Дверь, через какое-то время, снова открывается, и заходят трое незнакомых мужчин. Я пытаюсь задавать им вопросы: кто они, где отец, где мама… Но они молчат. На мгновение, я испытываю радость, когда один из вошедших отстёгивает цепь с моей ноги. Думаю, что на этом всё и закончится. Но… вместо цепи, на моих руках оказываются наручники. А глаза мне завязывают чёрной плотной повязкой. Я пребываю в таком шоке, что не сопротивляюсь. И послушно иду туда, куда меня тянут за цепь, связывающую наручники.
Я не вижу, куда мы идём. Но понимаю, что мы поднимаемся вверх по лестнице (похоже, моя догадка о подвале оказалась верной), проходим коридор и выходим на улицу. После – меня сажают в машину.
Едем долго – по моим ощущениям, несколько дней. Машина останавливается раза четыре в день – меня кормят и водят в туалет. Повязку с меня не снимают, поэтому кор-мят, кладя еду мне в рот. Когда водят в туалет – как я понимаю, где-нибудь в лесу или в отдалении от людей – я, напряжённо, вслушиваюсь, надеясь услышать посторонние голоса, чтобы попробовать закричать. Но единственные звуки – стрекотание насекомых и пение птиц. Тогда, я пытаюсь говорить со своими безмолвными стражами. Но, за всю поездку, никто их них не роняет и слова. Иногда, я даже начинаю сомневаться – сидит ли кто-нибудь в машине рядом со мной. Несколько раз я засыпаю, потом просыпаюсь, но вокруг, по-прежнему, темно от повязки, шум мотора, и ощущение движения.
Наконец, машина прибывает к месту назначения. Меня выводят и, снова, куда-то ведут. Мы заходим в здание – я слышу скрип тяжёлой двери и иду теперь не по земле, а по твёрдому полу. Лестница вниз. «Снова подвал?» – пугаюсь я. Но идём мы слишком долго – подвал не может быть таким большим. И я слышу чьи-то голоса. Кто-то что-то обсуждает. Прислушаться я не успеваю – меня куда-то заводят и, наконец, снимают по-вязку с глаз и наручники.
Я оглядываюсь. Я нахожусь в комнате, которая очень похожа на больничную палату. Даже запах, как в больнице – невыносимо пахнет лекарствами. Белый потолок, стены, пол без какого-либо ковра. Узкая кровать с одной подушкой и тонкая простынь, вместо одеяла. Больше нет ничего. И здесь меня оставляют одну, так ничего и не объяснив.
С этого момента моя старая жизнь подошла к своему завершению. Началась новая – странная, безрадостная и страшная.
Первые дни ничего особенного не происходит. Меня моют каким-то едко пахнущим гелем, и выдают длинную, до колен, белую рубашку, похожую на больничную пижаму. У меня берут анализы, расспрашивают о моих ощущениях, проверяют мои глаза. На мои вопросы, как и прежде, никто не отвечает. Я не знаю – где я, сколько буду здесь находиться, и что будет со мной дальше. Я знаю только имя женщины, что расспрашивает меня – Элеонора. Я послушно отвечаю, надеясь, что за это и мне что-нибудь скажут, но… Элеонора только записывает мои ответы, снова о чём-то спрашивает. А я не могу добиться ответа даже на то – действительно ли мама умерла. Ведь мне так, до сих пор, не хочется в это верить.
Затем, расспросы заканчиваются. Вместо этого меня начинают… исследовать. Так это называет один из мужчин в белом халате, когда привязывает мои руки и ноги к холодному металлическому столу ремнями. Он подносит к губам небольшую светлую коробочку, и говорит в неё равнодушным тоном:
– Глаза объекта имеют нехарактерный для представителя человеческой расы вид, примечание – красный цвет радужки, вертикальный зрачок, не являющиеся следствием врождённой патологии или травмы – конец примечания, следовательно, не могут при-надлежать человеческому существу. Текущая задача: выявление расы, вида, подвида объекта. Исследование первое: реакция объекта на боль – переносимость, степень сопротивляемости. Принять за норму переносимость боли представителя человеческой расы по протоколу семь-четыре-два-бэ.
