Еще несколько взрывов и обстрелов. И как жирная точка в самом конце, не точка даже, настоящий восклицательный знак – убийство императора Лагранда на банкете в честь малого совершеннолетия его дочери.
На маитян стали смотреть косо. Те, кто еще недавно здоровался с Даггой за руку, улыбался ему приветственно в начале рабочего дня, кивал на прощание, когда восемь часов работы заканчивались, нынче только хмыкают что-то неразборчивое при встрече. Когда Дагга шел по улице или ехал в автобусе, он спиной чувствовал злобные взгляды. Пару раз на него показывали пальцем. Он не слышал, что именно говорилось при этом, но мог догадываться. Интересно, каково сейчас Барри? Неужели с ним все точно так же? За что, ведь мальчишке лишь тринадцать лет? А как же Лиза, его жена? На ней теперь несмываемое клеймо женщины, которая вышла замуж за маитянина, да не просто вышла замуж – сделала все, чтобы он переехал в столицу империи, чтобы получил возможность жить там, куда сотни лет назад его сородичи приходили только с огнем и мечом. А Виллем, отец Лизы? Интересно, в старика тоже тычут пальцами и шепчут наперебой, что это тот самый, да-да, тот самый старик, ненормальная дочка которого связалась с маитянином?
Испокон веков было так, что кто-то кому-то не нравился. Одни недолюбливали других. Люди подозрительно глядели на гномов. Гномы недовольны были эльфами. Эльфы едва ли не плевались при виде гоблинов (которых, кстати, люди и гномы тоже не очень-то жаловали). Зеленые гоблины свысока смотрели на гоблинов серых. Но со временем все как-то притирались друг к другу, и становилось видно, что общего больше, чем того, что разделяет. Дагга сам ангелом не был, но никогда не кидал при виде гоблина презрительно: «Тьфу, мразь серомордая».
И вдруг все рухнуло. Газета на его столе появилась не просто так. Это намек. Ему дают знак. Мол, мы видим, кто ты. Знаем, кто твои братья по крови. Они убили нашего императора, замечательного императора, любимого императора. Кто будет следующим, Дагга Борн? И не внесешь ли ты в это дело свою собственную лепту? Может быть – маленькую, а, может…
Дагга сел в кресло, сдвинул газету в сторону. Мысли мыслями, какими бы дурными они не были, но надо работать. Работать, несмотря ни на что. Но тут заискрился мерцающими сполохами хрустальный шар связи, стоявший на его столе, и тоненько звякнул колокольчик, сообщая, что с господином Борном кто-то хочет поговорить. Дагга положил ладонь на шар:
- Борн слушает.
- Дагга, зайдите ко мне, пожалуйста.
Звонил Эдвард Латт, непосредственный начальник Борна. Что ему потребовалось от меня спозаранку, мрачно подумал Дагга. Я только что шел через весь рабочий зал, где каждый посмотрел на меня и подумал – вот идет маитянин, один из тех, кто взрывает наши дома, похищает наших принцесс, убивает наших императоров. И теперь мне все это повторять? А потом, возвращаясь от Латта, снова проходить, как сквозь строй, чувствуя их взгляды?
Я не виноват, я ни в чем не виноват, но как мне доказать свою невиновность?
И хотите ли вы, чтобы я оказался невиновен?
Дагга встал и направился к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Они все, в сущности, хорошие люди, убеждал он себя. Просто они боятся. Это пройдет. Те, кто устроил взрыв, будут схвачены, и выяснится, что я тут ни при чем.
Он добрался до кабинета начальника и постучал в дверь.
- Войдите, - откликнулся из-за двери Латт.
Дагга толкнул дверь и вошел.
- Садись, - улыбнулся Эдвард.
Они знали друг друга давно. Очень давно. Хотя на людях они старательно и успешно играли в подчиненного и начальника, но, стоило им остаться с глазу на глаз, как они тут же переходили на «ты». Дагга знал, что, даже если все уверуют в то, что он самолично смонтировал бомбу под императорским креслом, Эдвард будет последним.
