Кровь и вино

Чаще всего то было «Pas comme ca ! ^[1] »,?«Encore une fois ^[2] », и примерно раз в неделю - или раз в месяц, в зависимости от его настроения - «Tres bien ^[3] ».
       - Поднимайте пальцы как следует, месье Ливиан. За обедом вы не ели мяса? Не опускайте запястье, это выглядит так, будто вас учили музыке оборванцы с флорентийского рынка. Выпрямите спину! Осанка музыканта должна быть идеальной! Mon dieu, сколько раз я могу это повторять? Когда вы садитесь за инструмент, представляйте, будто вы играете на концерте перед десятками слушателей! - Трость в очередной раз постучала по полу. - Все, хватит гамм. Мои уши достаточно настрадались. Переходим к Баху. Надеюсь, вам хватило недели для разбора инвенции.
       Ливий встал, подошел к невысокому круглому столу и начал рыться в нотах. Инвенция лежала под ворохом пьес, которые они с Руной вчера играли в четыре руки. Он вернулся за клавесин и поставил ноты на пюпитр, но играть так и не начал. Из сада донеслись звуки скрипки.
       Сперва Ливий решил, что это проделки Анигара - хотя с чего бы брату устраивать внезапные концерты посреди фонтанов и цветов - но тот играл на французском инструменте с характерным тонким и прозрачным звуком. У музыканта в саду скрипка была альтовой, и свое дело он явно знал. После осторожных первых нот мелодия понеслась вперед. Она взвивалась и опадала, то отталкивала, то манила. Ливий еще никогда не слышал, чтобы кто-то играл с такой страстью. Не обращая внимания на недовольство месье Дюфо, он вскочил и бросился к окну.
       И ожидал увидеть там кого угодно - но только не Чезаре.
       Сын графа Сафьярди стоял в окружении радостно хлопавших в ладоши служанок и продолжал самозабвенно играть с таким видом, словно был не аристократом, а безымянным музыкантом в дешевом кабаке. Он притопывал ногой в такт музыке, покачивал головой, а когда девушки принялись водить вокруг него хоровод и танцевать, ускорил темп, хотя это казалось невозможным. Несколько секунд Ливий наблюдал за этой сценой, не в силах вымолвить ни слова, а потом высунул голову в окно и завопил:
       - Негодяй! Ты играешь на скрипке, но и словом об этом не обмолвился!
       Чезаре доиграл последние такты, опустил смычок и церемонно поклонился, а потом повернулся к окну музыкальной комнаты и отвесил еще один поклон.
       - Мы должны сыграть дуэтом! - продолжал Ливий.
       - Никаких дуэтов! - возмутился месье Дюфо. - Вы сегодня более непоседливы, чем обычно, месье Ливиан! C’est intolerable! ^[4] Вы хотите, чтобы я пожаловался вашему отцу? Сейчас вы будете играть инвенцию!
       - Отстаньте со своими инвенциями! Неужели вы не слышали этого? Он играет как бог!
       Месье Дюфо подошел к окну и посмотрел на Чезаре.
       - Да, юноша талантлив, - с неохотой признал он. - Но талант ничего не значит без практики. Вы тоже талантливы, месье Ливиан. Но если вы будете отвлекаться на каждый шорох, мне придется принять меры. Travail, travail, toujours travail! ^[5]
       Ливий упрямо вздернул подбородок.
       - Хочу дуэт! - заявил он.
       Но месье Дюфо, знавший его с четырех лет, был непреклонен.
       - Сейчас вы будете играть инвенцию. А потом - так уж и быть, дуэт.
       - Вы невыносимы в своем упрямстве!
       - А вы говорите с учителем в неподобающем тоне. Немедленно садитесь за инструмент, иначе, клянусь богом, его милость граф Винчелли узнает о вашем поведении! - Кончик трости месье Дюфо указал на клавесин. - Не заставляйте меня повторять дважды!
