1.
Вдали от большого шумного города, на берегу тихой дороги стояло здание.
С виду совсем неприметное. Низкое, окруженное невысокими, но раскидистыми деревьями, скрытое в зелени.
Оно не манило, не звало к себе. Оно отдыхало и слушало. Пение птиц, звуки редких проезжающих мимо машин, ну или речь совсем уже редких прохожих, которые проходили по той тропинке, что вилась вдоль дороги. И о чем-то беседовали.
Всегда тихо, вполголоса.
Это место не знало громких и резких звуков.
От тропинки к зданию отходила дорожка. Деревья словно склонялись над входом, над которым большими буквами было написано: «Институт психологического благополучия». И ниже, чуть более мелко: «Уголок душевного равновесия».
Здесь жили те, кто не смог найти места в большом шумном городе. Те, комк жить в таком городе было трудно.
Люди с особенностями.
Тут они занимались тем, что нашли себе по душе. Рисовали, писали, готовили.
Были и те, кто вроде бы ничего и не делал. Сидел, ходил, думал.
Об этих тоже заботились.
Работники, постояльцы этого уголка — все жили дружной семьей. В семье не принято было спрашивать, но принято было выслушивать. И помогать.
Канна жила в своей комнате. Маленькой, чистенькой. Здесь не было лишнего, все было просто и в то же время со вкусом. На стене — одна картинка, вырезанная из журнала: поле, уходящее к горизонту, и облака. Канна повесила ее не потому, что любила поля. Она любила горизонт. Ту линию, где земля заканчивается и начинается что-то другое. Она не знала — что именно. Но чувствовала, что там — тише. Еще тише, чем здесь.
Она чувствовала всё. Слишком сильно. Слишком тонко. Это была её особенность — та самая, из-за которой большой город стал для неё невыносим. Человек без кожи - в мире, где все ходят в наждачных костюмах. Эту фразу придумала не Канна, так говорил ее доктор, ее маме. А она услышала.
Маме...
Мама и папа. Канна любила своих родителей. Приёмных, конечно. Настоящих она не помнила. Те, кто их знал, говорили странно: отводили глаза, понижали голос, вздыхали. «Случилась трагедия». И все. Какая именно трагедия, Канна не знала. Будучи девочкой Канна думала так - родители просто исчезли. Растворились. Как бывает, когда люди слишком сильно устают от мира.
Но приёмные родители были настоящими. Они приезжали к ней по выходным. Привозили домашнее печенье (всегда в жестяной коробке с нарисованными маргаритками) и забирали её гулять за пределы института. Они шли по той самой тропинке вдоль дороги, к небольшому озеру. Мама всегда держала её за руку — крепко, но не сжимая, словно якорь, который не даёт Канне улететь в свои тревоги. Папа рассказывал смешные истории про их собаку, старого спаниеля по кличке Бублик.
Канна так скучала по Бублику. Он был единственным существом, чьи эмоции не ранили. Бублик просто любил её. Безусловно. Без всяких «но» или «если». Когда ей было совсем уже страшно в большом шумном городе, она пряталась под стол, а Бублик ложился рядом, клал тяжёлую, тёплую морду ей на колени и громко, ритмично сопел. В его сопении была такая абсолютная, животная уверенность в том, что всё будет хорошо, что Канна начинала в это верить.
Сейчас Бублик был уже очень стар и не мог ездить в машине, поэтому он оставался дома. Канна часто делала поделки-собачки, стараясь придать им висячие уши, и передавала их с родителями. Для него. Она надеялась, что Бублик поймет: она его помнит.
Здесь, в уголке, было уютно. Спокойно. Не до конца. Чужая мимолётная грусть отзывалась в ней физической тошнотой. Чьё-то раздражение, даже не направленное на неё, било током. Бывало, что санитарка, когда подавала чай, хмурилась (возможно, у неё просто болела голова, возможно, она вспомнила о неоплаченном счёте) - а Канна тогда замирала. Сердце ухало вниз. "Может, я сделала что-то не так? Может, я как-то не так посмотрела? Или громко поставила чашку?" — эти мысли крутились в ее голове липкой, бесконечной спиралью. Пока Канна не пряталась в своей комнате, чтобы отдышаться от сложных чужих эмоций, которые она впитывала, как губка. Канна любила поделки. Из веточек, шишек, листочков. Ежики, зайцы, лисички. Дед рядом с домом, повозка, в нее впряжена лошадка. Долгими вечерами она занималась творчеством - лепила, клеила, рисовала. В эти моменты мир сужался до размера шишки в её руках. Шишка не могла обидеться. Веточка не могла посмотреть холодно. Они просто были тем, чем были.
