- Нет. У нее была дочь. И дочь хотели найти, чтобы тот род, о котором я, говорил, исчез окончательно. Но кто-то думал иначе. И этот кто-то помог. Дочь спрятали. Далеко-далеко. Так далеко, что достать невозможно. Дочь выросла. У неё были дети. У детей - свои дети. Дети росли, дети взрослели в этом даоеком мире. Где странные вспышки списывали на спирт. Серебряные пятна на полотенцах застирывали.
Канна сглотнула.
- Но их стало мало, - голос Учителя дрогнул, - Болезни. Несчастные случаи. Обычная человеческая жизнь, которая перемалывает даже богов. Осталось лишь трое. А после осталась одна.
Канна смотрела на озеро.
На лист, который прибился к берегу. На руку, лежащую на запястье.
Сняла свою руку. Под ней была кожа - чистая, тонкая, без следа.
- Это я, — сказала она. Не спросила. Не предположила. Сказала. Как говорят очевидное. "Сегодня вторник", "ночью темно", пчелы садятся медленно".
6.
Канна шла по тропинке.
Даже не шла - летела. Не касаясь земли, не замечая веток, не считая шагов.
Дуб промелькнул - тот самый дуб, под которым считали жёлуди. Берёза, к которой они прижимались. Втроём - мама, папа и Канна.
Когда-то.
Все было когда-то. И то, что сейчас - тоже когда-то. То, что сейчас - уже прошлое.
Канна видела полумесяц материка, серые пирамиды, ледяные крепости, башни из бамбука, уходящие в облака. Она видела мост над пропастью, скреплённый серебряным пеплом. Её пеплом.
Воздух казался вкуснее. Деревья - выше. Небо - ближе.
Она буквально влетела в здание, которое ей показалось маленьким, таким приземистым, двухэтажным. Прошла мимо ресепшена.
Женщина в кардигане что-то писала, вокруг было тихо, так тихо - а, впрочем, и как и всегда. Да, это было бы кстати - когда-то, но теперь тишина этих мест казалась ей мертвой.
Канна влетела в комнату. Сорвала бумажный тюльпан и прикоснулась губами. Страстно. Теперь все у нее будет страстно. Все будет страстно.
Потом положила обратно и стала ходить.
Девушке было тесно в собственном теле, тесно в когда-то уютном и скромном жилище.
Канна достала бумагу.
Начала рисовать.
Полумесяц, горы, река. Города, леса, озеро, ещё одно озеро. Пирамиды, болота. Все, что рассказывал он, человек из другого мира. Который пришел за ней. ЗА НЕЙ. "Представляешь?" - сказала она себе.
"Нет, дорогая, не пред-став-ляешь..."
Она рисовала быстро, крупным, размашистым почерком, так не похожим на её обычные аккуратные буковки.
Нарисовав все, что запомнила, Канна повесила карту. Поверх своей бывшей картинки, той самой, где серая линия горизонта равно делила небо и землю.
Вместо картинки был мир, который ждал. ЕЁ. Канну.
Она подошла к зеркалу.
И впервые не отвернулась.
Канна смотрела в глаза, в кольца на радужке, которых всегда боялась - и видела не себя. Не Канну из Уголка, которая лепит зайцев из шишек. Другую. Смелее и старше. Ту, перед кем ложатся звери и замолкают армии.
- Я иду. Слышите? Я иду, - прошептала она.
Канна спустилась на кухню, не тихо - стремительно. Плечи расправлены, волосы вьются. Она двигалась так, будто все в Уголке было маленьким.
Ми в это время ставила что-то в духовку. И напевала.
- Привет, — сказала ей Канна, — как жизнь?
- Ничего, по-маленьку, - ответила повариха. И снова продолжила напевать.
- Послушай-ка, Ми, - Канна прошла по кухне и посмотрела в окно, где Герда, все та же милая Герда все так же шепталась с розами, - ты когда-нибудь чувствовала, что ты больше, чем кухня?
Повариха остановилась. Посмотрела на Канну. Чуть удивлённо, но благодушно. Вытерла руки.
- Эта кухня - по мне, - ответила Ми, - в самый раз.
- Ты только меня извини. Я не хотела сказать, что ты вот... большая. Не помещаешься в кухню, - Канна вдруг засмеялась , - нет. Я про себя... Ах, Ми, дорогая, любимая Ми. Я чувствую, все стало маленьким. Я словно выросла. Ми!
