– Угу. На шоколад. В детстве совсем всё было плохо. Я могла просто украдкой лизнуть шоколадную плитку и у меня раздувало язык… Говорить не могла, только мычала. Мама меня тогда в шутку называла «Му-му». Вот только мне не до шуток было! До сих пор Новый год для меня не праздник, а мучение какое-то! Помню, как всё время меня угощали чем-то пресным, солёным да кислым, пока остальным детям коробками дарили шоколадных зайчат... Вы точно не будете булочку?
Герман замешкался на несколько мгновений, а Олеся уже схватила тарелку и направилась с ней к приютившимся у полупустой витрины детям. Они уже почти доели свой хлеб с молоком, когда она вручила им булочку, строго-настрого наказав поделить её на всех. Ребятишки запищали от восторга, а самый старший, схватив угощение, с важным видом принялся его ломать. Олеся вернула пустую тарелку буфетчице, которая со смехом произнесла:
– Ты их разбаловала, Олеська! Уже приходят к нам и ждут, пока их угостят! Без еды не уходят! Как чайки, ей-богу…
– Да какие ж из них чайки, тёть Клав? Те наглые и шумные, а эти… как голубята! Да и чего добру пропадать? – ответила она и вернулась к столику.
– Вы часто здесь бываете? – спросил Герман.
– Да, тёть Клава – старинная подруга моей мамы. Поэтому частенько и мне что-нибудь вкусненькое перепадает, – сказала Олеся и подмигнула.
Герман понимающе кивнул и встретился с оценивающим взглядом пышной буфетчицы, которая усердно вытирала стакан полотенчиком, крутя его розоватыми крупными ладонями. Он отвёл глаза к окну и сделал большой глоток уже остывшего чая.
– А почему вы не любите сладкое? – подперев кулачком маленький подбородок, с любопытством спросила Олеся.
– Так вышло, что в детстве мой дом не был полон сладостей. А во время войны уж тем более. Я помню, что по праздникам был домашний хлеб, какие-то булочки, с капустой, с картошкой, кажется, или яйцом. Иногда была пшённая каша и полба. И почти всё мы ели с солью, с зеленью, с перцем. Для меня мама всегда припасала сахарную свёклу, а дедушка добывал немного цветочного мёда… И то он всегда твердил, что мёд – это не сладость, а лекарство, которое нужно есть с умом. Но вкус шоколада, сахара или даже варенья кажется мне каким-то… приторным. И совсем не аппетитным.
– Надо же… – вздохнула Олеся и задумчиво произнесла: – Я много знаю людей, которые в детстве были лишены такой роскоши, как сахар. А сейчас их за уши не оттащишь от сладкого. Прямо как вон тех детей. А вас эти сладости так и не пленили… Почему так?
– Я и сам не знаю… – с улыбкой ответил Гера и призадумался. – Мама всё пытается наверстать упущенное и каждый раз к моему приходу покупает шоколадные конфеты, печёт пирожки, варит варенье… Но в меня больше двух конфет или кусочков никогда не влезало. Она говорит, что я конституцией в отца пошёл. Такой же вытянутый и худосочный. Он тоже сладкое особо не понимал. Ему супы подавай, да понаваристей, или картошку печёную с солью. Или кашу ячневую и обязательно со сливочным маслом…
– Вот оно как! Надо было, значит, вас приглашать не в буфет, а… а в столовую! Где есть первое, второе и компот, да?
Они звонко рассмеялись, а Герман чуть вслух не произнёс: «Так это всё-таки свидание?» Но вовремя замолк, смочив губы горьким чаем.
– Так почему вас заинтересовало то, что я учусь на первом курсе педагогического института? – поспешил он сменить тему на более насущную. Но этот вопрос стёр широкую улыбку с лучезарного лица Олеси. Герман сразу заметил, как девушка посерьёзнела на глазах и спрятала взгляд.
– Видите ли, это непростой разговор для меня… – осторожно начала она, и Герман заволновался. – Но ради него я и позвала вас на эту встречу. Я надеюсь, что вы не сочтёте меня за… легкомысленную или взбалмошную особу. Я вовсе не хотела создавать у вас такого впечатления обо мне...