С этого момента в моём сознании не остаётся ничего, кроме боли. Всё сильнее и сильнее… не прекращая! Эти люди хотят знать – как я ощущаю боль, насколько сильной она должна быть, чтобы я потеряла сознание или испытала болевой шок. Они проверяют – так ли заживают мои раны, как у человека или иначе. Они нарочно причиняют мне боль…
– … регенерация объекта: кожных покровов, мышечной ткани, костной ткани…
Они режут моё тело… Разрезают вены, артерии… Ломают мои кости… Я захлёбываюсь криком. Я так хочу лишиться сознания. Я плачу, прошу остановиться… но это продолжается и продолжается… изо дня в день.
Со временем, выясняется, что боль я испытываю, отнюдь, не слабее обычного человека. Только вот сознание, отчего-то, потерять не могу. Боль усиливают, делают её совершенно невыносимой, но… спасительная тьма, всё равно, не приходит ко мне, как бы я ни молила об этом. А вот мои раны… они заживают быстро. Как и переломы. Проходит несколько дней и со мной снова можно делать всё то же самое. Ещё, время от времени, мне ставят какие-то капельницы. После них невыносимо жжёт всё тело, крутит внутренности, и я не могу уснуть от боли. Но даже если и могу… во сне спасения нет. Я ви-жу лишь кошмары. Во сне со мной делают то же самое, что и наяву. Или я вижу маму. Во сне я убиваю её самыми ужасными способами, а она всё продолжает кричать, что никогда меня не любила. От последних снов я всегда просыпаюсь в слезах.
– …реакция объекта на внешние раздражители: яркий свет, резкий громкий звук.
Этого я почти не запоминаю. Только ослепительный белый свет в комнате, который не гаснет часами, если не днями, от которого больно глазам. И постоянный звук, похожий на барабанный бой, от которого закладывает уши и болит голова.
Кроме меня, здесь есть и другие дети – старше или младше меня на несколько лет. И им ещё хуже, чем мне. Меня всегда возвращают в палату, где у меня есть кровать. А этих детей держат в клетках, как зверей. С ними тоже что-то делают. Элеонора колит им какие-то уколы. После них дети меняются. Некоторые покрываются чешуей, у других появляется хвост. Я вижу нечеловеческие глаза на детских лицах, вижу клыки… вижу следы, оставленные зверскими опытами. Мне не позволяют говорить с этими детьми. Но даже если бы я и могла… они сами почти перестают говорить после первых опытов. Круглые сутки я слышу, как повсюду разносятся их крики, плач, вой, стоны…
Многие дети не выдерживают. Одни умирают от экспериментов… А другие, обезумев, бросаются головой на прутья собственных клеток, разбивая в кровь, и ослабленные опытами тела не выдерживают. Или бросаются на экспериментаторов с яростью обречённых, и те вынуждены следовать протоколу защиты сотрудников. Дети умирают и умирают, а у меня становится всё больше ночных кошмаров – разбитые окровавленные головы, подёргивающиеся от действия электрошокеров тела... Кто знает – откуда берут этих детей, но их многочисленные смерти волнуют окружающих меня взрослых ма-ло. Маленькие тела просто засовывают в мешки и куда-то увозят. А на следующий день в лабораторию появляются другие дети, и всё начинается по новой…
А мне начинает казаться, что я уже сама схожу с ума. А может, мне это и не ка-жется?
Чтобы не потеряться в этой веренице дней и не свихнуться окончательно, я привожу себя в чувство при помощи боли. Мне начинает казаться разумным – причинять себе одну боль, чтобы забыть о другой. Боль – это единственное, благодаря чему я ещё осознаю, что существую. День за днём, раз за разом, забиваясь в угол своей комнаты, я раздираю свою руку, царапая кожу ногтями, которые мне тут никто не стрижёт. Удивительно, но раны, которые я наношу себе сама, заживают с обычной скоростью, как у всех. Эти люди в белом не могут это объяснить, но и не препятствуют моему ежедневному само-истязанию.