Те поделки, что последние - стояли на подоконнике. Более ранние Канна сложила в мешочек. Что-то отдала, что-то снесла на кухню и там оставила.
На кухне ее поделки принимали с улыбкой.
Повариха Ми никогда не хмурилась. Канна точно знала: когда Ми говорит "Ага", принимая нового кривобокого зайца, она имеет в виду именно "Ага", а не что-то вроде "Зачем ты принесла мне этот мусор". И от этого Канне становилось тепло.
И почему то хотелось плакать.
Она помогала на кухне, во время обеда, по вечерам разносила еду. Ей нравилось быть полезной. Когда ты полезен, ты вроде как обретаешь смысл.
Последнее время девушка полюбила сидеть на террасе. И ждать. Ах, она ждала, что по дорожке пройдет ее друг. Чуть полноватый и неуклюжий Наес. Но очень милый, конечно же, милый.
Рядом с Наесом Канна отдыхала. Он не кололся. Его внутренний мир, который Канна считывала своей болезненной гиперэмпатией (так тоже когда то сказал ее доктор), ощущался как плед. Мягкий, пушистый и теплый. Ни скрытых претензий. Ни раздражения. Просто спокойствие.
Он проходил по дорожке, кивал, а после садился на ту же скамейку, чуть поодаль. Садился и открывал свою книгу.
А Канна сидела рядом, молчала, смотрела, как пчелки слетались в цветник, собирали нектар, потом поднимались и улетали.
Приземлялись они очень медленно, а улетали быстро. Почему это так? Интересно...
Наес читал свою книгу, а после вставал. И всегда оставлял на скамейке цветок, сделанный из бумаги, своими руками. Будто бы невзначай. Розу, ромашку, тюльпан. Канна его подбирала и относила домой. И оставляла на подоконнике, там, где стояли ее фигурки. А после смотрела и думала. Как хорошо, думала Канна, что у нее есть друг, который о ней заботится. И оставляет самое ценное, то, что сделал с любовью. Не может же быть, чтобы он оставлял просто так, или терял, забывал. Он оставлял для нее. ДЛЯ НЕЕ. И все таки Канна могла ошибаться. "А вдруг он просто их забывает? А я забираю чужое? — паниковала она, холодея от мысли, что покупает так плохо.
Но потом вспоминала, как аккуратно, прямо по центру её половины скамейки, он оставлял те цветы.
Нет. Это было послание. Беззвучное, безопасное, на которое не нужно было отвечать словами, рискуя сказать что-то не то. И это было приятно.
Канна носила ужин.
И когда приходила к комнате Наеса, чтобы поставить тарелку за дверь, то на поднос клала поделку, из веточек, шишечек, листиков. Человечка, оленя, фигурку, которую сложно назвать. Но Канна-то знала, что Наес ее назовет, он поймет, что за фигурка. Однажды она сделала из желудя и двух длинных веточек спаниеля Бублика. Это был огромный риск для неё — поделиться чем-то настолько личным. Поставив поднос, она почти бегом вернулась к себе, терзаясь сомнениями. "А если он не поймёт? Если подумает, что это мусор? Если завтра он посмотрит на меня с недоумением?"
Но на следующий день Наес оставил на не просто цветок. Он оставил бумажную косточку. Канна спрятала её в ладонях, и её глаза увлажнились.
Он понял. Он принял её собаку.
И думая так, она улыбалась. Такое общение было у них. Без слов. Безопасное. Тонкое. Как, впрочем, у всех в уголке душевного равновесия.
2.
Как-то в один из дней по тропинке шли двое. Обычных с виду прохожих. Шли и болтали.
