Они верят, что пока говоришь — существуешь. Умеют убеждать, умеют плакать так, что веришь каждой слезе. Они строят площади и арки, пишут гимны и ставят пьесы о своём величии. Беда в том, что им всегда нужно быть значимыми. Любой ценой. Недавно один генерал... - Ваэль осекся.
Он помолчал, словно чего-то вспомнил. Что-то не очень хорошее.
- Они плохие? — спросила Канна.
- Нет. Очень разные. Среди них есть добрые, искренние. Есть те, кто кормит голодных и плачет над чужой бедой. А есть те, кто сначала убьёт, а потом сядет, напишет пьесу о том, как ему было тяжело убивать, и получит аплодисменты.
- Так бывает?
- Бывает, - Учитель вздохнул, - они построили однажды театр на месте старой казни. И назвали его Домом Сострадания. Очень в их духе.
А там, куда впадает река, - продолжал он рассказ, - есть болота, где прячутся те, кого выбросил мир.
- Выбросил?
- Мир жесток к тем, кого считает лишними. Черновиками. Ошибками. Тела этих существ меняются - глаза, руки, ноги. То вырастают, то сохнут. Кожа бывает то твердой, как камень, то мягкой, как пластилин. Они живут в боли. И постоянно жуют смолу, чтобы ее успокоить.
Их презирают все. Но всем нужны их тела. Кровь этих существ обладает целебными свойствами. А органы могут использовать все. Все остальные двенадцать. Живые запчасти. И они это знают.
- Почему они не уйдут?
- Куда? Они - везде и нигде. У них нет земли. Нет своей армии. Живут в углах чужих городов. Строят дома из чужих обломков.
Канна задумалась:
- Я тоже как черновик. Меня тоже считают ошибкой. Хотя никто так не скажет.
Учитель закрыл глаза. На мгновение.
А после открыл.
И стал рассказывать дальше.
Он рассказал о Тааль - озере глубиной в семьсот метров, с водой такой тёмной, что кажется бездной. Говорят, на самой его глубине живёт что-то древнее. Что-то, что помнит время, когда этот мир зародился.
Канна посмотрела на своё озеро — маленькое, мелкое, покрытое ряской. И почему-то ей стало грустно. Как будто где-то внутри неё тоже была глубина в семьсот метров, и на дне что-то ворочалось.
- На берегу озера - город, низкий, зелёный, почти невидимый. В этом городе живут синекожие существа с мерцающей кожей и шестью пальцами на каждой руке. Между пальцами перепонки. Они считают каждый долг, каждую услугу. Если тебе улыбнулись - ты уже должен. А улыбка у них... особенная. Четыре ряда прозрачных зубов. Как у рыбы, которая притворяется дружелюбной.
- Они злые? - спросила Канна. И тут же себя одернула - ты либо злой, либо добрый, так она думала. Третьего не дано. Но это было неправильно.
- Нет. Они точные, Канна, - ответил старик, - у них есть животные, похожие на больших ручных выдр. Единственное существо, рядом с которым они перестают считать. Перестают думать о долгах и балансах. Просто играют. Бросают камешек - гончая ловит, а после приносит. И они этому радуются, смеются. Как дети.
Они тоскуют по океану, которого никогда не видели. Океану, из которого их предки когда-то вышли - такие у них легенды. И каждое утро вновь погружаются в воду, лежат там на дне, закрыв глаза, ноздри, уши. Как будто слушают голос, который давно замолчал.
- Кажется, я понимаю, - Канна задумалась, - тосковать по месту, где никогда тебя не было. Иногда я смотрю далеко, дальше того, что вижу - и думаю о Далеком. Я называю это "Далекое". Будто бы здесь я не к месту, здесь только тело. А настоящая - там... Не знаю, как объяснить.
Канна ждала, что Ваэль ей скажет, хоть что-то, поможет словами. Как терапевт.
Но тот промолчал.
Промолчал.
И девушка вдруг поняла, что это молчание может звучать как ответ.
Только бы знать - какой.
Ваэль рассказывал дальше.