Я начинаю практически ненавидеть себя. Ненавидеть свои странные глаза. Я смотрю на осколки зеркала на полу в своей «камере». Какое это зеркало по счёту? Третье? Или четвёртое? Я разбиваю их каждый раз. А мне, вновь и вновь, приносят новые зеркала. Не могу видеть себя. Не могу видеть свои глаза. Я начинаю ненавидеть ту, кто говорила моим голосом, а потом исчезла, оставив меня совершенно одну с тем, что сделала.
В один из дней, я вижу среди новых детей Мишеля. Он немного изменился, подрос, но я узнаю его. Он оглядывается… улыбается взрослым, ещё не представляя, где оказался. Интересно, что ему говорили, везя сюда? Другим детям обещают сказочную жизнь – добрых родителей, большой дом. А в итоге они оказываются здесь. Но в миг, когда я ви-жу Мишеля, я об этом совсем не думаю. Я испытываю только ужас. Мне так страшно. Я не понимаю, почему он здесь, но… я понимаю, что с ним будет. Моего друга либо убьют эксперименты, либо он сойдёт с ума.
Я хочу подойти к Мишелю, что-то ему сказать. Но, во-первых, меня сопровождают двое мужчин, которые ведут меня на очередное исследование. А во-вторых… не решаюсь и сама. Ведь, если подойти, поговорить… станет только хуже, больнее. Здесь не место для друзей и знакомых. Здесь нельзя на что-то надеяться. Нельзя давать надежду другому. Потому что, в конечном итоге, тебя ждёт только боль… и смерть. В последнее время, последнее мне кажется благом. Но мне остаётся только наблюдать за смертью остальных. Так же, как я буду наблюдать смерть Мишеля.
Я прохожу мимо «новеньких», отворачиваюсь, чтобы Мишель меня не видел. Хотя, я надеюсь, что он меня даже не узнает. Я не помню, сколько времени здесь нахожусь, но судя по тому, что Мишель стал выше – довольно давно. И я, наверное, тоже теперь изменилась. Волосы мне стригут почти под ноль, а больничная пижама, как будто, стирает личность, делая тебя просто куском общей массы. Но… Мишель, всё-таки, замечает меня. И узнаёт:
– Милена? Это, правда, ты?! Что ты здесь делаешь?!И… что с твоими глазами?!
А я не знаю, что мне ему отвечать и стоит ли, вообще, это делать. Я останавливаюсь, но меня толкают в спину, заставляя идти дальше. Подчиняясь, я решаю не заговаривать с Мишелем – молчать. О том, что это за место – он узнает сам. А я… Пусть лучше Мишель думает, что обознался. Но Мишель считает иначе. Он догоняет меня («новеньких» не сажают в клетки сразу), хватает за руку:
– Милена, я ведь узнал тебя! Я же… я думал, что ты погибла два года назад! Твой отец так сказал!
– Он солгал, – всё же тихо отвечаю я ему, а сама думаю: «Два года… Я нахожусь здесь целых два года! Может… мне даже уже исполнилось двенадцать?».
– Но зачем?! И… раз ты здесь… Это что-то вроде семейного приюта, как и обещали? – он, вдруг, печально улыбается. – Ты не знаешь, но моя мама умерла год назад. А отца я и не знал никогда. А твой отец… предложил поехать сюда, сказав, что здесь мне будет хорошо и что и у меня, и у остальных появится семья, – он перестаёт улыбаться. – Он, ведь, не солгал?
Я качаю головой – стоило бы, наверное, заплакать, закричать, но… просто нет сил. Говорю:
– Ты сам скоро всё узнаешь.
Больше нам не дают говорить – Мишеля отталкивают от меня и ведут дальше. Он пытается догнать, снова заговорить со мной… Последнее, что я вижу, это как один из тех, кто не носит белый халат – охранник – бьёт Мишеля в живот кулаком и мальчик складывается от боли пополам, падая на пол.