– Я даже не думал об этом! – поспешил успокоить девушку Герман, но Олеся будто не услышала его и продолжила, не поднимая глаз:
– Боюсь, это прозвучит глупо и по-детски. Просто я давно мечтаю… стать студенткой этого учебного заведения. А именно я стремлюсь к журналистике. Но в моём случае всё не так просто… Да и я не смогу совмещать учёбу в институте со сменами в цветочной лавке. А моя семья – мама, тётя и бабушка – нуждаются во мне и в моей помощи как никогда. Поэтому мне пришлось поступиться своей мечтой об учёбе. О высшем образовании. Но я готовлюсь к поступлению вот уже несколько лет. Занимаюсь преимущественно по вечерам и ночам, повторяю всю школьную программу заново. Хотя я точно знаю, что в достойный вуз поступает лишь малое количество бывших школьников. Даже тех, кто учился в школе на одни пятёрки! А я окончила школу уже давно… И позабыла почти все школьные предметы, но даже не в этом беда. Беда в том, что я боюсь провалить вступительные экзамены. Мама с тёткой всё твердят, чтобы я не теряла времени и поступала в училища или в институт попроще. Чтобы получить настоящую профессию, а не витать в облаках… Но я не хочу быть швеёй или поварихой, у меня точно руки не из того места растут. А работа на крупном заводе или фабрике меня страшит… Трудиться от звонка до звонка я не смогу, не то здоровье. Да и сила воли нужна, которой у меня нет. Но вы не подумайте, я очень уважаю людей труда! Но сама мечтаю о совершенно другом призвании... Единственное, что мне нравится с детства, и то, что я умею – это писать. Писать о людях, их судьбах, непростой, но такой удивительной жизни. Я бы с удовольствием встретилась с фронтовиками и написала бы с их слов правдивую историю о войне! Ведь обычные люди многого не знают об этих героях… А как же бабушки в глухих сёлах? Они разве не заслуживают нашего внимания? Ведь мало кто знает, как они выживали в голодное военное время. Я хочу быть ближе к обычным людям, а не к именитым политическим государственным фигурам. Вот вы, Герман, для чего пошли в журналистику?
– Я? – Гера растерялся от внезапного вопроса в лоб. – Я… тоже, как и вы, люблю писать. То есть записывать свои мысли, облекать их в красивые и стройные фразы. Люблю распутывать противоречивый клубок собственных размышлений в чёткую определённость… А ещё я люблю слушать людей. И, не побоюсь этого слова, умею. Мне нравится записывать всё сказанное ими, а потом анализировать, обдумывать, вычленять основную идею. За своим дедушкой я часто записывал, как личный секретарь. Он говорил поразительные вещи, порой даже волшебные… Но я точно уверен, что он это не сочинял. Он говорил чистую правду!
– Вот! Видите! Вы меня понимаете! Это какое-то чудо…– залепетала девушка, и её лицо снова озарила улыбка. – Я знала, что обязательно встречу такого человека, как вы! Вы же мой единомышленник! Вы даже говорите так вдумчиво и красиво, из вас слова так плавно льются, как ручеёк из истока… Мне вот так не удаётся…Но я работаю над этим!
Герман смущённо улыбнулся и опустил глаза. Ему было радостно слышать такую похвалу. «Только от мамы я слышал такие слова…»
– Позвольте задать один вопрос… – Гера старался не рассмеяться. – Как вы это поняли по нашей первой встрече? В цветочной лавке? Мне казалось, что вы сочли меня… за странного чудика.
– Ну мы же успели с вами поговорить перед тем, как вы сбежали! – с улыбкой ответила она. – Я помню, как вы тепло отзывались о своём дедушке, помню вашу звучную фамилию. Поплавский…
– А мне помнится, что вы хотели заколоть меня ножницами… – тихо сказал Герман и, увидев, как глаза Олеси округляются от удивления, рассмеялся.