Он рассказал о подземных городах, вырезанных в скале с точностью до тысячной доли миллиметра. О существах с шестью глазами и четырьмя руками, которые живут там и строят механизмы такой сложности и такой причудливости, что другие народы считают их магам. Слова "красиво" они не знают. Точнее так: красиво для них - это "точно". Их города - подземные лабиринты с идеально прямыми коридорами.
Они пишут трактаты о том, почему мир существует. И почти всегда заканчивают словами "не знаем". Они ненавидят эти слова больше всего на свете. Но пишут. Потому что честность для них важнее гордости.
- Они когда-нибудь ошибаются?
- Редко. Но когда ошибаются - уничтожают все, что сделали. Ломают каждую из деталей. Молча. И при коллегах.
- Это... жестоко.
- Жестоко, - Ваэль немного подумал, - это жестоко, но честно.
Канна вспомнила Оскара. Ту самую пуговицу с трещинкой, которая была "грустной, но не безнадёжно". Оскар бы никогда не выбросил пуговицу только за то, что она треснула.
Но видно, все везде разные. Разная правда. У всех.
- А между горным хребтом и западным побережьем, - продолжал говорить Учитель, - тянется длинное ущелье, застланное вечным туманом. Долина Теней. Там прячутся самые тихие существа этого мира. Высокие, абсолютно чёрные, как потушенный уголь. У них нет носа - они дышат сквозь щели на шее, совершенно бесшумно. Их глаза - это бездны, которые не моргают. Но главное в них другое. Они чувствуют чужие эмоции физически. Чужая злость для них - это удар. Чужая грусть - тошнота. Поэтому живут в одиночестве, разбросанные на километры друг от друга, чтобы не заразить соседей собственными бурями. Вся их длинная, четырехсотлетняя жизнь - это попытка не навредить миру своим присутствием.
Сердце у Канны забилось. Ей ли было не знать, каково это - быть губкой чужих эмоций.
- Однажды, - голос Учителя стал почти шёпотом, - одна огромная армия целых три месяца осаждала город неподалеку от Долины. Один отшельник не мог уснуть. Сорок тысяч чужих нервных систем кричали в голову каждую ночь - голодом, страхом и злостью. На третий месяц он вышел к армии. Без оружия. Подошёл к шатру полководца, сказал: "Мне не спится". А потом - на десять минут перестал сдерживать внутренний щит и выплеснул на солдат весь скопленный ужас осаждённых. Армия побросала мечи и в слезах разбежалась. Так десять минут обнажённой правды остановила войну. А тот, кто это сделал, вернулся в туман и больше не выходил.
- А на северо-востоке, - рассказывал Ваэль, - у каменистого нагорья и берегов внутреннего моря, стоят серые пирамиды. Гладкие. Правильные. Такие правильные, что рядом становится неуютно. В пирамидах живут существа, у которых нет слова "я". Только "мы". Тысячи тел - один разум. Они работают в тишине, не говоря при этом ни слова. Потому что зачем говорить, когда твои мысли известны другим. Тишина городов такая плотная, что пришелец начинает слышать собственное сердце и пугается одиночества.
Однажды одно из их тел пришло на рынок, к тем существам, что похожи на нас, и попросило "что-то красивое". Торговец показал тридцать товаров. Тело выбрало кусок янтаря, в котором замерло насекомое. А потом унесло в пирамиду. Тысячи глаз тысячу лет смотрят на этот янтарь. И не могут понять, в чем тут дело. Возможно, все дело в том... возможно, что чувство прекрасного требует "я". А "я" у них нет.
Ваэль вздохнул.
- У них есть царица. Сердце и мозг народа. Если умрёт - всё рассыпется. Подданные будут ходить, есть, моргать. Но внутри будет пусто.
- Они несчастные?
- Они не понимают этого слова. Они не понимают этого слова, - повторил Ваэль чуть тише.
И начал рассказывать дальше.
О существах, которые живут под землёй, добывая руду на глубине двух километров, не видя ни солнца, ни неба. У этих существ два сердца, и оба - упрямые.
Однажды один из них - маленький, около метра, с ороговевшей кожей и бивнями, захотел взлететь в небо. И увидеть оттуда землю, а если точнее - то заглянуть далеко-далеко, за горизонт. Он пришёл к крылатым существам и попросил научить летать.
