Первая, вторая, третья… не меньше десятка. Разноцветное содержимое проливается на металл, смешивается, протекает сквозь прутья. Зверёк, забивается в самый угол клетки, стараясь на попадать под капли. Металл шипит, быстро истончается… и вот в клетке есть дыра, через которую зверёк может выбраться на волю. И он времени зря не теряет. Мелькает чёрный пушистый хвост, зверёк смотрит на меня уже находясь на воле. На мгновение, я пугаюсь, что он может напасть, а потому думаю, что даже если и так… я не против. Но нападения не происходит – зверёк разворачивается и бежит… уходя сквозь стену. А я, почти не удивившись этому, улыбаюсь: «Я смогла спасти хоть кого-то». Ещё через минуту за мной приходят – грохот от упавшей клетки не остался не замеченным. И я, покорно, иду в свою палату.
Так, проходит ещё несколько дней. А может – больше. Или меньше. Здесь нет окон, поэтому я не могу определять время суток. Условно считаю дни по количеству сна. Один сон – один день. И вот, по прошествии двух или трёх «снов», меня снова куда-то ведут. Меня приводят в комнату, где меня обычно изучают, но… в этот раз что-то не так. У Элеоноры хорошее настроение – она смеётся, радуется чему-то… Это на неё не похоже – она серьёзна и сдержана. И меня не кладут на стол, как это всегда происходит – мои руки сковывают цепями, закреплёнными на кольце, вмурованном в пол. Цепи довольно короткие, но я могу стоять, опустив руки. Страшно ли мне? Честно говоря, я затрудняюсь ответить на этот вопрос. Мне кажется, что я привыкла и готова ко всему.
Элеонора подходит ко мне – у неё в руках шприц. Она говорит, что больно не будет. Но я ей не верю. Она всегда так говорит. Говорит, а потом делает мне больно. Я не понимаю – зачем она обманывает каждый раз.
Боль – уже привычный спутник моей жизни – приходит сразу, как жидкость из шприца попадает в вену. Как будто в кровь впрыснули кипяток, и он расползается под кожей. Боль так невыносима, что нет сил кричать. А потом… потом я чувствую сильное жже-ние на спине. Жжение нарастает, нарастает… и я, всё-таки, кричу. Кричу, срывая голос!.. Кричу до тех пор, пока не остаются только стоны и хрипы. Ноги подкашиваются, я падаю на пол. И я чувствую что-то странное… Как будто, под моей кожей, на спине, что-то шевелится, растёт… Растёт до тех пор, пока кожа не лопается. Вокруг что-то происходило, кто-то что-то говорил. Ослеплённая болью, я перестаю, вообще, осознавать что-либо.
Я только понимаю, что меня отстёгивают от цепей и, волоком, тащат в комнату. Меня оставляют в палате, рядом с входной дверью, на полу. Я открываю глаза и пытаюсь доползти до кровати. Мне это удаётся, но… не удаётся взобраться на саму кровать – настолько я обессилена. От осознания собственной беспомощности и отчаяния, я реву в голос. Я плачу и не могу остановиться. Я так устала… Мне так хочется, чтобы всё это закончилось… Чтобы мне прекратили причинять боль… Чтобы… чтобы я смогла, как другие дети – умереть…
Я так и засыпаю на полу. Засыпаю, чтобы из кошмара реальности перенестись в кошмар ночной. Но даже в мире снов в этот раз что-то иначе. Я не вижу лабораторию, я не вижу маму… Я просто сижу в какой-то комнате, в мягком кресле… а напротив ме-ня сидит девочка, очень похожая на меня. Она в красивом сиреневом платье с чёрными кружевами, с красивой причёской… Я смотрю на себя и вижу только лохмотья больничной одежды с пятнами собственной крови; отросшие неухоженные волосы закрывают мне глаза. Я, снова, смотрю на девочку… и, почему-то, мне становится так стыдно и горько за свой внешний вид. А незнакомка тоже смотрит на меня… смотрит с жалостью и болью. Так на меня давно никто не смотрит. Элеонора смотрит только с интересом и, вместе с тем, с равнодушием. Ей интересно только влияние на меня её экспериментов, а меня саму… мне кажется, она даже не видит. Остальные смотрят если не также, то с безразличием. Однажды, здесь появился один учёный, который смотрел на меня иначе. Он пытался со мной разговаривать о чём-то и даже подарил книжку со сказками. Книжку я спрятала в своей палате, а того учёного, очень скоро, я перестала видеть. Я до сих пор не знаю, что с ним стало. Но даже он… не смотрел на меня так, как она.