– Да вы что! – сквозь заливистый смех проговорила она. – Я ножницы использую только по их назначению! Если бы я хотела вас тогда заколоть, я бы взяла садовые вилы! Уж поверьте, тётка их с усердием точит каждые выходные…
Герман не удержался и засмеялся в полный голос, наклонившись над столом. Приступ смеха скрутил его так, что он зажмурился, слыша сквозь него, как Олеся стучит ладошкой по столу. Все немногочисленные посетители буфета, дети с испачканными в шоколаде щеками у витрины, да строгие буфетчицы глянули на них с удивлением и недоумением. А через мгновенье ребятня начала смеяться в ответ, посетители заулыбались, а буфетчицы покачали белоснежными колпаками, поджав губы.
– Вообще-то… вы успели ретироваться… до того, как мой взгляд… упал на это орудие самообороны! – с прерывистым дыханием сквозь звонкий хохот проговорила Олеся, держась за живот. Герман успел выпрямиться, но его тут же сразил новый приступ смеха, и его шевелюра почти коснулась столика. Олеся еле успела убрать стакан с недопитым чаем в сторону и рассмеялась с новой силой.
– А всё-таки… за кого вы меня приняли тогда? Я же мухи не обижу! – спросил покрасневший от смеха Герман.
– А кто вас знает? Вы так подкрались ко мне незаметно, что я завизжала на всю лавку!
– Да, и завизжали так, что напугали меня… Я от испуга вам чуть горшок с цветами не снёс!
– Правда? Ой, а я и не заметила… – Олеся запрокинула белокурую голову в очередном приступе смеха. – Я помню, что так увлеклась обрезкой садовых роз, что чуть палец себе не оттяпала с перепугу! Я стою и вдруг слышу недовольный возглас за спиной… С кем вы там разговаривали?
– А я не помню… – быстро ответил Герман и со смехом добавил: – Я со страха всё позабыл!
Они смеялись в унисон до тех пор, пока Олеся не обратила внимание на недовольные мины буфетчиц.
– Герман, я предлагаю нам ретироваться отсюда, иначе нас тут заколют тупыми вилками, а это очень болезненная пытка… – наклонившись к нему, вполголоса произнесла она, стараясь не расхохотаться.
Когда они быстро просеменили мимо весёлой ребятни, то детские голоса дружно скандировали им вслед: «Жених и невеста, тили-тили-тесто!» Самый старший из них строго прикрикнул:
– А ну цыц! Чего раздразнились? Иначе не видать нам больше булок с маком!
Герман и Олеся ещё некоторое время пробыли в плену безудержного смеха, вспоминая их первую встречу в цветочной лавочке. Они шли по улице куда глаза глядят, перебивая друг друга и отпуская остроумные шутки одну за другой. Когда невзначай их плечи соприкасались, юноша тут же серьёзнел, но заразительный хохот Олеси брал над ним верх. Если бы не рост Германа, со стороны они были бы похожи на подростков, веселящихся на улице. Увидев вдалеке лавочку под уличным фонарём, Олеся важно обратилась к своему спутнику:
– Приглашаю вас присесть! А то ноги гудят страсть!
С минуту молодые люди сидели молча, переводя дух. Вокруг почти не было прохожих. Изо ртов валил густой пар, но они совсем не ощущали холода. Янтарный свет бил их по макушкам, оставляя причудливые тени от их силуэтов под ногами.
– А вы с первого раза поступили в институт? – вдруг спросила Олеся. Герман кивнул, чем вызвал её неподдельное восхищение. – Какой же вы счастливчик!
– Так что же вам мешает поступить? Работа в лавке? Или недостаточный уровень подготовки?
Олеся не спешила отвечать. Она понуро опустила голову, будто сама толком не знала ответа.
– Если с работой можно что-то сделать, то со вторым никак… Я сама не справлюсь. Мне нужен грамотный и образованный человек, который сможет… меня подтянуть. И который сам через это прошёл. Именно такой как… вы.
– Так вы хотите, чтобы я стал вашим… репетитором? – с улыбкой произнёс Герман. Он не до конца верил в слова девушки.