- Его научили?
- Нет. К сожалению, нет. Для полета он слишком тяжел. Но для него соорудили платформу. Поскольку он был упрямый, то он сумел настоять. И эту платформу подняли. На высоту двести метров.
И он оттуда увидел, всю землю, как на ладони. И горизонт.
- Он был доволен?
- Ему стало страшно. Так страшно, что каждое сердце (а их было два) забилось, как птица. Но когда платформу спустили, он сказал одно слово - "бескрайний". Не на своём языке, на чужом. На его языке этого слова не было.
Канна вспомнила свою картинку на стене - поле, уходящее к горизонту. Туманную светлую линию.
- Я тоже так делаю, - сказала она, - говорю что-то важное, и понимаю, что эти слова - не мои. Чужие. Заёмные. У меня нет своих слов для того, что я чувствую. Поэтому делаю фигурки. Из шишек. Шишки - честнее слов.
Ваэль слегка улыбнулся.
И стал рассказывать дальше.
Он рассказал о дороге, которая тянется через весь материк. Императорский Тракт. Её строили тысячи лет назад, при великом правителе, который собрал все народы, а после заставил работать - всех вместе. Они презирали друг друга, но вынуждены были подчиниться. Воле.
- Чьей воле? - спросила Канна.
- Древнего правителя. Того, чья кровь скрепляла камень. После него были другие. Они приходили раз в триста лет и собирали народы вместе.
Не добротой - силой. Не словами, а кровью.
На этой дороге случались смешные вещи. Однажды поспорили двое - торговец с берегов тёмного озера и каменный великан. Торговец заказал тысячу каменных блоков. Великан сделал. Почти идеально. Но по мерке торговца блоки оказались короче на палец.
- И что?
- Семнадцать лет они спорили из-за этого пальца.
Канна моргнула.
- Семнадцать лет?
- Да. Потом шестиглазые измерили и сказали, что на самом деле ошибка — всего шесть миллиметров. После этого поссорились уже трое. А блоки так и стоят в карьере.
- Это глупо.
- Ахтарра вообще очень глупа, - Учитель пожал плечами, - просто делает это с достоинством.
По этой дороге ходят повозки. Их тянут существа, похожие на лошадей, только более крупные. Коренастые. С раздвоенными копытами, с костяным гребнем на лбу. Их называют ваархи. Они невероятно умные. И - злопамятные. Если ваарх запомнил обидчика, он укусит. Пускай не сегодня. Потм. Через месяц.
- Как Бублик, - сказала Канна.
- Кто?
- Бублик. Мой пёс. Мой бывший... домашний пёс. Он никогда никого не кусал. Но если кто-то забирал его миску раньше, чем он доел - он ложился на ботинки обидчика и не вставал. Часами.
- Ваарх бы его уважал.
- А ваархи мурлычат? - зачем то спросила Канна.
- Нет. Они гудят. Низко, будто далёкий гром. Гудят, если им хорошо.
Канна задумалась.
- Да, мир красивый, - сказала она, - красивый и страшный.
- И то, и другое, Канна. И то, и другое...
- Расскажи о правителях, - спросила вдруг девушка. Ты говорил - они собирали народы.
- Да, - Ваэль кивнул, - и я сказал - кровью. Кровью буквально. Кровь этих правителей обладала особыми свойствами. Если ее зажечь, всего лишь искрой, - он помолчал, начиная дышать, часто-часто, - она вспыхнет. Ярко, так ярко, что если ее слишком много, можно ослепнуть. Останется пепел. Серебряный.
Девушка вздрогнула.
Кровь. Пепел. Серебрянный...
Ей было девять. Она упала с велосипеда, содрала колено. Обычная ссадина, и кровь тоже - обычная.
Но вечером, когда мама обрабатывала рану ватным тампоном, тампон случайно скользнул к решётке. Коснулся металла. И вспыхнул. Не так, как бывает, сгорает вата. Нет. Ярче. Белее.
Мама тогда побледнела, и, словно ее утешая, сказала: "Ничего страшного, Канна. Так горит спирт". Канна тогда поверила. Канна верила маме.