– Прости меня… Я не думала, что мои действия могут привести к такому, – говорит девочка, а мне кажется, что пусть внешне мы и похожи, а голоса у нас отличаются. – И прости, что смогла появиться только сейчас.
Я не понимаю, о чём она говорит. Я всё жду, когда этот странный сон превратится в обыденный кошмар.
– Я освобожу тебя, – тем временем продолжает говорить моё видение. – Ты выйдешь отсюда, а все, кто причинял тебе боль, поплатятся за это.
– Я не верю, – всё-таки, решаю я ответить. – Ты – просто мой сон. Ты не можешь помочь мне. Никто не может.
– Поверь, тот, кого я позову – сможет, – девочка встаёт со своего кресла, подходит ко мне, опускается передо мной на колени, берёт моё лицо в свои ладони и заставляет смотреть на себя. – Это – не просто сон, Милена. Я, действительно, рядом с тобой. И я сделаю всё, чтобы больше никто не смог заставить тебя страдать.
Мне, вдруг, начинает казаться, что эта девочка гораздо старше, чем выглядит. Гораздо старше меня. Или, вообще, старше любого, кого я когда-либо видела до этого. Я не знаю, откуда у меня эта уверенность. И меня посещает странное чувство… словно, я знаю её. Чувство, словно, я к ней очень и очень привязана. А ещё, я начинаю кое о чём догадываться:
– Ты… Это ты убила маму, да?
– Маму… – девочка качает головой. – Не называй женщину, которая растила тебя, как плату демону «мамой» – она этого не заслуживает. Она тебя даже не любила.
Я мотаю головой и отталкиваю от себя, как я понимаю, убийцу мамы:
– Это – неправда! Мама любила меня! Она всегда… всегда меня любила! А ты… ты её убила! И из-за тебя… из-за тебя я попала в это страшное место! Из-за тебя мои глаза стали… такими странными!
– Насчёт любви твоей матери… думаю, мы это с тобой обсудим лет через семь, – несмотря на то, что я кричу на неё, девочка говорит мягко и терпеливо. – Сейчас ты к этому разговору не готова. Но – да, ты права, и я сказала об этом в начале, что мои действия привели к тому, что ты здесь. И я это исправлю.
– Где… где ты была до этого? – тихо спрашиваю я – у меня пропадает желание кри-чать дальше. – Почему не приходила вот так, как сегодня? Почему… почему я была одна всё это время?
– Твоё тело ещё слишком слабое, – девочка поднялась. – Оно не выдержит моего полного пробуждения. Даже чтобы появиться сейчас, мне понадобилось несколько лет сна. Скоро я, вновь, усну, и мы с тобой встретимся через годы. Но, до этого, я исправлю последствия своего поступка. Хотя… я, всё равно, не считаю его неправильным.
– Как… как тебя зовут? – на самом деле, мне надо спросить о другом – кто она, как появилась, как она мне поможет и кого позовёт, но… мне не хотелось.
– Адалисса, – девочка улыбается. – Просыпайся, Милена. Помни, сегодня ты проводишь в этом страшном месте последний день.