– Да. Я абсолютно серьёзно! – девушка повернулась к нему, выразительно заглянув ему в глаза. – Я для этого вас и позвала сюда! Чтобы предложить вам это…
С лица Германа медленно сползла улыбка, и он напряжённо сглотнул. Олеся тут же заметила, что юноша замешкался, и взволнованно затараторила:
– Нет, нет, я не настаиваю ни в коем случае! Я всё понимаю… Это всё так неожиданно. Даже для меня самой! Я всего лишь предложила, но решение только за вами! Я подожду столько, сколько нужно! Просто я… я так долго искала такую возможность! И вот вы… Вы сами меня нашли.
– Но я же обычный студент. Первокурсник! Как я могу стать для вас кем-то сродни опытному преподавателю? – Герман всё ещё не верил Олесе. Ему казалось, что она шутит над ним.
– Да, конечно, я понимаю! – твердила она как заведённая. – Я буду платить за каждое занятие, Герман! Я знаю не понаслышке, как скромно приходится жить студентам!
– Нет, послушайте, дело не в деньгах… – пытался перебить девушку Гера. – Я не уверен, что подхожу для такого… ответственного дела. Я же только начал обучение на первом курсе, что с меня взять?
– Но вы же сдавали вступительные экзамены и знаете, что там может меня ожидать! – не унималась Олеся.
– С этим я с радостью вам помогу! Но только не в качестве… репетитора.
– А в качестве кого? – её глаза засияли ярче уличного фонаря.
– В качестве… друга, – неуверенно ответил Гера, но, увидев, как лицо девушки вытянулось, поспешил добавить: – Но я ни в коей мере не навязываю вам свою дружбу!
– Нет, нет, это прекрасно! – залепетала со счастливой улыбкой Олеся. – Просто это так неожиданно… У меня ведь нет в этом городе друзей! Вы будете… первым! Боже, мне в это просто не верится… Герман, я не слишком эмоциональна? Или… навязчива?
– Честно? – Герману не хотелось врать ей ни на секунду. – Я ещё не встречал настолько экспрессивную девушку! Разве что в книгах читал о таких героинях… Или видел в кино.
– И… это плохо, да? – Олеся с обеспокоенным видом взглянула на Германа, а затем отвернулась, прикрыв лицо ладонями. – Боже, мне иногда кажется, что я веду себя, как клоунесса! Мы же с вами толком ещё не знакомы, а я… я так точно не отыщу друзей.
– Почему же? – участливо спросил её Герман. – Я не вижу ничего плохого в том, что вы очень естественны в проявлении своих чувств. Вы же живая! Вы дышите, чувствуете, вы полны переживаний! Это совершенно нормально!
– Я вас точно не пугаю? – осторожно спросила девушка.
– Вы напугали меня тогда в цветочной лавке! Думаю, хуже уже не будет…
– Давайте, наконец, сотрём из памяти нашу первую встречу, пожалуйста! – смеясь проговорила Олеся. – Мне так за неё стыдно…
По Центральному парку культуры и отдыха пронеслись отголоски звонкого юношеского смеха.
Тем временем по улицам незаметно поползла густая вечерняя мгла. Она обступала лавочку со смеющейся парой, так и норовя заключить её в свои непроглядные объятия. Но трещавший над скамейкой уличный фонарь мягко освещал беспечные лица и широкие улыбки, спасая Германа и его спутницу от нападок темноты. Редкие прохожие издалека с интересом поглядывали на юношу и девушку. Одни принимали их за давних знакомых, вторые за брата и сестру, а третьи и вовсе за влюблённую пару. И никому было невдомёк, что эти двое познакомились совсем недавно…
– Так что же вас привело в самое сердце Крымского полуострова? Откуда вы? – поинтересовался Герман у собеседницы, когда они устали смеяться.
– Я без оглядки променяла суровый северный город на южный. Я из Ленинграда! Бывали там когда-нибудь?
– Нет, никогда. Но много читал об этом городе в произведениях Пушкина, Гоголя, Достоевского… Это считается?
– Ой, да всё они врут, эти ваши классики! И приукрашивают. Лучше один раз приехать и увидеть его собственными глазами. Хотя… Сейчас точно не стоит! Там уже давно свирепствует холодная и промозглая осень.