Потом были ещё. Как будто простые, но странные вещи. Порез на пальце, капля, упавшая на свечу, от которой пламя поднялось до потолка. Ссадина на ладони - и серебристый след на полотенце, который мама тут же застирала, не глядя дочери в глаза. Канна научилась не замечать. Так было проще. Так было безопаснее. Ещё одна странность в мире, полном ничтожных странностей. Ещё одна вещь, о которой лучше не спрашивать.
Сейчас на скамейке у озера Канна держала запястье - так, будто пыталась сдержать в себе что-то. Что-то, что рвалось наружу.
И слушала.
Ваэль рассказывал дальше.
- Этот род, - продолжал он негромко, - приходил восемь раз. И основал восемь империй. Некоторые правители были мудрыми. Некоторые - жестокими. Одна - милосердной. Её оплакивали все тринадцать народов. Народы, которые ненавидели други друга, оплакивали того, кто собрал эту ненависть вместе. И научил их терпеть, собираясь в одно человечество.
- Что с ними стало?
- С ними?
- С правителями.
- Четыреста лет назад убили. Последнюю. На мосту. Её кровь вспыхнула ярко, так ярко, что ослепила убийц. А после сожгла. Остался лишь пепел.
- Серебряный.
- Да.
Учитель слегка улыбнулся:
- Такая вот сказка, Канна. На этот раз длинная.
И замолчал.
Канна молчала.
Лигано молчал.
Но в этот раз молчание было наполненным. Значимым. Честным.
- Вы рассказали не всё, - сказала вдруг девушка, - не о всех.
- Не о всех?
- Вы говорили - тринадцать народов. но я внимательно слушала. В сказке было двенадцать.
Ваэль вздохнул:
- Да, Канна. Когда-то в сказке было тринадцать. Но одного больше нет.
Он посмотрел на озеро, где круги от листа, который упал, исчезли, оставив поверхность гладкой, словно кругов и не было.
- Они были самыми теплыми, Канна. Нет, не снаружи, а изнутри. С глазами янтарного цвета, с густой рыжей шерстью, с хвостами, которые говорили честнее слов. Они жили стаями, и стая была для них единственной правдой. Они не были безразличны ко всему остальному - они были бесконечно доверчивы к тишине.
Ваэль прикрыл глаза, будто подбирая слова.
- Мир этих существ был ароматом дома, матери, брата. Они строили свои дома вокруг одной большой ямы, выложенной мягкой шерстью. Там, в этой тёплой яме, они спали. Все вместе, переплетаясь телами, чувствуя дыхание и биение близкого сердца.
Ваэль прикрыл глаза, ноздри заметно дрогнули, как будто бы он пытался поймать призрак запаха, которого здесь никогда не существовало.
- Они верили: если от кого-то не исходит угрожающего запаха, значит, рука этого существа не может держать нож.
Канна вспомнила Бублика — как он вилял хвостом каждому встречному.
- Их погубила их чистота, — продолжал Ваэль, - Те, что похожи на нас, решили, что это "звериная слепота". Они заманили тысячи семей в глубокий овраг, пообещав помощь в беде. А те сидели, прижавшись друг к другу, согревая детей теплом своих тел
Они не рычали на тех, кто стоял на склонах, потому что те, кто стоял, не пахли угрозой.
Старик замолчал, и Канна почувствовала, как воздух в саду стал тяжелым, как будто перед грозой.
- А потом сверху полетел огонь. И известь. Белый едкий порошок, который стирает всё. Он выжигал им ноздри, и это было страшнее всего: они умирали, теряя запах матери, запах своего ребенка. Стая исчезала раньше, чем останавливалось сердце. Они умирали в абсолютном одиночестве, в темноте, где не было мира, потому что не было запаха.
- Зачем их убили? - Канна не понимала.
- Тяжелый вопрос, - Ваэль вздохнул, - а ответ ещё тяжелее. Возможно, кто-то хотел больше славы.
Канна невольно вздрогнула.
- Страшная сказка. С ужасным концом.
- Видимо, такой уж я, сказочник. Никудышный, - Ваэль закрыл глаза.
- И все-таки расскажите, - девушка выпрямилась, - эта последняя. Которая вспыхнула. Была и вправду последней?