Она разносила ужин.
Не так, как вчера - тихо и осторожно, стараясь не расплескать. Девушка шла увереннно. Поднос качался в руках, как палуба корабля, во время внезапной качки, но, как и палуба корабля, держался, вместе со всем содержимым.
Дверь Томаса. Канна чуть постучала и, после, не дожидаясь ответа, открыла. Томас сидел у мольберта. На картине все то же - озеро, лодка.
- Томас, — Канна слегка улыбнулась, и добродушно, и снисходительно - не как подруга, как мать, которая учит ребенка, - попробуй нарисовать что-то большее. Ну, например, не озеро. Море. Не лодку - корабль.
Томас молчал. Он как сидел, так и остался сидеть, как человечек из шишек.
Канна уже повернулась, чтобы уйти, но Томас внезапно очнулся.
- Море, - сказал он спокойно, - ну... я подумаю.
- Думай. Думай, мой Томас, - бросила Канна, - но только не двадцать лет. Ладно?
Выйдя за дверь, девушка вскинула бровь, удивляясь собственной смелости. И, удивляясь, собственной лёгкости, двинулась дальше.
Дверь Герды.
Герда спала. На подушке лежала роза, засохшая.
Канна поставила ужин. Чуть задержалась, наблюдая длинные волосы, разбросанные по подушке.
Потом наклонилась к спящей и прошептала:
- Герда, а, Герда. Розы тебя понимают. Теперь я знаю, почему. В одном далеком далёком мире есть существа, которые разговаривают только с растениями. И этот мир - твоя родина, Герда.
Но Герда спала.
Канна чуть поиграла с разбросанными волосами, смотря на засохшую розу, на флакончик, стоявший у изголовья, в котором когда то был алкоголь.
"Наверное, это поминки" - подумала девушка.
Дверь Оскара. Оскар открыл мгновенно, как будто стоял за дверью.
- Оскар, - сказала Канна, и протянула поднос, - у тебя четырнадцать тысяч пуговиц.
Парень кивнул.
- И у тебя есть пуговица, которая "не безнадёжно грустная", так?
- Деревянная.
- Ты Можешь её одолжить? Ненадолго. Всего лишь на день. Я верну.
Оскар задумался.
За все то время, что он жил в Уголке, никто не просил у него пуговицу. Никто не понимал, что пуговицы можно "одолживать". Как будто какую-то книгу.
Он на минуту ушел. Вернулся.
На ладони лежала маленькая деревянная пуговка с трещинкой.
- Береги её, — сказал он серьёзно, - она хрупкая.
- Я знаю, - ответила Канна, - Я тоже. Но я УДИВИТЕЛЬНО хрупкая. Да?
Оскар пожал плечами.
Дверь Наеса.
Канна остановилась.
На подносе лежала фигурка.
Не просто какая то там, специальная. Фигурка с намеком.
Её она сделала быстро, минуты за две, из первых попавшихся веточек. Это был не олень. Не человек на скамейке. Это была корона. Маленькая, кривая, из сухих прутиков, кое как перевязанных.
Она опустила поднос. Постучала. Прислушалась.
Шаги. Ближе, ближе.
Дверь отворилась. Чуть-чуть.
Наес стоял в проёме.
Его глаза были чистыми - не красными, как вчера, а чистыми. Спокойными.
Он посмотрел на поднос. На фигурку.
Взял в руки корону и начал вертеть, словно пытался понять - зачем, почему, для чего.
Потом положил обратно.
Посмотрел на девушку.
Во взгляде не было восхищения. Не было радости. Была та самая тяжесть, которую Канна сегодня видела в глазах Лигано, но не могла прочитать.
А после ушел в свою комнату.
Канна осталась стоять.
Поднос в руках. Корона - на подносе. Нетронутая. Невзятая. Возвращённая.
Канна стояла и смотрела на закрытую дверь, и внутри неё что-то ещё продолжало гудеть на высокой, звенящей ноте.
Но после замолкло.
Мгновенно.
Девушка поняла. Все предыдущие фигурки, которые Наес забирал, были другими. Олень. Собачка. Человек на скамейке. Они были ею. Канной. Тихой и осторожной.
А корона была не ею.