Увидев здание института, они свернули с тропинки и пошли по дорожке.
- Тихое место, мой друг, очень тихое, - сказал первый, тот, что постарше. Вокруг его глаз собирались морщинки, тонкие лучики - нет, не от старости, скорей от привычки смотреть на все очень долго и очень внимательно.
- Да, понимаю, — кивнул его спутник, человек помоложе, - ты хочешь сказать, нам надо вести себя тихо.
- Я бы сказал - очень тихо.
Их окружали деревья - лесные стражи, вставшие очень правильно. Их тени ложились на ухоженную гравийную дорожку, и тоже ничуть не мешали друг другу.
Молодой человек изучал все вокруг, и, кажется, удивлялся:
- Кажется, я удивляюсь, каждый раз, как это им удается поддерживать эту... ну... правильную тишину. Не ту, что от пустоты, а ту, что от наполненности.
Он вдохнул влажный воздух, пахнущий скошенной свежей травой, - здесь так дегко. И дышится. И живется. Почему же везде не может быть так?
Пожилой улыбнулся - чуть снисходительно, без тени высокомерия. — Потому что мир включает в себя всё. Всё буквально, - ответил он голосом, в котором слышалась многолетняя привычка объяснять сложные вещи простыми словами, - Если бы везде было тихо и безопасно, мы бы перестали замечать тишину. Ту самую, от наполненности. Чтобы ценить уют, нужно знать, как сильно дует ветер там, за его пределами. Мир не может состоять из одних только гаваней. Кто-то должен строить корабли, а кто-то - выходить в шторм.
- Ну да, - сказал молодой. Ему не хотелось спорить. Ему просто здесь нравилось.
Они подошли к зданию и толкнули легкую деревянную дверь. Внутри было так же уютно и просто, как и снаружи. Никакого жесткого кафеля, резких кричащих ламп. Стены были выкрашены в теплый персиковый цвет, подымбыди мягкие. В воздухе пахло чем то едва уловимым приятным. Ромашкой? Ирисом? А может быть, свежим постельным бельем?
За небольшой стойкой ресепшена, сделанной из светлого дерева, сидела женщина средних лет в уютном кардигане. Перебирала какие-то карточки.
- Добрый день, - произнес пожилой, остановившись чуть дальше от стойки.
- Добрый день, - ответила женщина. Встретившись взглядом, она улыбнулась, - чем я могу вам помочь?
- Мы бы хотели встретиться с одной постоялицей, - я напишу ее имя, - пожилой взял бумагу для записей и написал.
Женщина оценила его деликатнось.
Она кивнула, взглянув на листок, достала журнал:
- Конечно. Как вас представить?
Пожилой на секунду задумался. Его пальцы легли на край стойки.
- Скажите... друзья.
- Друзья? — женщина чуть подняла свои брови, - А как зовут друзей? Вы знаете, это очень чувствительная девочка, она может разволноваться.
Пожилой улыбнулся, чуть виновато. полез во внутренний карман куртки и достал небольшую жестяную коробку. Стертую по краям, с нарисованными на крышке выцветшими маргаритками:
- Передайте ей это. Она поймет. Женщина посмотрела на коробку, потом на мужчин. В Уголке душевного равновесия привыкли к странностям. Она просто кивнула, взяла коробку и скрылась за неприметной дверью. Молодой облокотился на стойку и огляделся.
- Видишь? - негромко сказал пожилой, проследив за его взглядом, - здесь все просто. Никаких лишних вопросов. Никаких рамок, в которые кто-то тебя хочет втиснуть. Люди здесь просто живут. Им позволяют быть. Это редкость.
Через пару минут женщина вернулась. Жестяной коробки в ее руках не было.
- Вас уже ждут. В комнате встреч. Вторая налево по коридору.
Вторая дверь была приоткрыта. Комната встреч оказалась крошечной, но залитой светом из большого окна, выходящего в сад. У окна плетенные кресла и небольшой круглый столик с вазочкой, в которой стоял один-единственный, но настоящий, живой тюльпан.
Ничего лишнего.
Ничего, что могло бы отвлечь, напугать.