Учитель как будто проснулся. Глаза загорелись. Он словно смахнул покрывало той сказки, которую сочинил, и начал рассказывать новую.
Он помолчал, словно чего-то вспомнил. Что-то не очень хорошее.
- Они плохие? — спросила Канна.
- Нет. Очень разные. Среди них есть добрые, искренние. Есть те, кто кормит голодных и плачет над чужой бедой. А есть те, кто сначала убьёт, а потом сядет, напишет пьесу о том, как ему было тяжело убивать, и получит аплодисменты.
- Так бывает?
- Бывает, - Учитель вздохнул, - они построили однажды театр на месте старой казни. И назвали его Домом Сострадания. Очень в их духе.
А там, куда впадает река, - продолжал он рассказ, - есть болота, где прячутся те, кого выбросил мир.
- Выбросил?
- Мир жесток к тем, кого считает лишними. Черновиками. Ошибками. Тела этих существ меняются - глаза, руки, ноги. То вырастают, то сохнут. Кожа бывает то твердой, как камень, то мягкой, как пластилин. Они живут в боли. И постоянно жуют смолу, чтобы ее успокоить.
Их презирают все. Но всем нужны их тела. Кровь этих существ обладает целебными свойствами. А органы могут использовать все. Все остальные двенадцать. Живые запчасти. И они это знают.
- Почему они не уйдут?
- Куда? Они - везде и нигде. У них нет земли. Нет своей армии. Живут в углах чужих городов. Строят дома из чужих обломков.
Канна задумалась:
- Я тоже как черновик. Меня тоже считают ошибкой. Хотя никто так не скажет.
Учитель закрыл глаза. На мгновение.
А после открыл.
И стал рассказывать дальше.
Он рассказал о Тааль - озере глубиной в семьсот метров, с водой такой тёмной, что кажется бездной. Говорят, на самой его глубине живёт что-то древнее. Что-то, что помнит время, когда этот мир зародился.
Канна посмотрела на своё озеро — маленькое, мелкое, покрытое ряской. И почему-то ей стало грустно. Как будто где-то внутри неё тоже была глубина в семьсот метров, и на дне что-то ворочалось.
- На берегу озера - город, низкий, зелёный, почти невидимый. В этом городе живут синекожие существа с мерцающей кожей и шестью пальцами на каждой руке. Между пальцами перепонки. Они считают каждый долг, каждую услугу. Если тебе улыбнулись - ты уже должен. А улыбка у них... особенная. Четыре ряда прозрачных зубов. Как у рыбы, которая притворяется дружелюбной.
- Они злые? - спросила Канна. И тут же себя одернула - ты либо злой, либо добрый, так она думала. Третьего не дано. Но это было неправильно.
- Нет. Они точные, Канна, - ответил старик, - у них есть животные, похожие на больших ручных выдр. Единственное существо, рядом с которым они перестают считать. Перестают думать о долгах и балансах. Просто играют. Бросают камешек - гончая ловит, а после приносит. И они этому радуются, смеются. Как дети.
Они тоскуют по океану, которого никогда не видели. Океану, из которого их предки когда-то вышли - такие у них легенды. И каждое утро вновь погружаются в воду, лежат там на дне, закрыв глаза, ноздри, уши. Как будто слушают голос, который давно замолчал.
- Кажется, я понимаю, - Канна задумалась, - тосковать по месту, где никогда тебя не было. Иногда я смотрю далеко, дальше того, что вижу - и думаю о Далеком. Я называю это "Далекое". Будто бы здесь я не к месту, здесь только тело. А настоящая - там... Не знаю, как объяснить.
Канна ждала, что Ваэль ей скажет, хоть что-то, поможет словами. Как терапевт.
Но тот промолчал.
Промолчал.
И девушка вдруг поняла, что это молчание может звучать как ответ.
Только бы знать - какой.
Ваэль рассказывал дальше.
Он рассказал о подземных городах, вырезанных в скале с точностью до тысячной доли миллиметра. О существах с шестью глазами и четырьмя руками, которые живут там и строят механизмы такой сложности и такой причудливости, что другие народы считают их магам. Слова "красиво" они не знают. Точнее так: красиво для них - это "точно". Их города - подземные лабиринты с идеально прямыми коридорами.