– А вам нравится у нас? В Симферополе?
– Я и мечтать о таком месте не могла… – с придыханием ответила Олеся. – В этом городе пахнет солёным морем! Хоть оно и не рядышком.
Герман замешкался на несколько мгновений, а Олеся уже схватила тарелку и направилась с ней к приютившимся у полупустой витрины детям. Они уже почти доели свой хлеб с молоком, когда она вручила им булочку, строго-настрого наказав поделить её на всех. Ребятишки запищали от восторга, а самый старший, схватив угощение, с важным видом принялся его ломать. Олеся вернула пустую тарелку буфетчице, которая со смехом произнесла:
– Ты их разбаловала, Олеська! Уже приходят к нам и ждут, пока их угостят! Без еды не уходят! Как чайки, ей-богу…
– Да какие ж из них чайки, тёть Клав? Те наглые и шумные, а эти… как голубята! Да и чего добру пропадать? – ответила она и вернулась к столику.
– Вы часто здесь бываете? – спросил Герман.
– Да, тёть Клава – старинная подруга моей мамы. Поэтому частенько и мне что-нибудь вкусненькое перепадает, – сказала Олеся и подмигнула.
Герман понимающе кивнул и встретился с оценивающим взглядом пышной буфетчицы, которая усердно вытирала стакан полотенчиком, крутя его розоватыми крупными ладонями. Он отвёл глаза к окну и сделал большой глоток уже остывшего чая.
– А почему вы не любите сладкое? – подперев кулачком маленький подбородок, с любопытством спросила Олеся.
– Так вышло, что в детстве мой дом не был полон сладостей. А во время войны уж тем более. Я помню, что по праздникам был домашний хлеб, какие-то булочки, с капустой, с картошкой, кажется, или яйцом. Иногда была пшённая каша и полба. И почти всё мы ели с солью, с зеленью, с перцем. Для меня мама всегда припасала сахарную свёклу, а дедушка добывал немного цветочного мёда… И то он всегда твердил, что мёд – это не сладость, а лекарство, которое нужно есть с умом. Но вкус шоколада, сахара или даже варенья кажется мне каким-то… приторным. И совсем не аппетитным.
– Надо же… – вздохнула Олеся и задумчиво произнесла: – Я много знаю людей, которые в детстве были лишены такой роскоши, как сахар. А сейчас их за уши не оттащишь от сладкого. Прямо как вон тех детей. А вас эти сладости так и не пленили… Почему так?
– Я и сам не знаю… – с улыбкой ответил Гера и призадумался. – Мама всё пытается наверстать упущенное и каждый раз к моему приходу покупает шоколадные конфеты, печёт пирожки, варит варенье… Но в меня больше двух конфет или кусочков никогда не влезало. Она говорит, что я конституцией в отца пошёл. Такой же вытянутый и худосочный. Он тоже сладкое особо не понимал. Ему супы подавай, да понаваристей, или картошку печёную с солью. Или кашу ячневую и обязательно со сливочным маслом…
– Вот оно как! Надо было, значит, вас приглашать не в буфет, а… а в столовую! Где есть первое, второе и компот, да?
Они звонко рассмеялись, а Герман чуть вслух не произнёс: «Так это всё-таки свидание?» Но вовремя замолк, смочив губы горьким чаем.
– Так почему вас заинтересовало то, что я учусь на первом курсе педагогического института? – поспешил он сменить тему на более насущную. Но этот вопрос стёр широкую улыбку с лучезарного лица Олеси. Герман сразу заметил, как девушка посерьёзнела на глазах и спрятала взгляд.
– Видите ли, это непростой разговор для меня… – осторожно начала она, и Герман заволновался. – Но ради него я и позвала вас на эту встречу. Я надеюсь, что вы не сочтёте меня за… легкомысленную или взбалмошную особу. Я вовсе не хотела создавать у вас такого впечатления обо мне...