Я открываю глаза в своей палате – всё также, на полу. На этот раз мне хватает сил на то, чтобы встать. Странно, но… я верю этому сну. Верю, что сегодня я сплю здесь в последний раз. Верю, что меня спасут. И, вместе с тем, понимаю, что, если это не так… я окончательно сойду с ума. Спина болит, словно изрезанная ножом. Я делаю шаг и чувствую что-то странное. Что-то, как будто, тянет меня назад, и мне приходиться слегка смещать центр тяжести, чтобы не отклоняться. Я завожу руку за плечо, насколько это возможно, и чувствую под пальцами… перья. Более того, когда моя рука тревожит эти перья, я тоже это чувствую – как если бы то, на чём они росли, было частью моего тела. Я поворачиваю голову вправо, насколько могу, стараясь заглянуть себе за спину, и вижу крыло. Черное, покрытое слипшимися от крови перьями. Я поворачиваюсь, в глупой надежде, что это крыло просто у меня за спиной, и не имеет ко мне отношения. Разумеется, за спиной у меня ничего нет, а мышцы спины слегка тянет от резкого движения. Я завожу назад левую руку, и на этот раз у меня под пальцами чешуя. Второе крыло тоже чёрное, но другое, покрытое не перьями, а маленькими твёрдыми чешуйками. Я шевелю ими и морщусь от боли: «Так вот чему радовалась Элеонора». Я ловлю себя на том, что крылья меня почти не удивляют – не хвост и не чешуя на теле, как у многих детей, и ладно.
В этот день меня даже не исследуют. Точнее, исследуют мои крылья. С них, а заодно и с меня, смыли кровь. Их измеряют, трогают, берут из них кровь на анализ, выдёргивают несколько перьев, и несколько чешуек… Говорят мне шевелить ими, махать. Двигать ими получается на удивление просто – похоже на вторую пару рук. Мне велят попытаться взлететь – не получается. Я думаю, что я просто тяжёлая, но Элеонора считает, что это из-за того, что крылья разной структуры. Мне, честно говоря, всё равно.
Меня возвращают в палату. В этот раз я не могу уснуть. Я ворочаюсь с боку на бок, мне неудобно и непривычно с крыльями… А ещё, я жду, когда исполнится обещание Адалиссы. Но… проходит много времени, а ничего не происходит. Тогда, я беру свою книжку со сказками, читаю… потом ещё раз, ещё… до тех пор, пока глаза, всё-таки, не закрываются.
Снов я не вижу – ни кошмаров, ни комнаты с Адалиссой. А когда просыпаюсь… я вижу кого-то в своей палате. Я тихо сажусь и настороженно смотрю на высокую фигуру, скрытую тенью – свет в палате не горит, поэтому я вижу только очертания.
– Кто вы? – спрашиваю я, а страха почти не испытываю – он не из работников лаборатории – те включают свет перед тем, как войти ко мне.
– Я твой друг, Милена, – он подходит к кровати, а вокруг него загорается яркий мягкий свет.
Я вижу мужчину. На нём не медицинский халат – он одет в чёрное. В тёмный плащ, под которым чёрная водолазка, тёмные брюки. У незнакомца длинные светлые волосы, бледная кожа.
– У меня нет друзей, – я качаю головой и вжимаюсь в спинку кровати – даже если его, действительно, позвала Адалисса, это не значит, что я ему верю. – И вас я не знаю, – помолчав я, всё же, уточняю. – Вас позвала Адалисса, да?
– Да. Она рассказала мне, где ты, и что ты нуждаешься в помощи, но… – он хмурится, оглядывая меня, – подробностей она мне не сказала. Покажешь мне, что с тобой случилось?
– Показать? – я теряюсь от этого вопроса. – Как я могу показать?
Он тянет ко мне свою руку, и я зажмуриваюсь. Прикосновения… Они всегда означают боль. Когда тебя куда-то ведут, когда трогают, когда режут… Любое прикосновение, неизбежно, заканчивается болью. Иначе, просто не бывает.
– Милена? Что с тобой? – голос незнакомца отчего-то обеспокоенный. – Открой глаза… пожалуйста.
Я открываю и смотрю на мужчину:
– Вы… вы хотели прикоснуться ко мне. Значит… хотели причинить боль, – я обхватываю себя руками и сжимаюсь в комок, опуская голову. – Я… я не боюсь – я привыкла. Но… не хочу.
– Привыкла? Что же здесь с тобой делали… Нет, я не собирался причинять тебе боль. И никогда этого не сделаю. Милена… посмотри на меня.
Я не хочу смотреть на него. Пока, он говорит со мной так странно, ласково… И я боюсь, что как только он, как следует, разглядит мои глаза, это изменится. Нельзя говорить ласково с тем, у кого такие… страшные глаза. Хотя, вопреки своим собственным мыслям, я сама же, говорю вслух:
– У меня страшные… страшные глаза!