       

***

       Ливий и Чезаре обладали абсолютно противоположными характерами, а музыка подчеркивала это еще сильнее - и им обоим это нравилось. Клавесин задавал ритм и рамки, скрипка добавляла чересчур спокойной и строгой партии страсти и огня, пытаясь увести мелодию по своему пути. Служанки под окнами восторженно аплодировали и недвусмысленно поглядывали на Чезаре, когда он проходил мимо или сидел в саду с книгой. Учитель музыки изображал недовольство, но был рад, заполучив в руки новый инструмент власти: стоило ему сказать, что никаких дуэтов больше не будет - и Ливий с прилежанием самого скромного в двух мирах ученика возвращался к фугам и инвенциям.
       Выяснилось, что месье Дюфо играет не только на клавесине, но и на скрипке, и Чезаре даже удостоился уроков от некогда знаменитого на своей родине музыканта. Но то ли сын графа Сафьярди плохо понимал французский (во что верилось слабо), либо плохо воспринимал критику (что было ближе к истине) - советы эти прошли мимо его ушей. Должно быть, потому, что были высказаны в высокомерном тоне, к которому Ливий успел привыкнуть, а вот его свободолюбивый приятель - нет.
       В доме графа Винчелли Чезаре быстро стал своим, превратившись из еще одного ученика хранителя знаний в желанного гостя, а потом - в близкого друга семьи. Мать была очарована его музыкальным талантом, юношеской горячностью и саркастичными комментариями, которые он порой отпускал в адрес кого-нибудь из великосветских господ. Руна и Анигар, тогда еще совсем крохи, любили Чезаре за добродушный нрав и готовность читать им вслух. Даже Альвис проявила сдержанный интерес к новому другу Ливия, пусть и выражала его по-своему: слабыми улыбками и взглядами, в которых кокетство явно уступало холоду.
       Отец относился к Чезаре с подозрением. Он смотрел на него так, будто каждую минуту ждал подвоха. И оказался по-своему прав. У отца было много пороков, но в некоторых вопросах он до последнего дня своей жизни проявлял дьявольскую проницательность.
       Благодаря примеру друга Чезаре, как того и хотел граф Сафьярди, взялся за ум. Начал больше читать, учил английский и совершенствовал французский. Его любимым предметом стала риторика. Их с Ливием дискуссии на уроках по ораторскому мастерству на радость всем присутствующим превращались в интеллектуальный бой между двумя древнегреческими философами.
       Чезаре даже начал одеваться чуть более сдержанно, пусть и не изменял своему яркому вкусу. Он по-прежнему громко смеялся, порой нес откровенную чушь и отчаянно флиртовал с девушками, но именно этот странный юноша, так плохо вписывавшийся в привыкшее к условностям светское общество, стал для Ливия своего рода зеркалом. Он увидел в нем бунтаря, которому было невыносимо тесно в отцовских рамках - и который отчаянно рвался наружу, сколько бы чужие руки ни пытались запереть дверь его клетки.
       Когда-то Ливий любил красть фрукты из чужих садов в компании мальчишек, которые невольно тянулись за ним и были готовы пойти на любую авантюру, если он выступит первым. Благодаря Чезаре его приключения обрели душу и настоящий размах. Они гуляли по ночной Флоренции, переодевшись в простолюдинов, пили в дешевых кабаках, заводили сомнительные знакомства, а порой даже ввязывались в драки. Скакали на перегонки по тосканским холмам с такой скоростью, что лошади, как могло показаться, не касались земли, а сердце заходилось от ужаса и восторга. Плавали в озере, а потом лежали на летнем солнце, лениво доедая хлеб и фрукты, и обсуждали все темы на свете.
       Несколько раз Ливий удостоился чести быть секундантом Чезаре на дуэлях - в основном, они затевались из-за дам. Стиль фехтования друга в точности повторял его игру на скрипке: искусный, несдержанный, безжалостный и полный какого-то обреченного огня. Для него не существовало полутонов и оттенков - все или ничего. При мысли об этом Ливий испытывал странную смесь восторга, гордости, ревности и тоски.
       Может, отец прав, и когда-нибудь Чезаре затащит его в бездну, из которой нет выхода, но сейчас он был его самым близком другом. Да что там - единственным за всю жизнь другом, с которым он мог говорить обо всем и не опасаться насмешек. Они могли спорить и ссориться, но Чезаре принимал его целиком и не пытался изменить. В этом он походил на своего отца: граф Сафьярди не подгонял мир под собственные рамки, а исследовал события и людей с фанатичной страстью ученого. «Не суди, а наблюдай», - часто повторял он. Ливий и Чезаре не судили и наблюдали друг за другом. И года дружбы открывали все новые пространства для наблюдений.