Мишеля я вижу ещё несколько раз. И, с каждым разом, он выглядит всё хуже. Теперь, он тоже находится в клетке, как и остальные. Он начинает стремительно худеть, его щёки вваливаются, взгляд становится затравленным… Похоже, на нём испытывают что-то новое, раз кроме худобы, никаких последствий от опытов не видно. Когда он видит меня, он хватается за прутья клетки, зовёт меня, умоляет помочь… а я не могу. Каждый раз я отворачиваюсь, глотая слёзы. А потом, когда меня саму оставляют в покое, в моей палате, я думаю о Мишеле. Думаю, думаю… и понимаю, что просто не могу не попытаться спасти его. Чтобы, хотя бы он, смог сбежать отсюда. Потому что, ес-ли я этого не сделаю… он умрёт. И, в один день, я улучаю момент, когда на меня не смотрят, а раны заживают до такой степени, что я могу двигаться. Я тихо выскальзываю из помещения, пока Элеонора и её подчинённые обсуждают сегодняшний эксперимент, оказываюсь в коридоре… и бегу изо всех сил. Так быстро, как только могу. Быстрее, быстрее… туда, где стоят клетки.
Я оказываюсь у клеток. Рядом никого нет, и я начинаю думать, что у меня всё получится. Я подбегаю к клетке Мишеля, сквозь прутья тяну к нему руку, дотрагиваюсь, что-бы он проснулся. А он смотрит на меня сквозь завесу отросших спутанных волос и не понимает, что происходит. Потом он узнаёт меня и даже пытается улыбнуться. Он хочет что-то сказать…
– Молчи! – останавливаю я его. – Не до этого сейчас!
Я пытаюсь открыть клетку, дёргаю замок. Ничего не выходит. Я дёргаю сильнее – никого результата. Я оглядываюсь в поиске хоть чего-то, что может помочь. Но не нахожу. Накатывает отчаяние. Я всё дёргаю и дёргаю замок… сдираю кожу… пока не слышу окрик:
– Милена? Ты? А ну, стой! – это один из помощников Элеоноры.
И я бегу… бегу, как заяц, за которым гонится охотничья собака. Между стеллажами, шкафами… к выходу, который ведёт в коридор. Бегу, и слышу отчаянный крик Мишеля:
– Милена, не оставляй меня здесь одного! Я больше не могу здесь оставаться! Нет! Пожалуйста, Милена!
– Я обязательно вернусь за тобой, Мишель! – кричу я ему. – Дождись меня! – и я правда… правда начинаю верить в свои нелепые лживые слова.
Никогда… я больше никогда его не увижу. После того случая, меня переводят в другое крыло – с такой же палатой, с такой же обстановкой… с таким же зеркалом, которое я, тут же, разбиваю. Тут другие комнаты для исследований, тут нет клеток… Здесь тишина. Тишина и, снова, исследования.
Мне, всё же, удаётся сбежать из-под надзора ещё один единственный раз. Я надеюсь найти Мишеля, узнать, что с ним… надеюсь ещё хоть раз увидеть его живым. Но я не могу найти то самое помещение, где стоят клетки с детьми. Я бегу по длинному коридору, и пытаюсь открыть каждую дверь, за которой не слышно взрослых голосов. Несколько их них отрыты, но за ними совсем не то, что мне нужно – в двух помещениях лаборатории. В одной – шкафы с документами. А в четвёртой – клетки. Я, сначала, радуюсь, думая, что нахожу то, что ищу. Но, затем, приходит осознание, что клетки пусты. Все, кроме одной.
Сначала, я принимаю того, кто там сидит, за кошку. Но, подойдя ближе, понимаю, что зверёк в клетке только похож на неё. Маленький, чёрный, с длинным пушистым хво-стом и жёлтыми глазами. Зверёк смотрит на меня угрожающе, шипит… Я хочу было уйти, но что-то останавливает меня. Я смотрю на зверька… вспоминаю Мишеля – точно в таком же положении… «Если он здесь, значит, с ним будет то же самое, кем бы он ни был, – думаю я, всматриваясь в жёлтые глаза. – Его будут… исследовать». Моё сердце сжимается. Мне так хочется, чтобы хоть кто-то смог избежать этой страшной участи. Сама-то я уже и не надеюсь когда-нибудь выбраться отсюда.