Корона была из сказки. Из империи, которую она примерила, так, как примеряют чужое платье.
Наес её не отверг. Он отверг маску.
Канна вернулась к себе.
Посмотрела на карту, которую рисовала. На полумесяц. На стрелки, кружки. На надпись "Хребет Основания", которую написала крупными, уверенными буквами.
Потом повернулась к окну. Туда, где стояли фигурки. Гора и птица. Бумажная пчела. Бумажная косточка. Человечек, который сидит у двери.
Два мира. Один - на стене. Другой - у окна.
Час назад ей казалось, что только один настоящий.
Теперь настоящий - не тот.
Она сняла карту. Медленно.
Под ней появилась картинка. Серая линия горизонта, которая делит небо и землю.
Канна сложила карту. Не скомкала, а сложила. Бережно, аккуратно.
Положила на стол, рядом с коробкой из-под печенья. Рядом с фигурками. Рядом с короной, жалкой, невзрачной, сделанной впопыхах.
Она легла на кровать. Достала из-под подушки тюльпан. Мятый, потрёпанный, с загнувшимися лепестками. Тот самый. Первый.
Прижала к щеке.
Бумага пахла пылью и сном, и чем-то ещё, чему очень сложно найти название.
Лампу она не выключила. Стены комнаты показались ей тесными. Не так, как недавно - тогда теснота была от избытка.
Теперь теснота давила. Своей пустотой.
Час назад Канна была Наследницей. Последней в роду. Той, которую ждут тринадцать народов. А теперь она стала девочкой, чью корону вернули.
"Я надела чужую маску и пришла к нему в ней. Весь день я была не собой. Говорила чужим голосом, ходила чужой походкой, смотрела чужими глазами. Я обидела Томаса. Я нахамила Герде. Посмеялась над Оскаром".
Спираль закрутилась. Виток за витком. "Наес увидел. Он единственный видит меня настоящую. А настоящая я никто. Ничего. Девочка, которая спит с тюльпаном, потому что больше ей не с чем спать".
Она перевернулась на бок. Подтянула колени к груди. Тюльпан - в кулаке, прижатый к подбородку.
Слёзы не шли. Было хуже - сухой, скручивающий жар за грудиной, от которого хотелось вывернуться наизнанку. Хотелось содрать с себя кожу - ту самую, которой у неё и так не было. "Она - человек без кожи" - сказала ее терапевт когда-то, для мамы. А Канна услышала. И это "без кожи" она повторяла и повторяла как заклинание. Девушка вспомнила, как днём прошла мимо ресепшена, и даже не поздоровалась. С этой прекрасной женщиной, которая приносила коробки с печеньем. Которая ласково улыбалась и сразу бежала к Канне, как только приходили родители.
Канна свернулась. Лежала и слушала тишину. Тишину, которая больше не была наполненной. Которая была пустой. Как та, о которой рассказывал Ваэль - тишина существ, потерявших запах своей стаи. Канна была одна. В комнате, где на столе лежали две правды - карта и фигурки. Корона и тюльпан. Огонь и пепел. И она не знала, какая из них - её.
Сон не шёл. Долго не шёл. Час, два, в может, и дольше.
Потом наконец пришёл. Рваный, неровный, словно дорога в ухабах.
Ей снился мост. Длинный, каменный.
Она стоит на мосту.
С одной стороны - будто тени. Тринадцать теней, ждущих чего-то. С другой - ее комната, в которой лежил пчела. Та самая, из бумаги.
Мост трескался под ногами. Камни сыпались в пустоту.
Нужно было решить - какую сторону выбрать.
Она не смогла решить. Она осталась посередине.
Села на камень, холодный и плоский, обхватила руками колени, и стала ждать.
Как тогда, на скамейке.
Может быть, кто-то придёт, так, между делом.
И сядет.
Не занимая чужое пространство.
Рядом, но чуть в стороне.
В комнате пахло кожей и старой мебелью. Царил полумрак, который, казалось, вот-вот станет мраком.
Свеча догорала.
Лигано сидел на стуле. Он, как всегда, был спокоен, только сейчас это его спокойствие казалось спокойствием камня.
Ваэль откинулся в кресле и просто прикрыл глаза.
- Учитель, Вы сами видели, - Лигано сказал это просто, без гнева, упрека, так, будто говорил очевидные вещи, - править она не может.