       

       
       Глава седьмая

       Почти каждый, кто видел Чезаре впервые, принимал его за цыгана и удивлялись: какого черта ему вздумалось нацепить дорогую одежду, а, самое главное, где прохвост ее украл? Он унаследовал от отца пышные иссиня-черные кудри, серо-зеленые глаза и высокий рост, но на этом их сходство заканчивалось. У графа кожа была смуглой, у Чезаре - молочно-белой, как у уроженца северных широт. В его движениях читались сила и власть, а не свойственное аристократам изящество. Он мгновенно становился центром внимания в любой компании, будь то пара человек в курительной комнате или бальный зал. А еще Чезаре часто плевал на манеры, особенно если приезжал без предупреждения или в неурочный час. Он был свято убежден: уж коли сам его милость сын графа Сафьярди изволил прибыть, все откладывают дела.
       Или - как сегодня - выбираются из постели.
       Ливий едва успел накинуть халат, а Чезаре уже взбежал по лестнице, распахнул дверь спальни - разумеется, без стука - и заключил друга в объятия, которые с легкостью могли переломать все ребра.
       - Мне так жаль, - произнес он тихо тоном, совершенно не вязавшимся с этой экспрессией. - Я узнал только вчера. Я должен был быть рядом!..
       - Ты ничего не пропустил. Если не принимать во внимание устроенные дядей поминки, на которых мне пришлось выслушивать кучу вранья. - Ливий безуспешно попытался высвободиться. Он мог худо-бедно потягаться с Чезаре в искусстве фехтования, но значительно проигрывал ему как в весе, так и в силе. - Почему бы тебе не выражать эмоции более сдержанно?
       - Не могу поверить, - продолжил друг, пропустив сказанное мимо ушей. - Ты сидел тут в одиночестве, а я пил вино с красотками и смотрел на звезды!
       - Да отпусти уже, первые боги тебя подери!
       Чезаре послушался, и Ливий, пару раз чихнув, покосился на его плащ.
       - Ты весь в пыли, - прохладно заметил он.
       - Разумеется! Я летел как ветер! Думаю, ты на моем месте сделал бы то же самое!
       - Я это очень ценю, но не мог бы ты снять плащ? Нет! - протестующе поднял руку Ливий, останавливая его. - Только не в моей спальне!
       - Ладно, как скажешь.
       С этими словами Чезаре подошел к двери, снял плащ с видом оскорбленного до глубины души актера, не получившего должного признания публики, и демонстративно вышвырнул его в коридор. Воспользовавшись моментом, Апельсин прошмыгнул мимо ног гостя и скрылся в полумраке.
       - Рыжий прохвост стал еще толще, - прокомментировал Чезаре и опустился на стул возле клавикордов. - Вроде ты не рад меня видеть?
       - Конечно, рад. Но до сих пор не проснулся как следует… и позавтракать не помешало бы. Вот только завтрак закончился. Анигар пытался меня разбудить. Уж и не помню, что я ему сказал.
       - Держу пари, кое-что менее вежливое, чем мне сейчас, - хмыкнул Чезаре, изучая ноты. - Надеюсь, шторы не открывал? А то шум поднялся бы на всю Тоскану.
       Ливий подошел к окну и с минуту изучал залитый солнцем сад, а потом присел на подоконник и посмотрел на друга. Тот рассеянно потрепал волосы пятерней, стряхивая дорожную пыль прямо на нотные листы.
       - Спасибо, что приехал.
       - О эти запоздалые попытки проявить вежливость…
       - Но пару дней назад я предпочел бы отсиживаться в темном чулане, а не говорить по душам.
       - Понимаю. - Чезаре отложил ноты и поднял голову. - Выглядишь как вампир, который веками не выходил на солнце и питается исключительно кровью девственниц, но нечасто.
       Ливий натянуто улыбнулся.
       - Кое-кто называет это аристократической бледностью.