В одном из кресел сидела девушка, чуть наклонившись вперёд.
Жестяная коробка лежала на столике. Девушка посмотрела на вошедших немного испуганными, но невероятно наполненными глазами, в которых читалась тихая, вечная грусть.
- Привет, Канна, — сказал пожилой.
Голос его был бархатным, успокаивающим, но только лишь тот, кто слушает сердцем, мог бы услышать волнение.
Канна кивнула. Она открыла рот, но слова, как обычно, казались ей слишком тяжелыми. Она не знала, что говорить.
- Спасибо, - сказала она наконец.
Мужчина, кивнул.
Он молча стоял у входа, не нарушая границ, и просто смотрел в ответ.
Во взгляде того, кто пришел, было столько внимательного, бережного участия, что Канна почувствовала: ее не оценивают. Ее не судят.
Молодой спутник стоял позади и искренне улыбался. От него исходило такое ровное, безопасное спокойствие, что Канна, которая умела чувствовать искренние, не напускные эмоции, вдруг почувствовала, как упало ее напряжение, освободились плечи.
Вошедшие сели.
Пожилой оглядел взглядом комнату, потом посмотрел за окно, на сад:
- Здесь правильные деревья. Они не закрывают небо, но дают тень. Ты любишь сидеть в саду?
- Да. На террасе.
- И наблюдать?
Канна кивнула.
- Это чудесное занятие, — продолжил мужчина, - В мире так много суеты. Все куда-то бегут, что-то доказывают. А ведь иногда самое важное дело на свете - это просто смотреть, как пчела садится на цветок. Правда?
Канна подняла на него удивленные глаза, как будто что-то подозревая.
Но лицо было искренним, и она улыбнулась. Невольно. Самыми краешками губ.
- Они... они медленно приземляются, — тихо сказала она. — А улетают быстро.
- Как будто боятся опоздать по другим, очень важным пчелиным делам, — сказал молодой. У него был приятный, такой проникающий голос.
Канна опять улыбнулась.
Неловкость, висевшая в воздухе, лопнула, словно пузырь. Разговор состоялся.
Пожилой спрашивал про ее поделки, про шишки и веточки. Он расспрашивал так, словно фигурка зайца из коры была самым интересным инженерным сооружением, которое он когда-либо обсуждал. Молодой - тот больше слушал, иногда улыбался и изредка вставлял меткие, добрые шутки, от которых Канна начинала улыбаться по-настоящему, тепло и ясно.
Ей было с ними легко. Они не кололись эмоциями. Они были гладкими, как морские камушки.
Они молчали и говорили. Улыбались. Говорили. Молчали.
После одной такой уютной паузы пожилой мужчина немного подался вперед и сказал:
- Давай расскажу тебе сказку.
Девушка замерла, сложив на коленях руки. Сказки она любила.
- В одном очень далеком мире жили двое, — начал он, глядя не на нее, а куда-то сквозь окно, словно видел этот мир наяву, - один был огромным, тяжелым и медленным. Настоящая ходячая гора с кожей, похожей на потрескавшуюся глину. Он умел только стоять и ждать. Великан. А второй был маленьким, легким и умел летать словно птица. Его звали Птица.
Канна слушала, затаив дыхание.
- И вот однажды Птица попала в беду — крыло замерзло в ледяном воздухе, и она упала в снег. Великан увидел это. Он шел к ней четыре часа — так он был медлителен.
Молодой спутник тихо хмыкнул, пряча улыбку, но старик невозмутимо продолжил:
- Когда же дошел, он не стал её поднимать, потому что его пальцы были слишком грубыми. Он просто прижался к Птице своей огромной теплой грудью и стоял так до самой весны, закрывая от ветра. Он не был пушистым, он был твердым и шершавым, но был таким большим, что сохранил в себе тепло прошедшего лета. Он просто стоял и грел её своей массой.
- И она согрелась? - спросила Канна. Чуть слышно.
- Согрелась, — кивнул старик. — Она открыла глаза и увидела эту серую, страшную глыбу. И не испугалась. Она поняла, что иногда, чтобы спасти того, кто летает слишком быстро, нужен тот, кто умеет стоять очень медленно.