– Я даже не думал об этом! – поспешил успокоить девушку Герман, но Олеся будто не услышала его и продолжила, не поднимая глаз:
– Боюсь, это прозвучит глупо и по-детски. Просто я давно мечтаю… стать студенткой этого учебного заведения. А именно я стремлюсь к журналистике. Но в моём случае всё не так просто… Да и я не смогу совмещать учёбу в институте со сменами в цветочной лавке. А моя семья – мама, тётя и бабушка – нуждаются во мне и в моей помощи как никогда. Поэтому мне пришлось поступиться своей мечтой об учёбе. О высшем образовании. Но я готовлюсь к поступлению вот уже несколько лет. Занимаюсь преимущественно по вечерам и ночам, повторяю всю школьную программу заново. Хотя я точно знаю, что в достойный вуз поступает лишь малое количество бывших школьников. Даже тех, кто учился в школе на одни пятёрки! А я окончила школу уже давно… И позабыла почти все школьные предметы, но даже не в этом беда. Беда в том, что я боюсь провалить вступительные экзамены. Мама с тёткой всё твердят, чтобы я не теряла времени и поступала в училища или в институт попроще. Чтобы получить настоящую профессию, а не витать в облаках… Но я не хочу быть швеёй или поварихой, у меня точно руки не из того места растут. А работа на крупном заводе или фабрике меня страшит… Трудиться от звонка до звонка я не смогу, не то здоровье. Да и сила воли нужна, которой у меня нет. Но вы не подумайте, я очень уважаю людей труда! Но сама мечтаю о совершенно другом призвании... Единственное, что мне нравится с детства, и то, что я умею – это писать. Писать о людях, их судьбах, непростой, но такой удивительной жизни. Я бы с удовольствием встретилась с фронтовиками и написала бы с их слов правдивую историю о войне! Ведь обычные люди многого не знают об этих героях… А как же бабушки в глухих сёлах? Они разве не заслуживают нашего внимания? Ведь мало кто знает, как они выживали в голодное военное время. Я хочу быть ближе к обычным людям, а не к именитым политическим государственным фигурам. Вот вы, Герман, для чего пошли в журналистику?
– Я? – Гера растерялся от внезапного вопроса в лоб. – Я… тоже, как и вы, люблю писать. То есть записывать свои мысли, облекать их в красивые и стройные фразы. Люблю распутывать противоречивый клубок собственных размышлений в чёткую определённость… А ещё я люблю слушать людей. И, не побоюсь этого слова, умею. Мне нравится записывать всё сказанное ими, а потом анализировать, обдумывать, вычленять основную идею. За своим дедушкой я часто записывал, как личный секретарь. Он говорил поразительные вещи, порой даже волшебные… Но я точно уверен, что он это не сочинял. Он говорил чистую правду!
– Вот! Видите! Вы меня понимаете! Это какое-то чудо…– залепетала девушка, и её лицо снова озарила улыбка. – Я знала, что обязательно встречу такого человека, как вы! Вы же мой единомышленник! Вы даже говорите так вдумчиво и красиво, из вас слова так плавно льются, как ручеёк из истока… Мне вот так не удаётся…Но я работаю над этим!
Герман смущённо улыбнулся и опустил глаза. Ему было радостно слышать такую похвалу. «Только от мамы я слышал такие слова…»
– Позвольте задать один вопрос… – Гера старался не рассмеяться. – Как вы это поняли по нашей первой встрече? В цветочной лавке? Мне казалось, что вы сочли меня… за странного чудика.
– Ну мы же успели с вами поговорить перед тем, как вы сбежали! – с улыбкой ответила она. – Я помню, как вы тепло отзывались о своём дедушке, помню вашу звучную фамилию. Поплавский…
– А мне помнится, что вы хотели заколоть меня ножницами… – тихо сказал Герман и, увидев, как глаза Олеси округляются от удивления, рассмеялся.
– Да вы что! – сквозь заливистый смех проговорила она. – Я ножницы использую только по их назначению! Если бы я хотела вас тогда заколоть, я бы взяла садовые вилы! Уж поверьте, тётка их с усердием точит каждые выходные…
Герман не удержался и засмеялся в полный голос, наклонившись над столом. Приступ смеха скрутил его так, что он зажмурился, слыша сквозь него, как Олеся стучит ладошкой по столу. Все немногочисленные посетители буфета, дети с испачканными в шоколаде щеками у витрины, да строгие буфетчицы глянули на них с удивлением и недоумением. А через мгновенье ребятня начала смеяться в ответ, посетители заулыбались, а буфетчицы покачали белоснежными колпаками, поджав губы.