- Она Ааргхо, - старик продолжал сидеть так, как сидел. Глаза оставались закрыты.
- Она зеркало, - поправил Лигано, - сегодня вы рассказали ей сказку о величии, и она надела корону. Завтра кто-то расскажет ей сказку о боли, и она сломается. Вы хотите дать власть над над миром с тринадцатью монстрами девочке с поломаной психикой? Она сожжёт этот трон просто потому, что испугается собственной тени. Или потому, что кто-то не так на неё посмотрит. Она не выдержит Ахтарру. С ее хаосом, неприятием, с ее ненавистью к тем, кто выглядит по другому. Вырвать из рая и бросить в кромешный ад - разве не так?
- Ну, не совсем уж и ад. Да и она не такая уж девочка, - Учитель открыл глаза.
Во взгляде читалась усталость помноженная на опыт. Человека, который перевернул каждый камень в пустыне и не нашёл ничего, кроме пыли.
- Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не знаю, что у нее в душе? - он повернулся к Лигано, - искать больше некого. Линии пересеклись. Либо она, со своей сверхчувствительностью, либо Разрыв, которого Ахтарра ещё не видела. Есть те, кто уже называет этот Разрыв Великим. Сколько попыток было объединить народы - и только восемь раз удавалось. За всю историю - восемь раз! И все восемь раз на троне сидели Ааргхо. Только Ааргхо. Поэтому либо Ааргхо, либо Ахтарра погибнет.
Лигано смотрел на пламя. Пламя погасло, оставив в комнате запах горелого фитиля.
- Ахтарра уже погибла, Учитель, - сказал ученик, - мы просто боимся в этом признаться.
7.
Канна проснулась от тишины. Птица, которая пела три ноты, молчала. Может быть, улетела. Может, ещё не проснулась.
Но Канна проснулась.
И вспомнила.
"Ах идиотка, - подумала девушка, - Ведь я обидела Ми. Добрую, милую Ми. Я посмеялась над Томасом. Приказала меняться. О боже. Меняться - и Томасу?? Что он подумал? Я говорила Герде какую-то чушь. Если она спала - ещё ладно. Но она не спала. Конечно, она не спала. О боже, - Канна закрыла лицо, - она же теперь подумает - я ненормальная. А Оскар? Зачем я взяла его пуговицу? Словно какую то безделушку. О боже. Как же теперь смотреть им в глаза? После ТАКОГО??"
Раньше бы девушка встала и стала ходить по комнате, не находя себе места. А после прошла, тихо тихо, так, чтоб ее не видели, в сад. И там бы ломала руки.
Но было что-то ещё.
Предчувствие нового.
Любопытство.
"Да, я вела себя плохо, - подумала девушка, - Нет, я вела себя просто ужасно. Я ненормальная дура. Ладно, - она вздохнула, так глубоко, как учила Вменена, и медленно-медленно вдохнула, - я извинюся, попрощаюсь. Расстанусь со всеми."
И ожидание нового, как ожидание грома, грозы в жаркий и душный день (о, Канна любила грозу) - было такое прекрасное ожидание.
Нет, она больше не будет такой - безжалостной, грубой. Вульгарной. Нет, Канна останется Канной.
И там, в новом мире, она постарается взять себя в руки. Все будет заново.
Но все будет иначе.
"Теперь самое сложное, Канна, - сказала она себе, - надо пойти извиниться. Не будем сжигать мосты"
Девушка вздрогнула, представив тот Мост, на котором ее прапрабабушка превратилась в серебряный пепел.
"Нет, я другая. Я не сжигаю и не сжигаюсь. Я буду спокойной и скромной. Я буду любить".
Канна сошла к ресепшену.
Женщина в кардигане сидела все так же, на том самом месте. Все та же, все там же. Как и всегда.
- Простите меня за вчерашнее, - тихо сказала девушка, - я тут немного...
Женщина посмотрела и улыбнулась:
- Все хорошо, Канна. Я даже не знаю, о чем ты сейчас.
Ее отношение было таким же, как раньше. Не изменилось, вот не на сколько.
Канна чуть не расплакалась.
Но - плакать ещё было рано.
Ещё была кухня.
На кухне пахло корицей и луком. Все тот же запах. Все та же добрая милая Ми стояла и что-то готовила.
- Ми, - позвала ее Канна, - извини за вчера.