Но в улыбке старого друга он на мгновение почувствовал какую-то вину.
- Привет, Эд. Зачем вызывал?
Дагга пытался говорить так, как будто ничего не произошло, как будто все осталось прежним. Но он уже понимал, что так, как раньше, не будет больше никогда.
- Такое дело, Дагга… Ну, сам понимаешь, наверно.
Эдвард замялся.
- В общем, говорят всякое.
- Да? – стараясь выглядеть заинтересованным, спросил Борн. – И что же говорят?
- Да глупости всякие, если честно, - вдруг решительно сказал Эдвард. – Дагга, я же тебя уже сколько лет знаю. И я не думаю, что ты мог быть как-то в этом замешан. И вообще, если начистоту, какой из тебя террорист?
Борн вымученно улыбнулся.
- Тогда я тем более не понимаю, что тебе от меня понадобилось?
- Ну, - снова беспомощно попытался объяснить начальник, - говорю же: рассказывают всякое. Вот, вчера люди из безопасности приходили, требовал представить список всех маитян, которые у нас работают. Ну ты же сам знаешь, кроме тебя да Доддера из четвертого отдела, маитян у нас нет. В общем, давай-ка, Дагга, мы с тобой так пока сделаем. Сейчас ты, не возвращаясь в зал, идешь домой…
- Ты меня увольняешь? – ахнул пораженно Дагга. – Эдвард… Ты – меня? Но это же незаконно…
- Да подожди ты, - поспешил успокоить его начальник. – Не увольняю. Пока что даю внеочередной отпуск. Или по состоянию здоровья. Как тебе удобнее, так и напишем. Недельку дома посидишь, ну, или пару неделек. А там, глядишь, все как-нибудь собой рассосется.
Эх, Эдвард, Эдвард, хотел сказать ему Дагга. Такие вещи не рассасываются сами собой, ни за неделю, ни за месяц. Когда люди начинают писать на заборах что-нибудь вроде «Маитяне, убирайтесь домой», когда на улице здоровяк нарочито грубо толкает плечом чахлого серокожего гоблина-дворника и кидает презрительно «Понаехали тут», когда все начинают мерить цветом кожи и верностью расе – это всерьез.
Но он понимал, что начальник действительно хочет, как лучше. Поэтому он согласился.
В тот день, когда во дворце отмечали день рождения принцессы, Вилли показалось, что дворец просто огромен. Длинные коридоры, просторный зал – все это едва не подавило его, несмотря на то, что вокалисту «Громобоев» случалось выступать на громадных стадионах, способных вместить многотысячную аудиторию. Но сейчас, когда двое офицеров из службы дворцовой охраны провели его в ту часть, где располагались личные апартаменты императорской семьи, Вилли подумал, что здесь даже тесно. Коридоры стали короче и уже, чтобы пройти от одного поворота до другого требовалось не так уж много времени.
Его тщательно обыскали на входе – простите, сударь Тиггернал, но вы же, наверное, и сами понимаете – и приставили к нему камердинера. Камердинер был стар и лыс, ростом он заметно уступал Тиггерналу и поэтому смешно подпрыгивал, стараясь донести до него то, что, видимо, считал важнее всего на свете – то, как нужно общаться с императрицей.
С императрицей! Вилли привык, что Рэнди – лишь принцесса, и думал, что она еще долго ей и останется. Как все круто изменилось…
Они шли по коридору, и Вилли изо всех сил пытался не спешить. Камердинер шагал медленно, размеренно рассказывая гостю о том, как себя вести. Больше всего это походило на проповедь, которую произносит священник, ничего не ведаюший о вдохновении и возмещающий этот недостаток усердием.
- Ее Величество необходимо называть только Ее Величеством, - бубнил камердинер. – И только на вы. Иные обращения ни в коем случае недопустимы, могут быть посчитаны оскорблением, что влечет за собой обвинение в непочтении к императорскому титулу, а это, в свою очередь, может быть приравнено к государственной измене.