– Вообще-то… вы успели ретироваться… до того, как мой взгляд… упал на это орудие самообороны! – с прерывистым дыханием сквозь звонкий хохот проговорила Олеся, держась за живот. Герман успел выпрямиться, но его тут же сразил новый приступ смеха, и его шевелюра почти коснулась столика. Олеся еле успела убрать стакан с недопитым чаем в сторону и рассмеялась с новой силой.
– А всё-таки… за кого вы меня приняли тогда? Я же мухи не обижу! – спросил покрасневший от смеха Герман.
– А кто вас знает? Вы так подкрались ко мне незаметно, что я завизжала на всю лавку!
– Да, и завизжали так, что напугали меня… Я от испуга вам чуть горшок с цветами не снёс!
– Правда? Ой, а я и не заметила… – Олеся запрокинула белокурую голову в очередном приступе смеха. – Я помню, что так увлеклась обрезкой садовых роз, что чуть палец себе не оттяпала с перепугу! Я стою и вдруг слышу недовольный возглас за спиной… С кем вы там разговаривали?
– А я не помню… – быстро ответил Герман и со смехом добавил: – Я со страха всё позабыл!
Они смеялись в унисон до тех пор, пока Олеся не обратила внимание на недовольные мины буфетчиц.
– Герман, я предлагаю нам ретироваться отсюда, иначе нас тут заколют тупыми вилками, а это очень болезненная пытка… – наклонившись к нему, вполголоса произнесла она, стараясь не расхохотаться.
Когда они быстро просеменили мимо весёлой ребятни, то детские голоса дружно скандировали им вслед: «Жених и невеста, тили-тили-тесто!» Самый старший из них строго прикрикнул:
– А ну цыц! Чего раздразнились? Иначе не видать нам больше булок с маком!
Герман и Олеся ещё некоторое время пробыли в плену безудержного смеха, вспоминая их первую встречу в цветочной лавочке. Они шли по улице куда глаза глядят, перебивая друг друга и отпуская остроумные шутки одну за другой. Когда невзначай их плечи соприкасались, юноша тут же серьёзнел, но заразительный хохот Олеси брал над ним верх. Если бы не рост Германа, со стороны они были бы похожи на подростков, веселящихся на улице. Увидев вдалеке лавочку под уличным фонарём, Олеся важно обратилась к своему спутнику:
– Приглашаю вас присесть! А то ноги гудят страсть!
С минуту молодые люди сидели молча, переводя дух. Вокруг почти не было прохожих. Изо ртов валил густой пар, но они совсем не ощущали холода. Янтарный свет бил их по макушкам, оставляя причудливые тени от их силуэтов под ногами.
– А вы с первого раза поступили в институт? – вдруг спросила Олеся. Герман кивнул, чем вызвал её неподдельное восхищение. – Какой же вы счастливчик!
– Так что же вам мешает поступить? Работа в лавке? Или недостаточный уровень подготовки?
Олеся не спешила отвечать. Она понуро опустила голову, будто сама толком не знала ответа.
– Если с работой можно что-то сделать, то со вторым никак… Я сама не справлюсь. Мне нужен грамотный и образованный человек, который сможет… меня подтянуть. И который сам через это прошёл. Именно такой как… вы.
– Так вы хотите, чтобы я стал вашим… репетитором? – с улыбкой произнёс Герман. Он не до конца верил в слова девушки.
– Да. Я абсолютно серьёзно! – девушка повернулась к нему, выразительно заглянув ему в глаза. – Я для этого вас и позвала сюда! Чтобы предложить вам это…
С лица Германа медленно сползла улыбка, и он напряжённо сглотнул. Олеся тут же заметила, что юноша замешкался, и взволнованно затараторила:
– Нет, нет, я не настаиваю ни в коем случае! Я всё понимаю… Это всё так неожиданно. Даже для меня самой! Я всего лишь предложила, но решение только за вами! Я подожду столько, сколько нужно! Просто я… я так долго искала такую возможность! И вот вы… Вы сами меня нашли.