– О чём ты говоришь? – я чувствую ласковое прикосновение к щеке и вздрагиваю от этого – настолько подобное стало непривычным. – У тебя красивые глаза, Милена.
Я не верю и мотаю головой:
– Неправда! Такие глаза могут быть только у чудовищ!
– А ты считаешь меня чудовищем? – задаёт он неожиданный вопрос и я, в изумлении, смотрю на него:
– Нет! Конечно, нет! Как вы… Вы не можете быть чудовищем!
Странно… Минуту назад я думала, что не верю ему. Думала, что он хочет причинять мне боль. Но почему же сейчас я говорю подобное? Я даже саму себя перестаю понимать.
– Но у меня глаза такие же, как у тебя, – говорит он.
Свет вокруг незнакомца становится ярче. И я смотрю в его глаза – красные, с верти-кальными зрачками. Такие же глаза, которые я вижу в зеркалах и которые так ненавижу. Глаза чудовища… А мужчина мягко улыбается, садится на край моей кровати:
– Ты боишься меня?
Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Боюсь ли я его? Нет. Совсем нет. Я совершенно не представляю, кто он… почему у него такие же глаза… но я не боюсь. Почему-то… мне хочется ему довериться.
– Не вас – других, – говорю я ему. – А вы… вы сказали, что у меня красивые глаза... Все говорили, что это – глаза чудовища, но не вы.
– Милена… я сейчас коснусь тебя, но не сделаю тебе больно. Обещаю. Я просто посмотрю твои воспоминания. Тем самым, ты мне их покажешь.
– Зачем вам это? – не понимаю я.
– Мне это нужно.
И я киваю. Его тёплые пальцы касаются моих висков. Я, действительно, не чувствую ни боли, ничего. Только… воспоминания становятся как-то ярче. Даже то, что, казалось бы, происходило давно, встаёт в памяти, словно это – вчерашний день. Все страхи, вся боль… вечера, когда я раздирала своё плечо… моменты, когда видела тела детей… всё то, что делали со мной эти два года… всё это обрушивается на меня в один миг. Лучше бы… лучше бы прикосновения незнакомца приносили боль. Я сжимаю зубы, стараясь не закричать, хотя крик так и рвётся наружу. Хочется плакать… но я боюсь. Боюсь, что, если сейчас заплачу, этот мужчина уйдёт. И я снова останусь здесь одна. Навсегда.
– Если бы я только знал… – он убирает руки, и я поднимаю голову – мне кажется, что… мужчина в бешенстве и меня это пугает; я боюсь, что он злится на меня и что теперь он не заберёт меня.
– Вы… вы ведь заберёте меня, да? – я спрашиваю, боясь услышать ответ. – Я… я не буду мешать. Я не буду плакать. Я умею терпеть. Только… не оставляйте меня здесь.
– Не оставлю, – он прижимает меня к себе и страх, что я чувствую, постепенно уходит. – И тебе не надо терпеть. Ты можешь плакать, Милена. Ты, ведь… хочешь этого сейчас?
Я киваю, сама цепляюсь за него… Мне хочется верить… Да, я знаю, что верить нельзя никому, но… Почему же я верю ему? Просто потому, что хочется? Нет… Мне кажет-ся, что этот незнакомец… вовсе не незнакомец. Что я его знаю давным-давно. Что я ему доверяю. Что я… дорога ему. И что он не будет злиться, если я заплачу, закричу… И я рыдаю, уткнувшись носом ему в грудь. Я дрожу… Я чувствую, как мужчина гладит меня по волосам, как говорит что-то ласковое… И я, медленно, успокаиваюсь.
– Милена… Я уйду ненадолго. Но я скоро вернусь, – произносит мужчина, когда мои рыдания стихают. – И когда я вернусь, мы уйдёт отсюда.
– Обещаешь? – спрашиваю я, отчего-то переходя на «ты», но незнакомец меня не поправляет.
– Обещаю.
– А как тебя зовут? – задаю я, вполне, закономерный вопрос, который должна была задать ещё в самом начале.
– Самаэль, – отвечает он и, совершенно бесшумно, исчезает.