       - Я не про твою аристократическую бледность, черт возьми. Тебе нужно как следует поесть и выпить вина. Где этот бездельник Маттео? Будет врать, что помогает поварам, но я-то знаю, что он обнимается со служанками!
       Чезаре взял стоявший на столе медный колокольчик и позвонил.
       - Маттео вернется под вечер, я отпустил его в город, - сказал Ливий. - И прекрати называть его бездельником. Что до служанок - даже если ты и прав, за тобой ему в жизни не угнаться.
       Друг от души расхохотался.
       - Куда уж ему. Он боится одной мысли об их прелестях. Такой же скромник, как его господин.
       Ливий запахнул халат.
       - Оставлю тебя в одиночестве на несколько минут. Мне нужно переодеться.
       - Зачем? Мы едем на завтрак к великому герцогу? В собственном доме ты можешь ходить как угодно, хоть бы и без халата. Хоть бы и вообще без ничего. Отец сказал бы, что это самый естественный вид, а приличия придумали скучные люди.
       - Не сомневаюсь, что именно так он бы и сказал!
       - И уж точно не упрекнул бы меня в том, что я хожу по дому в запыленном плаще.
       Ливий открыл было рот для того, чтобы высказать все, что об этом думает, но в дверь тихо постучали, и на пороге появилась Лира.
       - О, ты как раз вовремя, - оживился Чезаре. - Мы говорим о скучных приличиях скучных людей и законном праве хозяина ходить по дому в естественном виде!
       Жрица понимающе улыбнулась.
       - Прекрасная тема для позднего весеннего утра. Впрочем… она хороша всегда. Рада вашему визиту, синьор Чезаре. Вы звали меня, синьор Ливиан?
       - Разумеется! - встрял друг прежде, чем Ливий успел вставить хотя бы слово. - Ты ведь не хочешь, чтобы твой господин одевался самостоятельно? Ему нужна помощь.
       - О, - задумчиво протянула Лира.
       На ее губах появилась улыбка, которую Ливий уже видел тогда, в банных комнатах, и он почувствовал, как щеки заливаются краской. Сегодня жрица выбрала скромное платье служанки - длинное, почти в пол, с закрывающим шею воротником и длинными рукавами - и это делало и без того глупую ситуацию еще хуже.
       - Мне не нужна помощь, - наконец обрел дар речи Ливий. - Принеси нам что-нибудь поесть. Чезаре провел ночь в седле, а я проспал завтрак.
       - Целая ночь в седле! - притворно ужаснулась Лира. - Должно быть, вы устали!..
       - Вовсе нет, - заявил друг и добавил с гордым видом: - Ночные скачки - занятие утомительное, но я, слава богам, достаточно вынослив.
       - И, конечно же, всегда выбираете самых буйных кобыл? - решила подыграть жрица.
       - Клянусь всеми святыми, мадонна! Вы читаете меня как открытую книгу!
       Ливий выбирал одежду дольше обычного и нарочито медленно приводил себя в порядок, надеясь, что Лира отправится на кухню за едой, но уходить она не торопилась. Подробно обсудив буйных кобыл и ночные скачки, собеседники сменили тему.
       - Как поживает ваш почтенный батюшка, синьор Чезаре?
       - Прекрасно. Жалуется на то, что дела не позволяют часто путешествовать, и бурчит, что я слишком много трачу на одежду и женщин. Уехал во Францию к приятелю-виноделу и оставил меня наедине с бесконечными винными бочками и клиентами. С ног сбился, пытаясь всем угодить. Может, мужчин и создали для работы, но мне такое не подходит.
       - Чем бы вы занимались, будь у вас достаточно денег?
       - Как чем? Бездельничал бы, конечно.
       - Вы себя обманываете! - рассмеялась жрица. - В вас слишком много огня. Ваш отец когда-то говорил, что мечтает о безделье, и что в итоге? Мы провели в храме всего месяц, но он чуть ли не на стены лез от скуки.
       - Ну, в храме я бы точно не заскучал! - заверил ее Чезаре. - Тем более что там предаются безделью особого рода. И готов поспорить на что угодно: отец в нем знает толк.
       - О да, - мечтательно протянула Лира. - Однажды мы…