– Но я же обычный студент. Первокурсник! Как я могу стать для вас кем-то сродни опытному преподавателю? – Герман всё ещё не верил Олесе. Ему казалось, что она шутит над ним.
– Да, конечно, я понимаю! – твердила она как заведённая. – Я буду платить за каждое занятие, Герман! Я знаю не понаслышке, как скромно приходится жить студентам!
– Нет, послушайте, дело не в деньгах… – пытался перебить девушку Гера. – Я не уверен, что подхожу для такого… ответственного дела. Я же только начал обучение на первом курсе, что с меня взять?
– Но вы же сдавали вступительные экзамены и знаете, что там может меня ожидать! – не унималась Олеся.
– С этим я с радостью вам помогу! Но только не в качестве… репетитора.
– А в качестве кого? – её глаза засияли ярче уличного фонаря.
– В качестве… друга, – неуверенно ответил Гера, но, увидев, как лицо девушки вытянулось, поспешил добавить: – Но я ни в коей мере не навязываю вам свою дружбу!
– Нет, нет, это прекрасно! – залепетала со счастливой улыбкой Олеся. – Просто это так неожиданно… У меня ведь нет в этом городе друзей! Вы будете… первым! Боже, мне в это просто не верится… Герман, я не слишком эмоциональна? Или… навязчива?
– Честно? – Герману не хотелось врать ей ни на секунду. – Я ещё не встречал настолько экспрессивную девушку! Разве что в книгах читал о таких героинях… Или видел в кино.
– И… это плохо, да? – Олеся с обеспокоенным видом взглянула на Германа, а затем отвернулась, прикрыв лицо ладонями. – Боже, мне иногда кажется, что я веду себя, как клоунесса! Мы же с вами толком ещё не знакомы, а я… я так точно не отыщу друзей.
– Почему же? – участливо спросил её Герман. – Я не вижу ничего плохого в том, что вы очень естественны в проявлении своих чувств. Вы же живая! Вы дышите, чувствуете, вы полны переживаний! Это совершенно нормально!
– Я вас точно не пугаю? – осторожно спросила девушка.
– Вы напугали меня тогда в цветочной лавке! Думаю, хуже уже не будет…
– Давайте, наконец, сотрём из памяти нашу первую встречу, пожалуйста! – смеясь проговорила Олеся. – Мне так за неё стыдно…
По Центральному парку культуры и отдыха пронеслись отголоски звонкого юношеского смеха.
Тем временем по улицам незаметно поползла густая вечерняя мгла. Она обступала лавочку со смеющейся парой, так и норовя заключить её в свои непроглядные объятия. Но трещавший над скамейкой уличный фонарь мягко освещал беспечные лица и широкие улыбки, спасая Германа и его спутницу от нападок темноты. Редкие прохожие издалека с интересом поглядывали на юношу и девушку. Одни принимали их за давних знакомых, вторые за брата и сестру, а третьи и вовсе за влюблённую пару. И никому было невдомёк, что эти двое познакомились совсем недавно…
– Так что же вас привело в самое сердце Крымского полуострова? Откуда вы? – поинтересовался Герман у собеседницы, когда они устали смеяться.
– Я без оглядки променяла суровый северный город на южный. Я из Ленинграда! Бывали там когда-нибудь?
– Нет, никогда. Но много читал об этом городе в произведениях Пушкина, Гоголя, Достоевского… Это считается?
– Ой, да всё они врут, эти ваши классики! И приукрашивают. Лучше один раз приехать и увидеть его собственными глазами. Хотя… Сейчас точно не стоит! Там уже давно свирепствует холодная и промозглая осень.
– А вам нравится у нас? В Симферополе?
– Я и мечтать о таком месте не могла… – с придыханием ответила Олеся. – В этом городе пахнет солёным морем! Хоть оно и не рядышком.