А я жду его. Я верю, что он исполнит своё обещание, что он вернётся за мной. Мне неинтересно, как Адалисса смогла позвать его. Мне неинтересно, кто же он такой на самом деле и почему у нас с ним одинаковые глаза. Мне важно одно – уйти вместе с ним.
Мне кажется, что я слышу чьи-то крики. Кто-то плачет, вопит… И, в этот раз, эти голоса совсем не детские.
Так, проходит ещё несколько дней. А может – больше. Или меньше. Здесь нет окон, поэтому я не могу определять время суток. Условно считаю дни по количеству сна. Один сон – один день. И вот, по прошествии двух или трёх «снов», меня снова куда-то ведут. Меня приводят в комнату, где меня обычно изучают, но… в этот раз что-то не так. У Элеоноры хорошее настроение – она смеётся, радуется чему-то… Это на неё не похоже – она серьёзна и сдержана. И меня не кладут на стол, как это всегда происходит – мои руки сковывают цепями, закреплёнными на кольце, вмурованном в пол. Цепи довольно короткие, но я могу стоять, опустив руки. Страшно ли мне? Честно говоря, я затрудняюсь ответить на этот вопрос. Мне кажется, что я привыкла и готова ко всему.
Элеонора подходит ко мне – у неё в руках шприц. Она говорит, что больно не будет. Но я ей не верю. Она всегда так говорит. Говорит, а потом делает мне больно. Я не понимаю – зачем она обманывает каждый раз.
Боль – уже привычный спутник моей жизни – приходит сразу, как жидкость из шприца попадает в вену. Как будто в кровь впрыснули кипяток, и он расползается под кожей. Боль так невыносима, что нет сил кричать. А потом… потом я чувствую сильное жже-ние на спине. Жжение нарастает, нарастает… и я, всё-таки, кричу. Кричу, срывая голос!.. Кричу до тех пор, пока не остаются только стоны и хрипы. Ноги подкашиваются, я падаю на пол. И я чувствую что-то странное… Как будто, под моей кожей, на спине, что-то шевелится, растёт… Растёт до тех пор, пока кожа не лопается. Вокруг что-то происходило, кто-то что-то говорил. Ослеплённая болью, я перестаю, вообще, осознавать что-либо.
Я только понимаю, что меня отстёгивают от цепей и, волоком, тащат в комнату. Меня оставляют в палате, рядом с входной дверью, на полу. Я открываю глаза и пытаюсь доползти до кровати. Мне это удаётся, но… не удаётся взобраться на саму кровать – настолько я обессилена. От осознания собственной беспомощности и отчаяния, я реву в голос. Я плачу и не могу остановиться. Я так устала… Мне так хочется, чтобы всё это закончилось… Чтобы мне прекратили причинять боль… Чтобы… чтобы я смогла, как другие дети – умереть…
Я так и засыпаю на полу. Засыпаю, чтобы из кошмара реальности перенестись в кошмар ночной. Но даже в мире снов в этот раз что-то иначе. Я не вижу лабораторию, я не вижу маму… Я просто сижу в какой-то комнате, в мягком кресле… а напротив ме-ня сидит девочка, очень похожая на меня. Она в красивом сиреневом платье с чёрными кружевами, с красивой причёской… Я смотрю на себя и вижу только лохмотья больничной одежды с пятнами собственной крови; отросшие неухоженные волосы закрывают мне глаза. Я, снова, смотрю на девочку… и, почему-то, мне становится так стыдно и горько за свой внешний вид. А незнакомка тоже смотрит на меня… смотрит с жалостью и болью. Так на меня давно никто не смотрит. Элеонора смотрит только с интересом и, вместе с тем, с равнодушием. Ей интересно только влияние на меня её экспериментов, а меня саму… мне кажется, она даже не видит. Остальные смотрят если не также, то с безразличием. Однажды, здесь появился один учёный, который смотрел на меня иначе. Он пытался со мной разговаривать о чём-то и даже подарил книжку со сказками. Книжку я спрятала в своей палате, а того учёного, очень скоро, я перестала видеть. Я до сих пор не знаю, что с ним стало. Но даже он… не смотрел на меня так, как она.