Они пишут трактаты о том, почему мир существует. И почти всегда заканчивают словами "не знаем". Они ненавидят эти слова больше всего на свете. Но пишут. Потому что честность для них важнее гордости.
- Они когда-нибудь ошибаются?
- Редко. Но когда ошибаются - уничтожают все, что сделали. Ломают каждую из деталей. Молча. И при коллегах.
- Это... жестоко.
- Жестоко, - Ваэль немного подумал, - это жестоко, но честно.
Канна вспомнила Оскара. Ту самую пуговицу с трещинкой, которая была "грустной, но не безнадёжно". Оскар бы никогда не выбросил пуговицу только за то, что она треснула.
Но видно, все везде разные. Разная правда. У всех.
- А между горным хребтом и западным побережьем, - продолжал говорить Учитель, - тянется длинное ущелье, застланное вечным туманом. Долина Теней. Там прячутся самые тихие существа этого мира. Высокие, абсолютно чёрные, как потушенный уголь. У них нет носа - они дышат сквозь щели на шее, совершенно бесшумно. Их глаза - это бездны, которые не моргают. Но главное в них другое. Они чувствуют чужие эмоции физически. Чужая злость для них - это удар. Чужая грусть - тошнота. Поэтому живут в одиночестве, разбросанные на километры друг от друга, чтобы не заразить соседей собственными бурями. Вся их длинная, четырехсотлетняя жизнь - это попытка не навредить миру своим присутствием.
Сердце у Канны забилось. Ей ли было не знать, каково это - быть губкой чужих эмоций.
- Однажды, - голос Учителя стал почти шёпотом, - одна огромная армия целых три месяца осаждала город неподалеку от Долины. Один отшельник не мог уснуть. Сорок тысяч чужих нервных систем кричали в голову каждую ночь - голодом, страхом и злостью. На третий месяц он вышел к армии. Без оружия. Подошёл к шатру полководца, сказал: "Мне не спится". А потом - на десять минут перестал сдерживать внутренний щит и выплеснул на солдат весь скопленный ужас осаждённых. Армия побросала мечи и в слезах разбежалась. Так десять минут обнажённой правды остановила войну. А тот, кто это сделал, вернулся в туман и больше не выходил.
- А на северо-востоке, - рассказывал Ваэль, - у каменистого нагорья и берегов внутреннего моря, стоят серые пирамиды. Гладкие. Правильные. Такие правильные, что рядом становится неуютно. В пирамидах живут существа, у которых нет слова "я". Только "мы". Тысячи тел - один разум. Они работают в тишине, не говоря при этом ни слова. Потому что зачем говорить, когда твои мысли известны другим. Тишина городов такая плотная, что пришелец начинает слышать собственное сердце и пугается одиночества.
Однажды одно из их тел пришло на рынок, к тем существам, что похожи на нас, и попросило "что-то красивое". Торговец показал тридцать товаров. Тело выбрало кусок янтаря, в котором замерло насекомое. А потом унесло в пирамиду. Тысячи глаз тысячу лет смотрят на этот янтарь. И не могут понять, в чем тут дело. Возможно, все дело в том... возможно, что чувство прекрасного требует "я". А "я" у них нет.
Ваэль вздохнул.
- У них есть царица. Сердце и мозг народа. Если умрёт - всё рассыпется. Подданные будут ходить, есть, моргать. Но внутри будет пусто.
- Они несчастные?
- Они не понимают этого слова. Они не понимают этого слова, - повторил Ваэль чуть тише.
И начал рассказывать дальше.
О существах, которые живут под землёй, добывая руду на глубине двух километров, не видя ни солнца, ни неба. У этих существ два сердца, и оба - упрямые.
Однажды один из них - маленький, около метра, с ороговевшей кожей и бивнями, захотел взлететь в небо. И увидеть оттуда землю, а если точнее - то заглянуть далеко-далеко, за горизонт. Он пришёл к крылатым существам и попросил научить летать.
- Его научили?
- Нет. К сожалению, нет. Для полета он слишком тяжел. Но для него соорудили платформу. Поскольку он был упрямый, то он сумел настоять. И эту платформу подняли. На высоту двести метров.