Вдали от большого шумного города, на берегу тихой дороги стояло здание.
С виду совсем неприметное. Низкое, окруженное невысокими, но раскидистыми деревьями, скрытое в зелени.
Оно не манило, не звало к себе. Оно отдыхало и слушало. Пение птиц, звуки редких проезжающих мимо машин, ну или речь совсем уже редких прохожих, которые проходили по той тропинке, что вилась вдоль дороги. И о чем-то беседовали.
Всегда тихо, вполголоса.
Это место не знало громких и резких звуков.
От тропинки к зданию отходила дорожка. Деревья словно склонялись над входом, над которым большими буквами было написано: «Институт психологического благополучия». И ниже, чуть более мелко: «Уголок душевного равновесия».
Здесь жили те, кто не смог найти места в большом шумном городе. Те, комк жить в таком городе было трудно.
Люди с особенностями.
Тут они занимались тем, что нашли себе по душе. Рисовали, писали, готовили.
Были и те, кто вроде бы ничего и не делал. Сидел, ходил, думал.
Об этих тоже заботились.
Работники, постояльцы этого уголка — все жили дружной семьей. В семье не принято было спрашивать, но принято было выслушивать. И помогать.
Канна жила в своей комнате. Маленькой, чистенькой. Здесь не было лишнего, все было просто и в то же время со вкусом. На стене — одна картинка, вырезанная из журнала: поле, уходящее к горизонту, и облака. Канна повесила ее не потому, что любила поля. Она любила горизонт. Ту линию, где земля заканчивается и начинается что-то другое. Она не знала — что именно. Но чувствовала, что там — тише. Еще тише, чем здесь.
Она чувствовала всё. Слишком сильно. Слишком тонко. Это была её особенность — та самая, из-за которой большой город стал для неё невыносим. Человек без кожи - в мире, где все ходят в наждачных костюмах. Эту фразу придумала не Канна, так говорил ее доктор, ее маме. А она услышала.
Маме...
Мама и папа. Канна любила своих родителей. Приёмных, конечно. Настоящих она не помнила. Те, кто их знал, говорили странно: отводили глаза, понижали голос, вздыхали. «Случилась трагедия». И все. Какая именно трагедия, Канна не знала. Будучи девочкой Канна думала так - родители просто исчезли. Растворились. Как бывает, когда люди слишком сильно устают от мира.
Но приёмные родители были настоящими. Они приезжали к ней по выходным. Привозили домашнее печенье (всегда в жестяной коробке с нарисованными маргаритками) и забирали её гулять за пределы института. Они шли по той самой тропинке вдоль дороги, к небольшому озеру. Мама всегда держала её за руку — крепко, но не сжимая, словно якорь, который не даёт Канне улететь в свои тревоги. Папа рассказывал смешные истории про их собаку, старого спаниеля по кличке Бублик.
Канна так скучала по Бублику. Он был единственным существом, чьи эмоции не ранили. Бублик просто любил её. Безусловно. Без всяких «но» или «если». Когда ей было совсем уже страшно в большом шумном городе, она пряталась под стол, а Бублик ложился рядом, клал тяжёлую, тёплую морду ей на колени и громко, ритмично сопел. В его сопении была такая абсолютная, животная уверенность в том, что всё будет хорошо, что Канна начинала в это верить.
Сейчас Бублик был уже очень стар и не мог ездить в машине, поэтому он оставался дома. Канна часто делала поделки-собачки, стараясь придать им висячие уши, и передавала их с родителями. Для него. Она надеялась, что Бублик поймет: она его помнит.
Здесь, в уголке, было уютно. Спокойно. Не до конца. Чужая мимолётная грусть отзывалась в ней физической тошнотой. Чьё-то раздражение, даже не направленное на неё, било током. Бывало, что санитарка, когда подавала чай, хмурилась (возможно, у неё просто болела голова, возможно, она вспомнила о неоплаченном счёте) - а Канна тогда замирала. Сердце ухало вниз. "Может, я сделала что-то не так? Может, я как-то не так посмотрела? Или громко поставила чашку?" — эти мысли крутились в ее голове липкой, бесконечной спиралью. Пока Канна не пряталась в своей комнате, чтобы отдышаться от сложных чужих эмоций, которые она впитывала, как губка. Канна любила поделки. Из веточек, шишек, листочков. Ежики, зайцы, лисички. Дед рядом с домом, повозка, в нее впряжена лошадка. Долгими вечерами она занималась творчеством - лепила, клеила, рисовала. В эти моменты мир сужался до размера шишки в её руках. Шишка не могла обидеться. Веточка не могла посмотреть холодно. Они просто были тем, чем были.