Я, всё-таки, подхожу к клетке, дёргаю замок, дверцу – ожидаемо, ничего не поддаётся. Тогда, я толкаю клетку, надеясь, что удар от падения как-нибудь сломает замок. Этого не происходит, но, во время падения, клетка задевает стоящий рядом стеллаж. На стеллаже ряды узких колбочек в подставках. Стеллаж качается, и подставки с колбами падают. Узкие стеклянные трубочки катятся к краю полки, и падают, разбиваясь о прутья упавшей на пол клетки.
Я не вижу, куда мы идём. Но понимаю, что мы поднимаемся вверх по лестнице (похоже, моя догадка о подвале оказалась верной), проходим коридор и выходим на улицу. После – меня сажают в машину.
Едем долго – по моим ощущениям, несколько дней. Машина останавливается раза четыре в день – меня кормят и водят в туалет. Повязку с меня не снимают, поэтому кор-мят, кладя еду мне в рот. Когда водят в туалет – как я понимаю, где-нибудь в лесу или в отдалении от людей – я, напряжённо, вслушиваюсь, надеясь услышать посторонние голоса, чтобы попробовать закричать. Но единственные звуки – стрекотание насекомых и пение птиц. Тогда, я пытаюсь говорить со своими безмолвными стражами. Но, за всю поездку, никто их них не роняет и слова. Иногда, я даже начинаю сомневаться – сидит ли кто-нибудь в машине рядом со мной. Несколько раз я засыпаю, потом просыпаюсь, но вокруг, по-прежнему, темно от повязки, шум мотора, и ощущение движения.
Наконец, машина прибывает к месту назначения. Меня выводят и, снова, куда-то ведут. Мы заходим в здание – я слышу скрип тяжёлой двери и иду теперь не по земле, а по твёрдому полу. Лестница вниз. «Снова подвал?» – пугаюсь я. Но идём мы слишком долго – подвал не может быть таким большим. И я слышу чьи-то голоса. Кто-то что-то обсуждает. Прислушаться я не успеваю – меня куда-то заводят и, наконец, снимают по-вязку с глаз и наручники.
Я оглядываюсь. Я нахожусь в комнате, которая очень похожа на больничную палату. Даже запах, как в больнице – невыносимо пахнет лекарствами. Белый потолок, стены, пол без какого-либо ковра. Узкая кровать с одной подушкой и тонкая простынь, вместо одеяла. Больше нет ничего. И здесь меня оставляют одну, так ничего и не объяснив.
С этого момента моя старая жизнь подошла к своему завершению. Началась новая – странная, безрадостная и страшная.
Первые дни ничего особенного не происходит. Меня моют каким-то едко пахнущим гелем, и выдают длинную, до колен, белую рубашку, похожую на больничную пижаму. У меня берут анализы, расспрашивают о моих ощущениях, проверяют мои глаза. На мои вопросы, как и прежде, никто не отвечает. Я не знаю – где я, сколько буду здесь находиться, и что будет со мной дальше. Я знаю только имя женщины, что расспрашивает меня – Элеонора. Я послушно отвечаю, надеясь, что за это и мне что-нибудь скажут, но… Элеонора только записывает мои ответы, снова о чём-то спрашивает. А я не могу добиться ответа даже на то – действительно ли мама умерла. Ведь мне так, до сих пор, не хочется в это верить.
Затем, расспросы заканчиваются. Вместо этого меня начинают… исследовать. Так это называет один из мужчин в белом халате, когда привязывает мои руки и ноги к холодному металлическому столу ремнями. Он подносит к губам небольшую светлую коробочку, и говорит в неё равнодушным тоном:
– Глаза объекта имеют нехарактерный для представителя человеческой расы вид, примечание – красный цвет радужки, вертикальный зрачок, не являющиеся следствием врождённой патологии или травмы – конец примечания, следовательно, не могут при-надлежать человеческому существу. Текущая задача: выявление расы, вида, подвида объекта. Исследование первое: реакция объекта на боль – переносимость, степень сопротивляемости. Принять за норму переносимость боли представителя человеческой расы по протоколу семь-четыре-два-бэ.