- А, это ты, - ответила повариха. Так же как прежде. ТАК ЖЕ КАК ПРЕЖДЕ, - овсянка уже на столе. И я испекла тебе булочку с маком. Моя драгоценная Канна, вот специально и для тебя.
Канна сглотнула.
- Но их стало мало, - голос Учителя дрогнул, - Болезни. Несчастные случаи. Обычная человеческая жизнь, которая перемалывает даже богов. Осталось лишь трое. А после осталась одна.
Канна смотрела на озеро.
На лист, который прибился к берегу. На руку, лежащую на запястье.
Сняла свою руку. Под ней была кожа - чистая, тонкая, без следа.
- Это я, — сказала она. Не спросила. Не предположила. Сказала. Как говорят очевидное. "Сегодня вторник", "ночью темно", пчелы садятся медленно".
6.
Канна шла по тропинке.
Даже не шла - летела. Не касаясь земли, не замечая веток, не считая шагов.
Дуб промелькнул - тот самый дуб, под которым считали жёлуди. Берёза, к которой они прижимались. Втроём - мама, папа и Канна.
Когда-то.
Все было когда-то. И то, что сейчас - тоже когда-то. То, что сейчас - уже прошлое.
Канна видела полумесяц материка, серые пирамиды, ледяные крепости, башни из бамбука, уходящие в облака. Она видела мост над пропастью, скреплённый серебряным пеплом. Её пеплом.
Воздух казался вкуснее. Деревья - выше. Небо - ближе.
Она буквально влетела в здание, которое ей показалось маленьким, таким приземистым, двухэтажным. Прошла мимо ресепшена.
Женщина в кардигане что-то писала, вокруг было тихо, так тихо - а, впрочем, и как и всегда. Да, это было бы кстати - когда-то, но теперь тишина этих мест казалась ей мертвой.
Канна влетела в комнату. Сорвала бумажный тюльпан и прикоснулась губами. Страстно. Теперь все у нее будет страстно. Все будет страстно.
Потом положила обратно и стала ходить.
Девушке было тесно в собственном теле, тесно в когда-то уютном и скромном жилище.
Канна достала бумагу.
Начала рисовать.
Полумесяц, горы, река. Города, леса, озеро, ещё одно озеро. Пирамиды, болота. Все, что рассказывал он, человек из другого мира. Который пришел за ней. ЗА НЕЙ. "Представляешь?" - сказала она себе.
"Нет, дорогая, не пред-став-ляешь..."
Она рисовала быстро, крупным, размашистым почерком, так не похожим на её обычные аккуратные буковки.
Нарисовав все, что запомнила, Канна повесила карту. Поверх своей бывшей картинки, той самой, где серая линия горизонта равно делила небо и землю.
Вместо картинки был мир, который ждал. ЕЁ. Канну.
Она подошла к зеркалу.
И впервые не отвернулась.
Канна смотрела в глаза, в кольца на радужке, которых всегда боялась - и видела не себя. Не Канну из Уголка, которая лепит зайцев из шишек. Другую. Смелее и старше. Ту, перед кем ложатся звери и замолкают армии.
- Я иду. Слышите? Я иду, - прошептала она.
Канна спустилась на кухню, не тихо - стремительно. Плечи расправлены, волосы вьются. Она двигалась так, будто все в Уголке было маленьким.
Ми в это время ставила что-то в духовку. И напевала.
- Привет, — сказала ей Канна, — как жизнь?
- Ничего, по-маленьку, - ответила повариха. И снова продолжила напевать.
- Послушай-ка, Ми, - Канна прошла по кухне и посмотрела в окно, где Герда, все та же милая Герда все так же шепталась с розами, - ты когда-нибудь чувствовала, что ты больше, чем кухня?
Повариха остановилась. Посмотрела на Канну. Чуть удивлённо, но благодушно. Вытерла руки.
- Эта кухня - по мне, - ответила Ми, - в самый раз.
- Ты только меня извини. Я не хотела сказать, что ты вот... большая. Не помещаешься в кухню, - Канна вдруг засмеялась , - нет. Я про себя... Ах, Ми, дорогая, любимая Ми. Я чувствую, все стало маленьким. Я словно выросла. Ми!
Она разносила ужин.