Те поделки, что последние - стояли на подоконнике. Более ранние Канна сложила в мешочек. Что-то отдала, что-то снесла на кухню и там оставила.
На кухне ее поделки принимали с улыбкой.
Повариха Ми никогда не хмурилась. Канна точно знала: когда Ми говорит "Ага", принимая нового кривобокого зайца, она имеет в виду именно "Ага", а не что-то вроде "Зачем ты принесла мне этот мусор". И от этого Канне становилось тепло.
И почему то хотелось плакать.
Она помогала на кухне, во время обеда, по вечерам разносила еду. Ей нравилось быть полезной. Когда ты полезен, ты вроде как обретаешь смысл.
Последнее время девушка полюбила сидеть на террасе. И ждать. Ах, она ждала, что по дорожке пройдет ее друг. Чуть полноватый и неуклюжий Наес. Но очень милый, конечно же, милый.
Рядом с Наесом Канна отдыхала. Он не кололся. Его внутренний мир, который Канна считывала своей болезненной гиперэмпатией (так тоже когда то сказал ее доктор), ощущался как плед. Мягкий, пушистый и теплый. Ни скрытых претензий. Ни раздражения. Просто спокойствие.
Он проходил по дорожке, кивал, а после садился на ту же скамейку, чуть поодаль. Садился и открывал свою книгу.
А Канна сидела рядом, молчала, смотрела, как пчелки слетались в цветник, собирали нектар, потом поднимались и улетали.
Приземлялись они очень медленно, а улетали быстро. Почему это так? Интересно...
Наес читал свою книгу, а после вставал. И всегда оставлял на скамейке цветок, сделанный из бумаги, своими руками. Будто бы невзначай. Розу, ромашку, тюльпан. Канна его подбирала и относила домой. И оставляла на подоконнике, там, где стояли ее фигурки. А после смотрела и думала. Как хорошо, думала Канна, что у нее есть друг, который о ней заботится. И оставляет самое ценное, то, что сделал с любовью. Не может же быть, чтобы он оставлял просто так, или терял, забывал. Он оставлял для нее. ДЛЯ НЕЕ. И все таки Канна могла ошибаться. "А вдруг он просто их забывает? А я забираю чужое? — паниковала она, холодея от мысли, что покупает так плохо.
Но потом вспоминала, как аккуратно, прямо по центру её половины скамейки, он оставлял те цветы.
Нет. Это было послание. Беззвучное, безопасное, на которое не нужно было отвечать словами, рискуя сказать что-то не то. И это было приятно.
Канна носила ужин.
И когда приходила к комнате Наеса, чтобы поставить тарелку за дверь, то на поднос клала поделку, из веточек, шишечек, листиков. Человечка, оленя, фигурку, которую сложно назвать. Но Канна-то знала, что Наес ее назовет, он поймет, что за фигурка. Однажды она сделала из желудя и двух длинных веточек спаниеля Бублика. Это был огромный риск для неё — поделиться чем-то настолько личным. Поставив поднос, она почти бегом вернулась к себе, терзаясь сомнениями. "А если он не поймёт? Если подумает, что это мусор? Если завтра он посмотрит на меня с недоумением?"
Но на следующий день Наес оставил на не просто цветок. Он оставил бумажную косточку. Канна спрятала её в ладонях, и её глаза увлажнились.
Он понял. Он принял её собаку.
И думая так, она улыбалась. Такое общение было у них. Без слов. Безопасное. Тонкое. Как, впрочем, у всех в уголке душевного равновесия.
2.
Как-то в один из дней по тропинке шли двое. Обычных с виду прохожих. Шли и болтали.