С этого момента в моём сознании не остаётся ничего, кроме боли. Всё сильнее и сильнее… не прекращая! Эти люди хотят знать – как я ощущаю боль, насколько сильной она должна быть, чтобы я потеряла сознание или испытала болевой шок. Они проверяют – так ли заживают мои раны, как у человека или иначе. Они нарочно причиняют мне боль…
– … регенерация объекта: кожных покровов, мышечной ткани, костной ткани…
Они режут моё тело… Разрезают вены, артерии… Ломают мои кости… Я захлёбываюсь криком. Я так хочу лишиться сознания. Я плачу, прошу остановиться… но это продолжается и продолжается… изо дня в день.
Со временем, выясняется, что боль я испытываю, отнюдь, не слабее обычного человека. Только вот сознание, отчего-то, потерять не могу. Боль усиливают, делают её совершенно невыносимой, но… спасительная тьма, всё равно, не приходит ко мне, как бы я ни молила об этом. А вот мои раны… они заживают быстро. Как и переломы. Проходит несколько дней и со мной снова можно делать всё то же самое. Ещё, время от времени, мне ставят какие-то капельницы. После них невыносимо жжёт всё тело, крутит внутренности, и я не могу уснуть от боли. Но даже если и могу… во сне спасения нет. Я ви-жу лишь кошмары. Во сне со мной делают то же самое, что и наяву. Или я вижу маму. Во сне я убиваю её самыми ужасными способами, а она всё продолжает кричать, что никогда меня не любила. От последних снов я всегда просыпаюсь в слезах.
– …реакция объекта на внешние раздражители: яркий свет, резкий громкий звук.
Этого я почти не запоминаю. Только ослепительный белый свет в комнате, который не гаснет часами, если не днями, от которого больно глазам. И постоянный звук, похожий на барабанный бой, от которого закладывает уши и болит голова.
Кроме меня, здесь есть и другие дети – старше или младше меня на несколько лет. И им ещё хуже, чем мне. Меня всегда возвращают в палату, где у меня есть кровать. А этих детей держат в клетках, как зверей. С ними тоже что-то делают. Элеонора колит им какие-то уколы. После них дети меняются. Некоторые покрываются чешуей, у других появляется хвост. Я вижу нечеловеческие глаза на детских лицах, вижу клыки… вижу следы, оставленные зверскими опытами. Мне не позволяют говорить с этими детьми. Но даже если бы я и могла… они сами почти перестают говорить после первых опытов. Круглые сутки я слышу, как повсюду разносятся их крики, плач, вой, стоны…
Многие дети не выдерживают. Одни умирают от экспериментов… А другие, обезумев, бросаются головой на прутья собственных клеток, разбивая в кровь, и ослабленные опытами тела не выдерживают. Или бросаются на экспериментаторов с яростью обречённых, и те вынуждены следовать протоколу защиты сотрудников. Дети умирают и умирают, а у меня становится всё больше ночных кошмаров – разбитые окровавленные головы, подёргивающиеся от действия электрошокеров тела... Кто знает – откуда берут этих детей, но их многочисленные смерти волнуют окружающих меня взрослых ма-ло. Маленькие тела просто засовывают в мешки и куда-то увозят. А на следующий день в лабораторию появляются другие дети, и всё начинается по новой…
А мне начинает казаться, что я уже сама схожу с ума. А может, мне это и не ка-жется?
Чтобы не потеряться в этой веренице дней и не свихнуться окончательно, я привожу себя в чувство при помощи боли. Мне начинает казаться разумным – причинять себе одну боль, чтобы забыть о другой. Боль – это единственное, благодаря чему я ещё осознаю, что существую. День за днём, раз за разом, забиваясь в угол своей комнаты, я раздираю свою руку, царапая кожу ногтями, которые мне тут никто не стрижёт. Удивительно, но раны, которые я наношу себе сама, заживают с обычной скоростью, как у всех. Эти люди в белом не могут это объяснить, но и не препятствуют моему ежедневному само-истязанию.
Я начинаю практически ненавидеть себя. Ненавидеть свои странные глаза. Я смотрю на осколки зеркала на полу в своей «камере». Какое это зеркало по счёту? Третье? Или четвёртое? Я разбиваю их каждый раз. А мне, вновь и вновь, приносят новые зеркала. Не могу видеть себя. Не могу видеть свои глаза. Я начинаю ненавидеть ту, кто говорила моим голосом, а потом исчезла, оставив меня совершенно одну с тем, что сделала.