И он оттуда увидел, всю землю, как на ладони. И горизонт.
- Он был доволен?
- Ему стало страшно. Так страшно, что каждое сердце (а их было два) забилось, как птица. Но когда платформу спустили, он сказал одно слово - "бескрайний". Не на своём языке, на чужом. На его языке этого слова не было.
Канна вспомнила свою картинку на стене - поле, уходящее к горизонту. Туманную светлую линию.
- Я тоже так делаю, - сказала она, - говорю что-то важное, и понимаю, что эти слова - не мои. Чужие. Заёмные. У меня нет своих слов для того, что я чувствую. Поэтому делаю фигурки. Из шишек. Шишки - честнее слов.
Ваэль слегка улыбнулся.
И стал рассказывать дальше.
Он рассказал о дороге, которая тянется через весь материк. Императорский Тракт. Её строили тысячи лет назад, при великом правителе, который собрал все народы, а после заставил работать - всех вместе. Они презирали друг друга, но вынуждены были подчиниться. Воле.
- Чьей воле? - спросила Канна.
- Древнего правителя. Того, чья кровь скрепляла камень. После него были другие. Они приходили раз в триста лет и собирали народы вместе.
Не добротой - силой. Не словами, а кровью.
На этой дороге случались смешные вещи. Однажды поспорили двое - торговец с берегов тёмного озера и каменный великан. Торговец заказал тысячу каменных блоков. Великан сделал. Почти идеально. Но по мерке торговца блоки оказались короче на палец.
- И что?
- Семнадцать лет они спорили из-за этого пальца.
Канна моргнула.
- Семнадцать лет?
- Да. Потом шестиглазые измерили и сказали, что на самом деле ошибка — всего шесть миллиметров. После этого поссорились уже трое. А блоки так и стоят в карьере.
- Это глупо.
- Ахтарра вообще очень глупа, - Учитель пожал плечами, - просто делает это с достоинством.
По этой дороге ходят повозки. Их тянут существа, похожие на лошадей, только более крупные. Коренастые. С раздвоенными копытами, с костяным гребнем на лбу. Их называют ваархи. Они невероятно умные. И - злопамятные. Если ваарх запомнил обидчика, он укусит. Пускай не сегодня. Потм. Через месяц.
- Как Бублик, - сказала Канна.
- Кто?
- Бублик. Мой пёс. Мой бывший... домашний пёс. Он никогда никого не кусал. Но если кто-то забирал его миску раньше, чем он доел - он ложился на ботинки обидчика и не вставал. Часами.
- Ваарх бы его уважал.
- А ваархи мурлычат? - зачем то спросила Канна.
- Нет. Они гудят. Низко, будто далёкий гром. Гудят, если им хорошо.
Канна задумалась.
- Да, мир красивый, - сказала она, - красивый и страшный.
- И то, и другое, Канна. И то, и другое...
- Расскажи о правителях, - спросила вдруг девушка. Ты говорил - они собирали народы.
- Да, - Ваэль кивнул, - и я сказал - кровью. Кровью буквально. Кровь этих правителей обладала особыми свойствами. Если ее зажечь, всего лишь искрой, - он помолчал, начиная дышать, часто-часто, - она вспыхнет. Ярко, так ярко, что если ее слишком много, можно ослепнуть. Останется пепел. Серебряный.
Девушка вздрогнула.
Кровь. Пепел. Серебрянный...
Ей было девять. Она упала с велосипеда, содрала колено. Обычная ссадина, и кровь тоже - обычная.
Но вечером, когда мама обрабатывала рану ватным тампоном, тампон случайно скользнул к решётке. Коснулся металла. И вспыхнул. Не так, как бывает, сгорает вата. Нет. Ярче. Белее.
Мама тогда побледнела, и, словно ее утешая, сказала: "Ничего страшного, Канна. Так горит спирт". Канна тогда поверила. Канна верила маме.