– Прости меня… Я не думала, что мои действия могут привести к такому, – говорит девочка, а мне кажется, что пусть внешне мы и похожи, а голоса у нас отличаются. – И прости, что смогла появиться только сейчас.
Я не понимаю, о чём она говорит. Я всё жду, когда этот странный сон превратится в обыденный кошмар.
– Я освобожу тебя, – тем временем продолжает говорить моё видение. – Ты выйдешь отсюда, а все, кто причинял тебе боль, поплатятся за это.
– Я не верю, – всё-таки, решаю я ответить. – Ты – просто мой сон. Ты не можешь помочь мне. Никто не может.
– Поверь, тот, кого я позову – сможет, – девочка встаёт со своего кресла, подходит ко мне, опускается передо мной на колени, берёт моё лицо в свои ладони и заставляет смотреть на себя. – Это – не просто сон, Милена. Я, действительно, рядом с тобой. И я сделаю всё, чтобы больше никто не смог заставить тебя страдать.
Мне, вдруг, начинает казаться, что эта девочка гораздо старше, чем выглядит. Гораздо старше меня. Или, вообще, старше любого, кого я когда-либо видела до этого. Я не знаю, откуда у меня эта уверенность. И меня посещает странное чувство… словно, я знаю её. Чувство, словно, я к ней очень и очень привязана. А ещё, я начинаю кое о чём догадываться:
– Ты… Это ты убила маму, да?
– Маму… – девочка качает головой. – Не называй женщину, которая растила тебя, как плату демону «мамой» – она этого не заслуживает. Она тебя даже не любила.
Я мотаю головой и отталкиваю от себя, как я понимаю, убийцу мамы:
– Это – неправда! Мама любила меня! Она всегда… всегда меня любила! А ты… ты её убила! И из-за тебя… из-за тебя я попала в это страшное место! Из-за тебя мои глаза стали… такими странными!
– Насчёт любви твоей матери… думаю, мы это с тобой обсудим лет через семь, – несмотря на то, что я кричу на неё, девочка говорит мягко и терпеливо. – Сейчас ты к этому разговору не готова. Но – да, ты права, и я сказала об этом в начале, что мои действия привели к тому, что ты здесь. И я это исправлю.
– Где… где ты была до этого? – тихо спрашиваю я – у меня пропадает желание кри-чать дальше. – Почему не приходила вот так, как сегодня? Почему… почему я была одна всё это время?
– Твоё тело ещё слишком слабое, – девочка поднялась. – Оно не выдержит моего полного пробуждения. Даже чтобы появиться сейчас, мне понадобилось несколько лет сна. Скоро я, вновь, усну, и мы с тобой встретимся через годы. Но, до этого, я исправлю последствия своего поступка. Хотя… я, всё равно, не считаю его неправильным.
– Как… как тебя зовут? – на самом деле, мне надо спросить о другом – кто она, как появилась, как она мне поможет и кого позовёт, но… мне не хотелось.
– Адалисса, – девочка улыбается. – Просыпайся, Милена. Помни, сегодня ты проводишь в этом страшном месте последний день.
Я открываю глаза в своей палате – всё также, на полу. На этот раз мне хватает сил на то, чтобы встать. Странно, но… я верю этому сну. Верю, что сегодня я сплю здесь в последний раз. Верю, что меня спасут. И, вместе с тем, понимаю, что, если это не так… я окончательно сойду с ума. Спина болит, словно изрезанная ножом. Я делаю шаг и чувствую что-то странное. Что-то, как будто, тянет меня назад, и мне приходиться слегка смещать центр тяжести, чтобы не отклоняться. Я завожу руку за плечо, насколько это возможно, и чувствую под пальцами… перья. Более того, когда моя рука тревожит эти перья, я тоже это чувствую – как если бы то, на чём они росли, было частью моего тела. Я поворачиваю голову вправо, насколько могу, стараясь заглянуть себе за спину, и вижу крыло. Черное, покрытое слипшимися от крови перьями. Я поворачиваюсь, в глупой надежде, что это крыло просто у меня за спиной, и не имеет ко мне отношения. Разумеется, за спиной у меня ничего нет, а мышцы спины слегка тянет от резкого движения. Я завожу назад левую руку, и на этот раз у меня под пальцами чешуя. Второе крыло тоже чёрное, но другое, покрытое не перьями, а маленькими твёрдыми чешуйками. Я шевелю ими и морщусь от боли: «Так вот чему радовалась Элеонора». Я ловлю себя на том, что крылья меня почти не удивляют – не хвост и не чешуя на теле, как у многих детей, и ладно.