В один из дней, я вижу среди новых детей Мишеля. Он немного изменился, подрос, но я узнаю его. Он оглядывается… улыбается взрослым, ещё не представляя, где оказался. Интересно, что ему говорили, везя сюда? Другим детям обещают сказочную жизнь – добрых родителей, большой дом. А в итоге они оказываются здесь. Но в миг, когда я ви-жу Мишеля, я об этом совсем не думаю. Я испытываю только ужас. Мне так страшно. Я не понимаю, почему он здесь, но… я понимаю, что с ним будет. Моего друга либо убьют эксперименты, либо он сойдёт с ума.
Я хочу подойти к Мишелю, что-то ему сказать. Но, во-первых, меня сопровождают двое мужчин, которые ведут меня на очередное исследование. А во-вторых… не решаюсь и сама. Ведь, если подойти, поговорить… станет только хуже, больнее. Здесь не место для друзей и знакомых. Здесь нельзя на что-то надеяться. Нельзя давать надежду другому. Потому что, в конечном итоге, тебя ждёт только боль… и смерть. В последнее время, последнее мне кажется благом. Но мне остаётся только наблюдать за смертью остальных. Так же, как я буду наблюдать смерть Мишеля.
Я прохожу мимо «новеньких», отворачиваюсь, чтобы Мишель меня не видел. Хотя, я надеюсь, что он меня даже не узнает. Я не помню, сколько времени здесь нахожусь, но судя по тому, что Мишель стал выше – довольно давно. И я, наверное, тоже теперь изменилась. Волосы мне стригут почти под ноль, а больничная пижама, как будто, стирает личность, делая тебя просто куском общей массы. Но… Мишель, всё-таки, замечает меня. И узнаёт:
– Милена? Это, правда, ты?! Что ты здесь делаешь?!И… что с твоими глазами?!
А я не знаю, что мне ему отвечать и стоит ли, вообще, это делать. Я останавливаюсь, но меня толкают в спину, заставляя идти дальше. Подчиняясь, я решаю не заговаривать с Мишелем – молчать. О том, что это за место – он узнает сам. А я… Пусть лучше Мишель думает, что обознался. Но Мишель считает иначе. Он догоняет меня («новеньких» не сажают в клетки сразу), хватает за руку:
– Милена, я ведь узнал тебя! Я же… я думал, что ты погибла два года назад! Твой отец так сказал!
– Он солгал, – всё же тихо отвечаю я ему, а сама думаю: «Два года… Я нахожусь здесь целых два года! Может… мне даже уже исполнилось двенадцать?».
– Но зачем?! И… раз ты здесь… Это что-то вроде семейного приюта, как и обещали? – он, вдруг, печально улыбается. – Ты не знаешь, но моя мама умерла год назад. А отца я и не знал никогда. А твой отец… предложил поехать сюда, сказав, что здесь мне будет хорошо и что и у меня, и у остальных появится семья, – он перестаёт улыбаться. – Он, ведь, не солгал?
Я качаю головой – стоило бы, наверное, заплакать, закричать, но… просто нет сил. Говорю:
– Ты сам скоро всё узнаешь.
Больше нам не дают говорить – Мишеля отталкивают от меня и ведут дальше. Он пытается догнать, снова заговорить со мной… Последнее, что я вижу, это как один из тех, кто не носит белый халат – охранник – бьёт Мишеля в живот кулаком и мальчик складывается от боли пополам, падая на пол.
Мишеля я вижу ещё несколько раз. И, с каждым разом, он выглядит всё хуже. Теперь, он тоже находится в клетке, как и остальные. Он начинает стремительно худеть, его щёки вваливаются, взгляд становится затравленным… Похоже, на нём испытывают что-то новое, раз кроме худобы, никаких последствий от опытов не видно. Когда он видит меня, он хватается за прутья клетки, зовёт меня, умоляет помочь… а я не могу. Каждый раз я отворачиваюсь, глотая слёзы. А потом, когда меня саму оставляют в покое, в моей палате, я думаю о Мишеле. Думаю, думаю… и понимаю, что просто не могу не попытаться спасти его. Чтобы, хотя бы он, смог сбежать отсюда. Потому что, ес-ли я этого не сделаю… он умрёт. И, в один день, я улучаю момент, когда на меня не смотрят, а раны заживают до такой степени, что я могу двигаться. Я тихо выскальзываю из помещения, пока Элеонора и её подчинённые обсуждают сегодняшний эксперимент, оказываюсь в коридоре… и бегу изо всех сил. Так быстро, как только могу. Быстрее, быстрее… туда, где стоят клетки.