Увидев здание института, они свернули с тропинки и пошли по дорожке.
- Тихое место, мой друг, очень тихое, - сказал первый, тот, что постарше. Вокруг его глаз собирались морщинки, тонкие лучики - нет, не от старости, скорей от привычки смотреть на все очень долго и очень внимательно.
- Да, понимаю, — кивнул его спутник, человек помоложе, - ты хочешь сказать, нам надо вести себя тихо.
- Я бы сказал - очень тихо.
Их окружали деревья - лесные стражи, вставшие очень правильно. Их тени ложились на ухоженную гравийную дорожку, и тоже ничуть не мешали друг другу.
Молодой человек изучал все вокруг, и, кажется, удивлялся:
- Кажется, я удивляюсь, каждый раз, как это им удается поддерживать эту... ну... правильную тишину. Не ту, что от пустоты, а ту, что от наполненности.
Он вдохнул влажный воздух, пахнущий скошенной свежей травой, - здесь так дегко. И дышится. И живется. Почему же везде не может быть так?
Пожилой улыбнулся - чуть снисходительно, без тени высокомерия. — Потому что мир включает в себя всё. Всё буквально, - ответил он голосом, в котором слышалась многолетняя привычка объяснять сложные вещи простыми словами, - Если бы везде было тихо и безопасно, мы бы перестали замечать тишину. Ту самую, от наполненности. Чтобы ценить уют, нужно знать, как сильно дует ветер там, за его пределами. Мир не может состоять из одних только гаваней. Кто-то должен строить корабли, а кто-то - выходить в шторм.
- Ну да, - сказал молодой. Ему не хотелось спорить. Ему просто здесь нравилось.
Они подошли к зданию и толкнули легкую деревянную дверь. Внутри было так же уютно и просто, как и снаружи. Никакого жесткого кафеля, резких кричащих ламп. Стены были выкрашены в теплый персиковый цвет, подымбыди мягкие. В воздухе пахло чем то едва уловимым приятным. Ромашкой? Ирисом? А может быть, свежим постельным бельем?
За небольшой стойкой ресепшена, сделанной из светлого дерева, сидела женщина средних лет в уютном кардигане. Перебирала какие-то карточки.
- Добрый день, - произнес пожилой, остановившись чуть дальше от стойки.
- Добрый день, - ответила женщина. Встретившись взглядом, она улыбнулась, - чем я могу вам помочь?
- Мы бы хотели встретиться с одной постоялицей, - я напишу ее имя, - пожилой взял бумагу для записей и написал.
Женщина оценила его деликатнось.
Она кивнула, взглянув на листок, достала журнал:
- Конечно. Как вас представить?
Пожилой на секунду задумался. Его пальцы легли на край стойки.
- Скажите... друзья.
- Друзья? — женщина чуть подняла свои брови, - А как зовут друзей? Вы знаете, это очень чувствительная девочка, она может разволноваться.
Пожилой улыбнулся, чуть виновато. полез во внутренний карман куртки и достал небольшую жестяную коробку. Стертую по краям, с нарисованными на крышке выцветшими маргаритками:
- Передайте ей это. Она поймет. Женщина посмотрела на коробку, потом на мужчин. В Уголке душевного равновесия привыкли к странностям. Она просто кивнула, взяла коробку и скрылась за неприметной дверью. Молодой облокотился на стойку и огляделся.
- Видишь? - негромко сказал пожилой, проследив за его взглядом, - здесь все просто. Никаких лишних вопросов. Никаких рамок, в которые кто-то тебя хочет втиснуть. Люди здесь просто живут. Им позволяют быть. Это редкость.
Через пару минут женщина вернулась. Жестяной коробки в ее руках не было.
- Вас уже ждут. В комнате встреч. Вторая налево по коридору.
Вторая дверь была приоткрыта. Комната встреч оказалась крошечной, но залитой светом из большого окна, выходящего в сад. У окна плетенные кресла и небольшой круглый столик с вазочкой, в которой стоял один-единственный, но настоящий, живой тюльпан.
Ничего лишнего.
Ничего, что могло бы отвлечь, напугать.