В этот день меня даже не исследуют. Точнее, исследуют мои крылья. С них, а заодно и с меня, смыли кровь. Их измеряют, трогают, берут из них кровь на анализ, выдёргивают несколько перьев, и несколько чешуек… Говорят мне шевелить ими, махать. Двигать ими получается на удивление просто – похоже на вторую пару рук. Мне велят попытаться взлететь – не получается. Я думаю, что я просто тяжёлая, но Элеонора считает, что это из-за того, что крылья разной структуры. Мне, честно говоря, всё равно.
Меня возвращают в палату. В этот раз я не могу уснуть. Я ворочаюсь с боку на бок, мне неудобно и непривычно с крыльями… А ещё, я жду, когда исполнится обещание Адалиссы. Но… проходит много времени, а ничего не происходит. Тогда, я беру свою книжку со сказками, читаю… потом ещё раз, ещё… до тех пор, пока глаза, всё-таки, не закрываются.
Снов я не вижу – ни кошмаров, ни комнаты с Адалиссой. А когда просыпаюсь… я вижу кого-то в своей палате. Я тихо сажусь и настороженно смотрю на высокую фигуру, скрытую тенью – свет в палате не горит, поэтому я вижу только очертания.
– Кто вы? – спрашиваю я, а страха почти не испытываю – он не из работников лаборатории – те включают свет перед тем, как войти ко мне.
– Я твой друг, Милена, – он подходит к кровати, а вокруг него загорается яркий мягкий свет.
Я вижу мужчину. На нём не медицинский халат – он одет в чёрное. В тёмный плащ, под которым чёрная водолазка, тёмные брюки. У незнакомца длинные светлые волосы, бледная кожа.
– У меня нет друзей, – я качаю головой и вжимаюсь в спинку кровати – даже если его, действительно, позвала Адалисса, это не значит, что я ему верю. – И вас я не знаю, – помолчав я, всё же, уточняю. – Вас позвала Адалисса, да?
– Да. Она рассказала мне, где ты, и что ты нуждаешься в помощи, но… – он хмурится, оглядывая меня, – подробностей она мне не сказала. Покажешь мне, что с тобой случилось?
– Показать? – я теряюсь от этого вопроса. – Как я могу показать?
Он тянет ко мне свою руку, и я зажмуриваюсь. Прикосновения… Они всегда означают боль. Когда тебя куда-то ведут, когда трогают, когда режут… Любое прикосновение, неизбежно, заканчивается болью. Иначе, просто не бывает.
– Милена? Что с тобой? – голос незнакомца отчего-то обеспокоенный. – Открой глаза… пожалуйста.
Я открываю и смотрю на мужчину:
– Вы… вы хотели прикоснуться ко мне. Значит… хотели причинить боль, – я обхватываю себя руками и сжимаюсь в комок, опуская голову. – Я… я не боюсь – я привыкла. Но… не хочу.
– Привыкла? Что же здесь с тобой делали… Нет, я не собирался причинять тебе боль. И никогда этого не сделаю. Милена… посмотри на меня.
Я не хочу смотреть на него. Пока, он говорит со мной так странно, ласково… И я боюсь, что как только он, как следует, разглядит мои глаза, это изменится. Нельзя говорить ласково с тем, у кого такие… страшные глаза. Хотя, вопреки своим собственным мыслям, я сама же, говорю вслух:
– У меня страшные… страшные глаза!
– О чём ты говоришь? – я чувствую ласковое прикосновение к щеке и вздрагиваю от этого – настолько подобное стало непривычным. – У тебя красивые глаза, Милена.
Я не верю и мотаю головой:
– Неправда! Такие глаза могут быть только у чудовищ!