Я оказываюсь у клеток. Рядом никого нет, и я начинаю думать, что у меня всё получится. Я подбегаю к клетке Мишеля, сквозь прутья тяну к нему руку, дотрагиваюсь, что-бы он проснулся. А он смотрит на меня сквозь завесу отросших спутанных волос и не понимает, что происходит. Потом он узнаёт меня и даже пытается улыбнуться. Он хочет что-то сказать…
– Молчи! – останавливаю я его. – Не до этого сейчас!
Я пытаюсь открыть клетку, дёргаю замок. Ничего не выходит. Я дёргаю сильнее – никого результата. Я оглядываюсь в поиске хоть чего-то, что может помочь. Но не нахожу. Накатывает отчаяние. Я всё дёргаю и дёргаю замок… сдираю кожу… пока не слышу окрик:
– Милена? Ты? А ну, стой! – это один из помощников Элеоноры.
И я бегу… бегу, как заяц, за которым гонится охотничья собака. Между стеллажами, шкафами… к выходу, который ведёт в коридор. Бегу, и слышу отчаянный крик Мишеля:
– Милена, не оставляй меня здесь одного! Я больше не могу здесь оставаться! Нет! Пожалуйста, Милена!
– Я обязательно вернусь за тобой, Мишель! – кричу я ему. – Дождись меня! – и я правда… правда начинаю верить в свои нелепые лживые слова.
Никогда… я больше никогда его не увижу. После того случая, меня переводят в другое крыло – с такой же палатой, с такой же обстановкой… с таким же зеркалом, которое я, тут же, разбиваю. Тут другие комнаты для исследований, тут нет клеток… Здесь тишина. Тишина и, снова, исследования.
Мне, всё же, удаётся сбежать из-под надзора ещё один единственный раз. Я надеюсь найти Мишеля, узнать, что с ним… надеюсь ещё хоть раз увидеть его живым. Но я не могу найти то самое помещение, где стоят клетки с детьми. Я бегу по длинному коридору, и пытаюсь открыть каждую дверь, за которой не слышно взрослых голосов. Несколько их них отрыты, но за ними совсем не то, что мне нужно – в двух помещениях лаборатории. В одной – шкафы с документами. А в четвёртой – клетки. Я, сначала, радуюсь, думая, что нахожу то, что ищу. Но, затем, приходит осознание, что клетки пусты. Все, кроме одной.
Сначала, я принимаю того, кто там сидит, за кошку. Но, подойдя ближе, понимаю, что зверёк в клетке только похож на неё. Маленький, чёрный, с длинным пушистым хво-стом и жёлтыми глазами. Зверёк смотрит на меня угрожающе, шипит… Я хочу было уйти, но что-то останавливает меня. Я смотрю на зверька… вспоминаю Мишеля – точно в таком же положении… «Если он здесь, значит, с ним будет то же самое, кем бы он ни был, – думаю я, всматриваясь в жёлтые глаза. – Его будут… исследовать». Моё сердце сжимается. Мне так хочется, чтобы хоть кто-то смог избежать этой страшной участи. Сама-то я уже и не надеюсь когда-нибудь выбраться отсюда.
Я, всё-таки, подхожу к клетке, дёргаю замок, дверцу – ожидаемо, ничего не поддаётся. Тогда, я толкаю клетку, надеясь, что удар от падения как-нибудь сломает замок. Этого не происходит, но, во время падения, клетка задевает стоящий рядом стеллаж. На стеллаже ряды узких колбочек в подставках. Стеллаж качается, и подставки с колбами падают. Узкие стеклянные трубочки катятся к краю полки, и падают, разбиваясь о прутья упавшей на пол клетки.