Да, коридоры отнюдь не были длинными, но необходимость соразмерять шаг с тем, как неторопливо шествовал усердный камердинер, быстро начала раздражать Вилли. Заветная дверь, за которой ждала его Рэнди, приближалась очень уж медленно, под заунывные поучения.
- В присутствии Ее Величества нельзя сидеть. Разрешается это лишь тогда, когда вы единолично находитесь в ее присутствии, и Ее Величество разрешает вам сесть. Если таковое произошло, вы должны сами, не дожидаясь посторонней помощи, подвинуть себе стул или кресло.
Ну конечно, хмыкнул про себя Вилли, как же иначе. Кто в здравом уме представит себе, чтобы императрица не только предложила сесть, но еще и табуретку сама принесла. Впрочем, если быть честным, Рэнди хоть и величается императрицей, но по факту еще не вполне ей является. Еще два года, как при ней будет регент. Регента пока что не назначили, но это должно произойти в ближайшее время.
Наконец, камердинер закончил свою проповедь. Изящно взмахнув рукой, он указал Тиггерналу нужную дверь, перед которой бдели двое стражников, и негромко напутствовал его:
- Ступайте, молодой человек, и, заклинаю вас, не забудьте все то, что я вам рассказал.
С этими словами он распахнул дверь и торжественно объявил:
- Исполнитель песен в стиле рок Вилли Тиггернал, Ваше Величество! Разрешите?
Гром меня раздери, подумал Вилли. «Исполнитель песен в стиле рок» - надо же было меня так обозвать!
- Пусть войдет, - донесся откуда-то из глубины кабинета голос Рэнди.
Вилли подождал, пока камердинер отойдет в сторону, и шагнул вперед. За его спиной тихо затворились двери.
Рэнди сидела за большим письменным столом, на котором были разбросаны какие-то бумаги, мерцали магические информ-кристаллы, стоял большой компьютерный монитор.
- Добрый день, Ваше Величество, - осторожно сказал Вилли, замерев.
Зайдя в кабинет, Тиггернал растерялся. Он не стал бы врать себе, что не соскучился по Рэнди. Ему действительно хотелось увидеть ее, поговорить с ней – не обменяться несколькими короткими фразами в чате, а быть рядом с ней и видеть, как движутся ее губы, когда она говорит. Если бы вокалиста «Громобоев» спросили, влюблен ли он в юную императрицу, он не смог бы сразу сказать «да». Если бы у него поинтересовались, как Рэнди относится к нему, он неопределенно протянул бы «Нууууу». Но в одном Вилли был уверен точно: исчезни Рэнди из его жизни, и на ее месте останется пустота, заполнить которую будет очень и очень сложно. Ее уже нельзя оторвать от него, не причинив боли. И сейчас, увидев Рэнди, он понял, что глупо и по-детски рад. И он улыбнулся.
Но – этикет. Обращаться только «Ваше Величество». И ждать, пока ему предложат сесть. Или не предложат. Шаг влево, шаг вправо – государственная измена.
А еще она недавно потеряла отца.
Ну и дурак же я, обреченно подумал Вилли. Нашел, с кем связываться. Обычных девчонок мне было мало, так подавай теперь императрицу. А ведь, если она захочет, я так и буду стоять навытяжку у двери…
- Вилли, - голос принцессы… то есть, императрицы был неожиданно строг. – Если ты и вправду собираешься вести себя в полном соответствии с этим чертовым этикетом, я тебя тут же убью, а потом выгоню. Или выгоню, а потом убью.
- Но… - растерянно проговорил он. – Все-таки…
- Никаких «все-таки», - отрезала Рэнди. – У меня на разговор с тобой не больше, чем, - она бросила мимолетный взгляд на часы, - двадцать две минуты. Чуть-чуть времени между тем, как закончить одно важное государственное дело и приняться за другое. И я хочу поговорить с нормальным живым человеком, который изъясняется на языке нормальных живых людей. И не смей говорить мне «вы», понял?
- Понял, - кивнул Вилли и улыбнулся.