– А ты считаешь меня чудовищем? – задаёт он неожиданный вопрос и я, в изумлении, смотрю на него:
– Нет! Конечно, нет! Как вы… Вы не можете быть чудовищем!
Странно… Минуту назад я думала, что не верю ему. Думала, что он хочет причинять мне боль. Но почему же сейчас я говорю подобное? Я даже саму себя перестаю понимать.
– Но у меня глаза такие же, как у тебя, – говорит он.
Свет вокруг незнакомца становится ярче. И я смотрю в его глаза – красные, с верти-кальными зрачками. Такие же глаза, которые я вижу в зеркалах и которые так ненавижу. Глаза чудовища… А мужчина мягко улыбается, садится на край моей кровати:
– Ты боишься меня?
Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Боюсь ли я его? Нет. Совсем нет. Я совершенно не представляю, кто он… почему у него такие же глаза… но я не боюсь. Почему-то… мне хочется ему довериться.
– Не вас – других, – говорю я ему. – А вы… вы сказали, что у меня красивые глаза... Все говорили, что это – глаза чудовища, но не вы.
– Милена… я сейчас коснусь тебя, но не сделаю тебе больно. Обещаю. Я просто посмотрю твои воспоминания. Тем самым, ты мне их покажешь.
– Зачем вам это? – не понимаю я.
– Мне это нужно.
И я киваю. Его тёплые пальцы касаются моих висков. Я, действительно, не чувствую ни боли, ничего. Только… воспоминания становятся как-то ярче. Даже то, что, казалось бы, происходило давно, встаёт в памяти, словно это – вчерашний день. Все страхи, вся боль… вечера, когда я раздирала своё плечо… моменты, когда видела тела детей… всё то, что делали со мной эти два года… всё это обрушивается на меня в один миг. Лучше бы… лучше бы прикосновения незнакомца приносили боль. Я сжимаю зубы, стараясь не закричать, хотя крик так и рвётся наружу. Хочется плакать… но я боюсь. Боюсь, что, если сейчас заплачу, этот мужчина уйдёт. И я снова останусь здесь одна. Навсегда.
– Если бы я только знал… – он убирает руки, и я поднимаю голову – мне кажется, что… мужчина в бешенстве и меня это пугает; я боюсь, что он злится на меня и что теперь он не заберёт меня.
– Вы… вы ведь заберёте меня, да? – я спрашиваю, боясь услышать ответ. – Я… я не буду мешать. Я не буду плакать. Я умею терпеть. Только… не оставляйте меня здесь.
– Не оставлю, – он прижимает меня к себе и страх, что я чувствую, постепенно уходит. – И тебе не надо терпеть. Ты можешь плакать, Милена. Ты, ведь… хочешь этого сейчас?
Я киваю, сама цепляюсь за него… Мне хочется верить… Да, я знаю, что верить нельзя никому, но… Почему же я верю ему? Просто потому, что хочется? Нет… Мне кажет-ся, что этот незнакомец… вовсе не незнакомец. Что я его знаю давным-давно. Что я ему доверяю. Что я… дорога ему. И что он не будет злиться, если я заплачу, закричу… И я рыдаю, уткнувшись носом ему в грудь. Я дрожу… Я чувствую, как мужчина гладит меня по волосам, как говорит что-то ласковое… И я, медленно, успокаиваюсь.
– Милена… Я уйду ненадолго. Но я скоро вернусь, – произносит мужчина, когда мои рыдания стихают. – И когда я вернусь, мы уйдёт отсюда.
– Обещаешь? – спрашиваю я, отчего-то переходя на «ты», но незнакомец меня не поправляет.
– Обещаю.
– А как тебя зовут? – задаю я, вполне, закономерный вопрос, который должна была задать ещё в самом начале.
– Самаэль, – отвечает он и, совершенно бесшумно, исчезает.
А я жду его. Я верю, что он исполнит своё обещание, что он вернётся за мной. Мне неинтересно, как Адалисса смогла позвать его. Мне неинтересно, кто же он такой на самом деле и почему у нас с ним одинаковые глаза. Мне важно одно – уйти вместе с ним.
Мне кажется, что я слышу чьи-то крики. Кто-то плачет, вопит… И, в этот раз, эти голоса совсем не детские.