Не так, как вчера - тихо и осторожно, стараясь не расплескать. Девушка шла увереннно. Поднос качался в руках, как палуба корабля, во время внезапной качки, но, как и палуба корабля, держался, вместе со всем содержимым.
Дверь Томаса. Канна чуть постучала и, после, не дожидаясь ответа, открыла. Томас сидел у мольберта. На картине все то же - озеро, лодка.
- Томас, — Канна слегка улыбнулась, и добродушно, и снисходительно - не как подруга, как мать, которая учит ребенка, - попробуй нарисовать что-то большее. Ну, например, не озеро. Море. Не лодку - корабль.
Томас молчал. Он как сидел, так и остался сидеть, как человечек из шишек.
Канна уже повернулась, чтобы уйти, но Томас внезапно очнулся.
- Море, - сказал он спокойно, - ну... я подумаю.
- Думай. Думай, мой Томас, - бросила Канна, - но только не двадцать лет. Ладно?
Выйдя за дверь, девушка вскинула бровь, удивляясь собственной смелости. И, удивляясь, собственной лёгкости, двинулась дальше.
Дверь Герды.
Герда спала. На подушке лежала роза, засохшая.
Канна поставила ужин. Чуть задержалась, наблюдая длинные волосы, разбросанные по подушке.
Потом наклонилась к спящей и прошептала:
- Герда, а, Герда. Розы тебя понимают. Теперь я знаю, почему. В одном далеком далёком мире есть существа, которые разговаривают только с растениями. И этот мир - твоя родина, Герда.
Но Герда спала.
Канна чуть поиграла с разбросанными волосами, смотря на засохшую розу, на флакончик, стоявший у изголовья, в котором когда то был алкоголь.
"Наверное, это поминки" - подумала девушка.
Дверь Оскара. Оскар открыл мгновенно, как будто стоял за дверью.
- Оскар, - сказала Канна, и протянула поднос, - у тебя четырнадцать тысяч пуговиц.
Парень кивнул.
- И у тебя есть пуговица, которая "не безнадёжно грустная", так?
- Деревянная.
- Ты Можешь её одолжить? Ненадолго. Всего лишь на день. Я верну.
Оскар задумался.
За все то время, что он жил в Уголке, никто не просил у него пуговицу. Никто не понимал, что пуговицы можно "одолживать". Как будто какую-то книгу.
Он на минуту ушел. Вернулся.
На ладони лежала маленькая деревянная пуговка с трещинкой.
- Береги её, — сказал он серьёзно, - она хрупкая.
- Я знаю, - ответила Канна, - Я тоже. Но я УДИВИТЕЛЬНО хрупкая. Да?
Оскар пожал плечами.
Дверь Наеса.
Канна остановилась.
На подносе лежала фигурка.
Не просто какая то там, специальная. Фигурка с намеком.
Её она сделала быстро, минуты за две, из первых попавшихся веточек. Это был не олень. Не человек на скамейке. Это была корона. Маленькая, кривая, из сухих прутиков, кое как перевязанных.
Она опустила поднос. Постучала. Прислушалась.
Шаги. Ближе, ближе.
Дверь отворилась. Чуть-чуть.
Наес стоял в проёме.
Его глаза были чистыми - не красными, как вчера, а чистыми. Спокойными.
Он посмотрел на поднос. На фигурку.
Взял в руки корону и начал вертеть, словно пытался понять - зачем, почему, для чего.
Потом положил обратно.
Посмотрел на девушку.
Во взгляде не было восхищения. Не было радости. Была та самая тяжесть, которую Канна сегодня видела в глазах Лигано, но не могла прочитать.
А после ушел в свою комнату.
Канна осталась стоять.
Поднос в руках. Корона - на подносе. Нетронутая. Невзятая. Возвращённая.
Канна стояла и смотрела на закрытую дверь, и внутри неё что-то ещё продолжало гудеть на высокой, звенящей ноте.
Но после замолкло.
Мгновенно.
Девушка поняла. Все предыдущие фигурки, которые Наес забирал, были другими. Олень. Собачка. Человек на скамейке. Они были ею. Канной. Тихой и осторожной.
А корона была не ею.
Корона была из сказки. Из империи, которую она примерила, так, как примеряют чужое платье.
Наес её не отверг. Он отверг маску.
Канна вернулась к себе.
Посмотрела на карту, которую рисовала. На полумесяц. На стрелки, кружки. На надпись "Хребет Основания", которую написала крупными, уверенными буквами.