Такой Рэнди он не знал. Но такая Рэнди ему тоже нравилась. В ее голосе слышалась усталость, но это была какая-то радостная усталость, и вокалисту «Громобоев» было приятно, что ему радуется настоящая императрица, пусть ее власть над империей пока что ограничена каким-то регентом. Он вот уже сколько времени не мог разобраться в своих чувствах к этой девчонке, точно так же, как не был уверен, что она понимает, что чувствует к нему. Но, гром его раздери, как же порой здорово было просто разговаривать с ней.
- А сесть мне можно? – на всякий случай осведомился он. – Без твоего разрешения? Просто, пока я сюда шел, меня так запугивали, так запугивали. Что-нибудь сделаешь не так – все, либо оштрафуют, либо казнят по обвинению в государственной измене.
Рэнди фыркнула.
- Садись, конечно. Что тебя самого больше пугает? Штраф или казнь за измену?
- Наверно, штраф, - признался Вилли, взяв стул и подсев поближе к юной императрице. – Казнь – это мое личное дело, а вот штраф, наверняка, такой заломят, что придется у всех друзей денег занимать.
Вокалист «Громобоев» положил ладони на стол и чуть подался вперед, разглядывая сидящую перед ним девушку. Рэнди была красива. Порой Вилли думал, что все принцессы обязаны быть прекрасными. Это такой закон мироздания. И хотя он был рок-звездой мирового уровня, на всех континентах по нему вздыхали юные девы и вполне зрелые женщины, и он немало повидал и еще больше мог рассказать, и ему уже случилось разбить немало сердец, но все же зеленоглазая императрица стоила того, чтобы просто любоваться ею.
Она положила на его ладонь свою, маленькую, теплую и горячую.
- Рэнди… Мне очень жаль, что твой отец…
- Давай не будем об этом, - прошептала девушка, глядя в сторону.
- Хорошо, - согласился Вилли.
- У меня мало времени. С того момента, как ты вошел, было лишь двадцать две минуты, которые я могу тебе уделить. Теперь – уже меньше.
- У тебя что, все по секундам расписано?
- А ты как думал? – Рэнди рассмеялась. – Императоры же – не люди. Мы – механизмы, которые обслуживают всех прочих. Если серьезно, то я сейчас пытаюсь управлять страной, но мне кажется, что она работает сама, по инерции. Будто бы ее завели ключиком, как детскую игрушку, и когда пружинка ослабнет, всему настанет конец.
- А как же регент? – вспомнил Вилли. – Тебе же еще два года полагается править с регентом?
- Ну, это довольно долгая история, - Тиггернал обратил внимание, что, стоило лишь заикнуться о регенте, Рэнди недовольно прищурилась. – Его должны выбрать. Потом я трижды могу не одобрить его кандидатуру. А ведь есть вещи, которые нельзя откладывать. Я уже говорила: что-то работает само по себе, отец, - тут она чуточку запнулась, - оставил мне прекрасно отлаженную систему. Но за ней нужен глаз да глаз. А у меня очень мало опыта, Вилли. Очень-очень мало. Все время кажется, что, если я просплю на час больше, обязательно что-нибудь случится.
- Трудно?
- Ты не представляешь, как, - призналась девушка. – И поверь, я ничуть не рисуюсь, не пытаюсь вызвать к себе жалость.
- Верю.
- И вообще, - фыркнула Рэнди, - почему все время обо мне. Как у тебя дела? И что там со всеми прочими? Извини, я забыла тебя поблагодарить за подарок. Мне его, в конце концов, доставили, так что спасибо.
- Пожалуйста, - отозвался Вилли. – А что про меня говорить? Ну, мы отыграли турне. Скоро, наверно, засядем в студию, что-нибудь запишем. А пока что мы разбежались на каникулы, месяц на личные дела, родственников навестить и все в таком духе. Подарок-то понравился?
Рэнди ответила не сразу. Наверное, подумала она, Вилли хочется услышать, как я обрадовалась, открыв коробку, как долго перебирала все, что там лежит, как слушала пластинки, вспоминая любимые песни. