну конечно! Так я тебе и поверила! Ты мне что обещал? Отнести меня туда, откуда меня Олеська унесла!»
– Я же тебе объяснял: ты бы окоченела на улице! И кто был бы виноват – я! И тогда бы Олеся точно посчитала меня за идиота. Потерпи ещё немного… Я поговорю с Лёней, он не будет больше в комнате курить. И тебе понравится у моей мамы, обещаю. Только дай мне с мыслями собраться!
Мария Григорьевна тихонько приоткрыла дверь в кабинет, заглянув внутрь. Решив, что её брат дремлет в кресле, она подкралась к письменному столу, чтобы убрать бумаги, и заметила фотографию Анны, вынутую из рамки. Она взяла её в руки, а в следующую секунду вздрогнула от низкого голоса профессора:
– Я сам её уберу в рамку, не трогай.
– Осподи, напугал! – сердито проронила женщина, но отложила фотокарточку в сторону. – Давно, однако, ты её не доставал…
– Я сам себя дурачу, Маша. Всё думаю: взгляну на неё и мне полегчает, отпустят тяжёлые воспоминания, упадёт якорь с души. Ан нет! Пуще прежнего берёт за грудки, аж внутри всё давит, как мраморной плитой…
– Эх, Платон, а тебе никогда не полегчает, – с грустью проговорила Мария. – Видимо, это твой крест, который придётся нести до конца.
– Даже тогда, когда я её найду? – повернулся к сестре Чехов, и в его мутных глазах мелькнула надежда.
– Думаешь, когда её отыщешь, сможешь избавиться от чувства вины? Или от угрызений совести?
– Ай, да не знаю я… – профессор снова повернулся к камину. – Совесть, вина! Да кому они нужны? Они ещё никого не спасали. И не возвращали. Только губили. Лишь истинные чувства имеют силу. И прощение.
– Хочешь сказать, что она тебя простит?
– Уже простила, – с уверенностью сказал Чехов и с тоской добавил: – Это я себя до сих пор простить не могу. А это самое страшное. Как у самого себя просить прощения? Когда каждый день совершаешь ошибку.
– Не соверши ошибку сейчас, Платон, – сказала Мария, подойдя к брату со спины. – Когда ты расскажешь Герману всё?
– Скоро. Это не так просто, как ты думаешь.
– В этом я тебя могу понять… – Мария присела в кресло поодаль и задумалась. – Только учти, что мальчик будет не в восторге от того, что ты дуришь голову его тётке. Ты же её не любишь?
– Вот давай не будем сейчас об этом… – Чехов поморщил лоб и отвернулся. – Не хочу на ночь глядя твоих нравоучений.
– Ты уверен, что он согласится тебе помочь после этого? – не унималась Мария Григорьевна. Она заметила, как мужчина тщетно пытается сдержать порыв раздражения.
– Согласится. Куда он денется?! Я для него не просто авторитетная фигура среди преподавателей, я его наставник! А это куда серьёзнее...
– Это ты решил, что ты его наставник, Платон? – с ухмылкой проговорила женщина, вскинув брови.
– На что ты намекаешь? – сердито спросил профессор.
– На то, дорогой братец, что этот мальчик куда сильнее тебя. И ему вряд ли понадобится наставник в твоём лице. Да и знаний у него хоть отбавляй… Единственное, чему ты сможешь его научить, – это азам журналистики.
– Катерина мне сказала, что он рос без отца и рано потерял деда. Откуда у него знания, по-твоему?
– Он слепил себя из того, что было. А это очень ценное качество. Для мужчины в том числе. Да и его дар с ним с самого детства. А у тебя? Забыл, в каком возрасте ты его заполучил?
– Маша, вот скажи мне… – Чехов повернулся к сестре с самодовольным видом. – Почему мне всё время кажется, что ты знаешь больше меня? Я чувствую себя полнейшим идиотом! – в голосе Чехова гремела надвигающаяся гроза.
– Платон, я опускаю тебя с небес на землю. И пытаюсь предвидеть все риски. Мы оба знаем, что ты не заменишь ему деда. Здесь нужно оперировать другим…
– Чем же? – профессор перешёл на крик, чем потревожил спящего Бориса. – Ты же у нас такая мудрая, умная, приземлённая! Уверен, что в твоей светлой головушке уже готов план по захвату целой республики!
– У вас у обоих, несмотря на возраст, статус и социальную разность, должно быть нечто общее, – не обращая внимания на горячую речь брата, начала Мария. – И нет, это не дар. Ваши способности неравносильны. У него они от самой природы, переданы по роду. А твой дар… просто присвоен. Тут что-то другое… Более земное. Оно и свяжет вас. И Герман должен к тебе потянуться… Пускай не как к наставнику, но как к сведущему человеку.
– Угу, ещё скажи, что ты это всё на картишках увидела или в своём хрустальном шаре… – скептически отозвался профессор и нервно укутался в свой изумрудный бархатный халат.
– Нет, у меня появилось такое ощущение после последнего визита Германа в наш дом. А потом это подтвердил и мой сон…
– Ну так не томи! Рассказывай, что было! И во сне, и между вами.
– Я ему тогда на картах смотрела их встречу с какой-то девушкой… Чувствую, не так просто она в его жизни появилась. Непростая особа.
– И что за девушка? Я её знаю?
– Нет, не знаешь. Это точно. Он сам её толком не знал, когда я смотрела его близкое будущее…
– Ну, и что? Чем мне сейчас поможет эта информация? Нас свяжет эта девушка?
– Нет же, Платон! – раздражённо произнесла Мария. – Одна и та же ситуация. Ты же журналист, публицист, в конце концов! Не можешь мыслить образно? Развивать историю и выстраивать сюжет?
– Как можно развить историю и сотворить достойный сюжет из крупиц женского бреда?! – Чехов рывком убрал ноги с тахты и повернулся всем телом к сестре с выражением полного негодования. Мария лишь махнула рукой на профессора и встала, направляясь к столу.
– С тобой бесполезно разговаривать! И как только Анна с тобой жила? Тебе уже прилично за пятьдесят, а ты ведёшь себя, как вечный мальчишка!
– Аня беседовала со мной на понятном для меня языке! – парировал Чехов, подняв указательный палец. – И она не корчила из себя небожительницу, ведающую всё! Ей никогда не нравились тяжеловесные зануды, коих в моём окружении уйма. И вообще, всем моим товарищам и коллегам нравится мой непосредственный характер и чувство юмора. Только тебе одной не угодишь…
– Конечно, ведь твои товарищи и коллеги не жили с тобой с самого детства. Ты же не повзрослел совсем! – с улыбкой ответила женщина и подошла к журнальному столику за чаем, чем вызвала очередную волну раздражения со стороны брата:
– Я не младенец, уберу за собой сам!
Мария лишь обезоружено подняла вверх ладони, отпрянув от столика с лёгким смешком.
– Коли сам, тогда, пожалуй, завтра я возьму себе полноценный выходной! – удаляясь, проговорила она.
Оставшись один на один с молчаливым Борисом, Чехов ещё долго ворчал себе под нос, кутаясь в халат и цедя холодный чай. Только спустя время он поймал себя на мысли, что ведёт себя как несносный старик.
– Эх, Борька, и когда я успел состариться? – тихонько спросил профессор, с печалью глядя в верные собачьи глаза. – Раньше меня никто не умел заткнуть за пояс, даже сам генсек! А что сейчас? Женщины спорят со мной и дома, и на работе, а я даже и слова вставить не могу! Вот ушлые бабы…
Борис подскочил и просеменил по ковру к ладони хозяина, уткнувшись в неё холодным мокрым носом. Чехов лишь благодарно улыбнулся и принялся почёсывать довольную морду пса.
– Надеюсь, Герман меня не разочарует. Ведь я был таким же доверчивым в его годы… – вкрадчиво проговорил профессор, повернувшись к теплу камина. И громкий треск, раздавшийся в ту же секунду в самом сердце кирпичного зева, мужчина воспринял как знак.
***
– Не холодно ли тебе, девица, не холодно ли, красавица? – заботливо спросил Герман, прижавшись спиной к стройному стволу черёмухи. Но деревце не спешило отвечать. Казалось, оно чего-то выжидало… – Не бойся, хозяйка не заметит, что ты со мной разговариваешь!
«Здравствуй, Герман! Каждый день меня окружает столько людей, что их тепла мне хватит до глубокой осени, – ответила черёмуха и немного погодя спросила: – И про какую хозяйку ты говоришь?»
– Как же… Про твою! – уверенно ответил юноша и повернул голову к окнам института. Ему было любопытно, наблюдает ли за ним кто-то по ту сторону. Но его блуждающий взгляд так и не натолкнулся ни на что подозрительное.
«У меня есть только один хозяин».
– Ага, вот я и подловил тебя! В прошлый раз ты мне отказалась говорить, мужчина это или женщина…
Черёмуха не отвечала. Мимо проходили люди, и Герман провожал всех насторожённым взором. Ему то и дело казалось, что кто-то из них мог оказаться потенциальным хозяином институтской черёмушки.
– Можешь не отвечать, я всё понимаю. Раз хозяин запретил говорить о себе, то ослушаться его нельзя. Только вот не смог я твой наказ выполнить… Упустил из виду девушку, которая за меня то яблоко надкусила.
«Она очутилась поблизости от человека, из рук которого яблочко и появилось, верно?»
– Да, ты права. Получается, та женщина её как-то… притянула к себе? Ведь моя однокурсница не помнит, что с ней в тот момент случилось. Ехала в автобусе и… как провал в памяти. В следующую секунду она уже очутилась на улице, сидела на остановке. И какая-то незнакомка рядом с ней крутилась, что-то в руки ей совала…
«Нет, не женщина твою однокурсницу притянула, а яблоко, – отозвалась черёмуха и продолжила: – Я же тебе говорила, что оно ещё очень долго будет ей поперёк горла. Но, к сожалению, больше таких подсказок не будет. Яблочко-то уже сгнило до семечек».
– И слава богу! Знаешь, как я испугался за неё? Врагу не пожелаешь оказаться на её месте. И почему оно долго будет ей поперёк горла? Объясни…
«Она не сможет врать, даже если захочет. Это сильнее её воли. Вот ты бы смог справиться с этой напастью, пускай и не сразу. А она обычный человечек, не наделённый ни даром, ни способностью противостоять. У неё и защитников-то нет!»
– И как же быть? Ведь эта… правда может испортить ей жизнь? Мне кажется, что уже начала…
«А это как посмотреть, ведь у медали есть две стороны. Да, людям свойственно лгать, недоговаривать да приукрашивать. Но разве человеческой жизнью правит одна ложь? У людей есть выбор среди множества чувств! Прекрасных и горьких. Ты сам выбираешь, что чувствовать. И правда хоть и не всем легко даётся, но она проясняет многое. Дай время той девушке. Чары когда-нибудь рассеются, и она снова сможет выбирать, что говорить людям: ложь или правду».
– Во дела… – покачал головой Гера. – И сколько ждать?
«Я не знаю… И не знает даже тот, кто яблоко заговаривал».
– Вот бы найти того, кто к этому причастен! Я бы душу из него вынул, но заставил всё вернуть на свои места! Нельзя же так с людьми!
«Твоя пылкость здесь ни к чему. Прошлого не воротишь. Если бы не она, то непременно ты угодил бы в эту ловушку. Но ты можешь оберегать свою однокурсницу, если так волнуешься за неё. Считай, ты – её должник».
– Оберегать? – Герман на секунду задумался. – Но от чего? От правды?
«От необдуманной правды».
– Я учусь вместе с ней, поэтому труда мне это не составит… Но после выпуска наши пути с ней разойдутся.
«Дай бог, чтобы к этому времени она освободилась».
Герман замолчал и вновь повернулся в сторону института. Его внимательные глаза снова забегали по высоким прямоугольным окошкам. В окнах первого и второго этажей уже горел свет, в полупустых аудиториях ещё проходили занятия. На остальных этажах царили темнота и спокойствие… «А вдруг кто-то притаился за плотно задёрнутыми шторами?»
– А я на днях девушку встретил… – тихо произнёс Герман, ещё пребывая в плену задумчивости.
«Людям свойственно встречать людей, – с иронией ответила черёмуха и добавила: – Это деревьям десятилетиями суждено стоять среди людей в гордом одиночестве».
– Логично, – с улыбкой отозвался Гера и отвернулся от окон института.
«Но раз ты заговорил о ней, значит, это необычная девушка?»
– Для меня да, – серьёзно ответил юноша. – Моя тётя считает, что я влюбился. За один вечер.
«А как считаешь ты?»
– Не знаю… – он пожал плечами и опустил голову, шаркнув ногой. – Но меня насторожили её слова.
«Позволь спросить: почему эта девушка для тебя так необычна?»
– С ней… Мне проще, чем с остальными, – медленно, с опаской в голосе произнёс юноша и замер. – Это разве и есть влюблённость?
«Нашёл, что спросить у меня! Я всего лишь черёмуха. И я никогда ни в кого не влюблялась».
– Полагаю, с этим вопросом я должен идти к людям.
«Но я скажу тебе одно: если человеку с другим человеком хорошо – это не всегда влюблённость! Возможно, это начало крепкой человеческой дружбы? Вот иди и подумай над этим хорошенько».
По дороге до общежития Герман размышлял о чувствах, которые зародились в его юношеском сердце после встречи с Олесей. Он не верил своей тётушке. Или не хотел верить. «Как можно так быстро в кого-то влюбиться? Нет, это же глупо. Это невозможно. Тогда почему… я хочу увидеть её вновь? Почему она не выходит из моей головы? Её смех до сих пор звенит у меня в ушах. Её улыбка маячит перед глазами… А аромат от её волос щекочет мне нос. Вот идиот! Соберись же! У тебя лекции не дописаны, а твоя голова забита дурацкими вопросами!» Шаг юноши ускорился, и за считанные минуты он долетел до дверей общежития. Но в вестибюле Герман остановился, а сердце забилось, преисполненное надеждой. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и громко поздоровался с вахтёршей, от чего та подпрыгнула в кресле:
– Поплавский! И тебе… вечер добрый.
– Клавдия Ивановна… – нерешительно начал он. – А мне… никакие письма не приходили?
– Что? – женщина наклонилась ближе к окошку и сняла очки.
– Письма, говорю, на моё имя не приносили? – уже громче переспросил юноша.
Вахтёрша недовольно глянула на Германа и вернула очки на место:
– Я тебе что, почтальон?
– Нет, что вы, я просто…
– Что просто, Поплавский? – женщина, поджав сухонькие губы, покачала седой головой. – Знаю я ваши письма! Не рассказывай, не вчера родилась… Вы заселиться не успели, а уже послания любовные ждёте! Чем головы-то ваши забиты, а?
– Да с чего вы взяли, что они… любовные? – смутился Гера, пожалев о том, что завёл этот разговор. Он поспешно извинился и посеменил на свой этаж, провожаемый строгим ропотом Клавдии Ивановны. «Видимо, я правда одурел за последнее время…»
В комнате расстроенного юношу встретила лишь фиалка, сразу недовольно заворчав:
«Явился! Наконец-то! А я тут, между прочим, мёрзну с самого утра! Твой сосед, тот ещё невежа, всю комнату задымил, как пришёл! Я ему кричу, кричу, а ему хоть бы хны!»
Гера молча подошёл к окну и захлопнул форточку, поёжившись. Он подвинул к горшку с цветком настольную лампу и включил её. Но фиалка и не думала прекращать свои возмущения, с каждой секундой всё пуще гневаясь на нерадивых студентов. Не внимая крикам фиалки, Герман опустился на кровать и устало сомкнул веки. Ему хотелось тишины и сна. «Интересно, она хотя бы приснится мне?» Но мысли о лекциях тут же взбодрили его не хуже чашки крепкого кофе.
– Я отнесу тебя к маме на днях, а сегодня дай мне позаниматься…
«Ну конечно! Так я тебе и поверила! Ты мне что обещал? Отнести меня туда, откуда меня Олеська унесла!»
– Я же тебе объяснял: ты бы окоченела на улице! И кто был бы виноват – я! И тогда бы Олеся точно посчитала меня за идиота. Потерпи ещё немного… Я поговорю с Лёней, он не будет больше в комнате курить. И тебе понравится у моей мамы, обещаю. Только дай мне с мыслями собраться!