Потом повернулась к окну. Туда, где стояли фигурки. Гора и птица. Бумажная пчела. Бумажная косточка. Человечек, который сидит у двери.
Два мира. Один - на стене. Другой - у окна.
Час назад ей казалось, что только один настоящий.
Теперь настоящий - не тот.
Она сняла карту. Медленно.
Под ней появилась картинка. Серая линия горизонта, которая делит небо и землю.
Канна сложила карту. Не скомкала, а сложила. Бережно, аккуратно.
Положила на стол, рядом с коробкой из-под печенья. Рядом с фигурками. Рядом с короной, жалкой, невзрачной, сделанной впопыхах.
Она легла на кровать. Достала из-под подушки тюльпан. Мятый, потрёпанный, с загнувшимися лепестками. Тот самый. Первый.
Прижала к щеке.
Бумага пахла пылью и сном, и чем-то ещё, чему очень сложно найти название.
Лампу она не выключила. Стены комнаты показались ей тесными. Не так, как недавно - тогда теснота была от избытка.
Теперь теснота давила. Своей пустотой.
Час назад Канна была Наследницей. Последней в роду. Той, которую ждут тринадцать народов. А теперь она стала девочкой, чью корону вернули.
"Я надела чужую маску и пришла к нему в ней. Весь день я была не собой. Говорила чужим голосом, ходила чужой походкой, смотрела чужими глазами. Я обидела Томаса. Я нахамила Герде. Посмеялась над Оскаром".
Спираль закрутилась. Виток за витком. "Наес увидел. Он единственный видит меня настоящую. А настоящая я никто. Ничего. Девочка, которая спит с тюльпаном, потому что больше ей не с чем спать".
Она перевернулась на бок. Подтянула колени к груди. Тюльпан - в кулаке, прижатый к подбородку.
Слёзы не шли. Было хуже - сухой, скручивающий жар за грудиной, от которого хотелось вывернуться наизнанку. Хотелось содрать с себя кожу - ту самую, которой у неё и так не было. "Она - человек без кожи" - сказала ее терапевт когда-то, для мамы. А Канна услышала. И это "без кожи" она повторяла и повторяла как заклинание. Девушка вспомнила, как днём прошла мимо ресепшена, и даже не поздоровалась. С этой прекрасной женщиной, которая приносила коробки с печеньем. Которая ласково улыбалась и сразу бежала к Канне, как только приходили родители.
Канна свернулась. Лежала и слушала тишину. Тишину, которая больше не была наполненной. Которая была пустой. Как та, о которой рассказывал Ваэль - тишина существ, потерявших запах своей стаи. Канна была одна. В комнате, где на столе лежали две правды - карта и фигурки. Корона и тюльпан. Огонь и пепел. И она не знала, какая из них - её.
Сон не шёл. Долго не шёл. Час, два, в может, и дольше.
Потом наконец пришёл. Рваный, неровный, словно дорога в ухабах.
Ей снился мост. Длинный, каменный.
Она стоит на мосту.
С одной стороны - будто тени. Тринадцать теней, ждущих чего-то. С другой - ее комната, в которой лежил пчела. Та самая, из бумаги.
Мост трескался под ногами. Камни сыпались в пустоту.
Нужно было решить - какую сторону выбрать.
Она не смогла решить. Она осталась посередине.
Села на камень, холодный и плоский, обхватила руками колени, и стала ждать.
Как тогда, на скамейке.
Может быть, кто-то придёт, так, между делом.
И сядет.
Не занимая чужое пространство.
Рядом, но чуть в стороне.
В комнате пахло кожей и старой мебелью. Царил полумрак, который, казалось, вот-вот станет мраком.
Свеча догорала.
Лигано сидел на стуле. Он, как всегда, был спокоен, только сейчас это его спокойствие казалось спокойствием камня.
Ваэль откинулся в кресле и просто прикрыл глаза.
- Учитель, Вы сами видели, - Лигано сказал это просто, без гнева, упрека, так, будто говорил очевидные вещи, - править она не может.
- Она Ааргхо, - старик продолжал сидеть так, как сидел. Глаза оставались закрыты.
- Она зеркало, - поправил Лигано, - сегодня вы рассказали ей сказку о величии, и она надела корону. Завтра кто-то расскажет ей сказку о боли, и она сломается. Вы хотите дать власть над над миром с тринадцатью монстрами девочке с поломаной психикой? Она сожжёт этот трон просто потому, что испугается собственной тени. Или потому, что кто-то не так на неё посмотрит. Она не выдержит Ахтарру. С ее хаосом, неприятием, с ее ненавистью к тем, кто выглядит по другому. Вырвать из рая и бросить в кромешный ад - разве не так?
- Ну, не совсем уж и ад. Да и она не такая уж девочка, - Учитель открыл глаза.
Во взгляде читалась усталость помноженная на опыт. Человека, который перевернул каждый камень в пустыне и не нашёл ничего, кроме пыли.
- Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не знаю, что у нее в душе? - он повернулся к Лигано, - искать больше некого. Линии пересеклись. Либо она, со своей сверхчувствительностью, либо Разрыв, которого Ахтарра ещё не видела. Есть те, кто уже называет этот Разрыв Великим. Сколько попыток было объединить народы - и только восемь раз удавалось. За всю историю - восемь раз! И все восемь раз на троне сидели Ааргхо. Только Ааргхо. Поэтому либо Ааргхо, либо Ахтарра погибнет.
Лигано смотрел на пламя. Пламя погасло, оставив в комнате запах горелого фитиля.
- Ахтарра уже погибла, Учитель, - сказал ученик, - мы просто боимся в этом признаться.
7.
Канна проснулась от тишины. Птица, которая пела три ноты, молчала. Может быть, улетела. Может, ещё не проснулась.
Но Канна проснулась.
И вспомнила.
"Ах идиотка, - подумала девушка, - Ведь я обидела Ми. Добрую, милую Ми. Я посмеялась над Томасом. Приказала меняться. О боже. Меняться - и Томасу?? Что он подумал? Я говорила Герде какую-то чушь. Если она спала - ещё ладно. Но она не спала. Конечно, она не спала. О боже, - Канна закрыла лицо, - она же теперь подумает - я ненормальная. А Оскар? Зачем я взяла его пуговицу? Словно какую то безделушку. О боже. Как же теперь смотреть им в глаза? После ТАКОГО??"
Раньше бы девушка встала и стала ходить по комнате, не находя себе места. А после прошла, тихо тихо, так, чтоб ее не видели, в сад. И там бы ломала руки.
Но было что-то ещё.
Предчувствие нового.
Любопытство.
"Да, я вела себя плохо, - подумала девушка, - Нет, я вела себя просто ужасно. Я ненормальная дура. Ладно, - она вздохнула, так глубоко, как учила Вменена, и медленно-медленно вдохнула, - я извинюся, попрощаюсь. Расстанусь со всеми."
И ожидание нового, как ожидание грома, грозы в жаркий и душный день (о, Канна любила грозу) - было такое прекрасное ожидание.
Нет, она больше не будет такой - безжалостной, грубой. Вульгарной. Нет, Канна останется Канной.
И там, в новом мире, она постарается взять себя в руки. Все будет заново.
Но все будет иначе.
"Теперь самое сложное, Канна, - сказала она себе, - надо пойти извиниться. Не будем сжигать мосты"
Девушка вздрогнула, представив тот Мост, на котором ее прапрабабушка превратилась в серебряный пепел.
"Нет, я другая. Я не сжигаю и не сжигаюсь. Я буду спокойной и скромной. Я буду любить".
Канна сошла к ресепшену.
Женщина в кардигане сидела все так же, на том самом месте. Все та же, все там же. Как и всегда.
- Простите меня за вчерашнее, - тихо сказала девушка, - я тут немного...
Женщина посмотрела и улыбнулась:
- Все хорошо, Канна. Я даже не знаю, о чем ты сейчас.
Ее отношение было таким же, как раньше. Не изменилось, вот не на сколько.
Канна чуть не расплакалась.
Но - плакать ещё было рано.
Ещё была кухня.
На кухне пахло корицей и луком. Все тот же запах. Все та же добрая милая Ми стояла и что-то готовила.
- Ми, - позвала ее Канна, - извини за вчера.
- А, это ты, - ответила повариха. Так же как прежде. ТАК ЖЕ КАК ПРЕЖДЕ, - овсянка уже на столе. И я испекла тебе булочку с маком. Моя драгоценная Канна, вот специально и для тебя.