Потом были ещё. Как будто простые, но странные вещи. Порез на пальце, капля, упавшая на свечу, от которой пламя поднялось до потолка. Ссадина на ладони - и серебристый след на полотенце, который мама тут же застирала, не глядя дочери в глаза. Канна научилась не замечать. Так было проще. Так было безопаснее. Ещё одна странность в мире, полном ничтожных странностей. Ещё одна вещь, о которой лучше не спрашивать.
Сейчас на скамейке у озера Канна держала запястье - так, будто пыталась сдержать в себе что-то. Что-то, что рвалось наружу.
И слушала.
Ваэль рассказывал дальше.
- Этот род, - продолжал он негромко, - приходил восемь раз. И основал восемь империй. Некоторые правители были мудрыми. Некоторые - жестокими. Одна - милосердной. Её оплакивали все тринадцать народов. Народы, которые ненавидели други друга, оплакивали того, кто собрал эту ненависть вместе. И научил их терпеть, собираясь в одно человечество.
- Что с ними стало?
- С ними?
- С правителями.
- Четыреста лет назад убили. Последнюю. На мосту. Её кровь вспыхнула ярко, так ярко, что ослепила убийц. А после сожгла. Остался лишь пепел.
- Серебряный.
- Да.
Учитель слегка улыбнулся:
- Такая вот сказка, Канна. На этот раз длинная.
И замолчал.
Канна молчала.
Лигано молчал.
Но в этот раз молчание было наполненным. Значимым. Честным.
- Вы рассказали не всё, - сказала вдруг девушка, - не о всех.
- Не о всех?
- Вы говорили - тринадцать народов. но я внимательно слушала. В сказке было двенадцать.
Ваэль вздохнул:
- Да, Канна. Когда-то в сказке было тринадцать. Но одного больше нет.
Он посмотрел на озеро, где круги от листа, который упал, исчезли, оставив поверхность гладкой, словно кругов и не было.
- Они были самыми теплыми, Канна. Нет, не снаружи, а изнутри. С глазами янтарного цвета, с густой рыжей шерстью, с хвостами, которые говорили честнее слов. Они жили стаями, и стая была для них единственной правдой. Они не были безразличны ко всему остальному - они были бесконечно доверчивы к тишине.
Ваэль прикрыл глаза, будто подбирая слова.
- Мир этих существ был ароматом дома, матери, брата. Они строили свои дома вокруг одной большой ямы, выложенной мягкой шерстью. Там, в этой тёплой яме, они спали. Все вместе, переплетаясь телами, чувствуя дыхание и биение близкого сердца.
Ваэль прикрыл глаза, ноздри заметно дрогнули, как будто бы он пытался поймать призрак запаха, которого здесь никогда не существовало.
- Они верили: если от кого-то не исходит угрожающего запаха, значит, рука этого существа не может держать нож.
Канна вспомнила Бублика — как он вилял хвостом каждому встречному.
- Их погубила их чистота, — продолжал Ваэль, - Те, что похожи на нас, решили, что это "звериная слепота". Они заманили тысячи семей в глубокий овраг, пообещав помощь в беде. А те сидели, прижавшись друг к другу, согревая детей теплом своих тел
Они не рычали на тех, кто стоял на склонах, потому что те, кто стоял, не пахли угрозой.
Старик замолчал, и Канна почувствовала, как воздух в саду стал тяжелым, как будто перед грозой.
- А потом сверху полетел огонь. И известь. Белый едкий порошок, который стирает всё. Он выжигал им ноздри, и это было страшнее всего: они умирали, теряя запах матери, запах своего ребенка. Стая исчезала раньше, чем останавливалось сердце. Они умирали в абсолютном одиночестве, в темноте, где не было мира, потому что не было запаха.
- Зачем их убили? - Канна не понимала.
- Тяжелый вопрос, - Ваэль вздохнул, - а ответ ещё тяжелее. Возможно, кто-то хотел больше славы.
Канна невольно вздрогнула.
- Страшная сказка. С ужасным концом.
- Видимо, такой уж я, сказочник. Никудышный, - Ваэль закрыл глаза.
- И все-таки расскажите, - девушка выпрямилась, - эта последняя. Которая вспыхнула. Была и вправду последней?
Учитель как будто проснулся. Глаза загорелись. Он словно смахнул покрывало той сказки, которую сочинил, и начал рассказывать новую.