В одном из кресел сидела девушка, чуть наклонившись вперёд.
Жестяная коробка лежала на столике. Девушка посмотрела на вошедших немного испуганными, но невероятно наполненными глазами, в которых читалась тихая, вечная грусть.
- Привет, Канна, — сказал пожилой.
Голос его был бархатным, успокаивающим, но только лишь тот, кто слушает сердцем, мог бы услышать волнение.
Канна кивнула. Она открыла рот, но слова, как обычно, казались ей слишком тяжелыми. Она не знала, что говорить.
- Спасибо, - сказала она наконец.
Мужчина, кивнул.
Он молча стоял у входа, не нарушая границ, и просто смотрел в ответ.
Во взгляде того, кто пришел, было столько внимательного, бережного участия, что Канна почувствовала: ее не оценивают. Ее не судят.
Молодой спутник стоял позади и искренне улыбался. От него исходило такое ровное, безопасное спокойствие, что Канна, которая умела чувствовать искренние, не напускные эмоции, вдруг почувствовала, как упало ее напряжение, освободились плечи.
Вошедшие сели.
Пожилой оглядел взглядом комнату, потом посмотрел за окно, на сад:
- Здесь правильные деревья. Они не закрывают небо, но дают тень. Ты любишь сидеть в саду?
- Да. На террасе.
- И наблюдать?
Канна кивнула.
- Это чудесное занятие, — продолжил мужчина, - В мире так много суеты. Все куда-то бегут, что-то доказывают. А ведь иногда самое важное дело на свете - это просто смотреть, как пчела садится на цветок. Правда?
Канна подняла на него удивленные глаза, как будто что-то подозревая.
Но лицо было искренним, и она улыбнулась. Невольно. Самыми краешками губ.
- Они... они медленно приземляются, — тихо сказала она. — А улетают быстро.
- Как будто боятся опоздать по другим, очень важным пчелиным делам, — сказал молодой. У него был приятный, такой проникающий голос.
Канна опять улыбнулась.
Неловкость, висевшая в воздухе, лопнула, словно пузырь. Разговор состоялся.
Пожилой спрашивал про ее поделки, про шишки и веточки. Он расспрашивал так, словно фигурка зайца из коры была самым интересным инженерным сооружением, которое он когда-либо обсуждал. Молодой - тот больше слушал, иногда улыбался и изредка вставлял меткие, добрые шутки, от которых Канна начинала улыбаться по-настоящему, тепло и ясно.
Ей было с ними легко. Они не кололись эмоциями. Они были гладкими, как морские камушки.
Они молчали и говорили. Улыбались. Говорили. Молчали.
После одной такой уютной паузы пожилой мужчина немного подался вперед и сказал:
- Давай расскажу тебе сказку.
Девушка замерла, сложив на коленях руки. Сказки она любила.
- В одном очень далеком мире жили двое, — начал он, глядя не на нее, а куда-то сквозь окно, словно видел этот мир наяву, - один был огромным, тяжелым и медленным. Настоящая ходячая гора с кожей, похожей на потрескавшуюся глину. Он умел только стоять и ждать. Великан. А второй был маленьким, легким и умел летать словно птица. Его звали Птица.
Канна слушала, затаив дыхание.
- И вот однажды Птица попала в беду — крыло замерзло в ледяном воздухе, и она упала в снег. Великан увидел это. Он шел к ней четыре часа — так он был медлителен.
Молодой спутник тихо хмыкнул, пряча улыбку, но старик невозмутимо продолжил:
- Когда же дошел, он не стал её поднимать, потому что его пальцы были слишком грубыми. Он просто прижался к Птице своей огромной теплой грудью и стоял так до самой весны, закрывая от ветра. Он не был пушистым, он был твердым и шершавым, но был таким большим, что сохранил в себе тепло прошедшего лета. Он просто стоял и грел её своей массой.
- И она согрелась? - спросила Канна. Чуть слышно.
- Согрелась, — кивнул старик. — Она открыла глаза и увидела эту серую, страшную глыбу. И не испугалась. Она поняла, что иногда, чтобы спасти того, кто летает слишком быстро, нужен тот, кто умеет стоять очень медленно.
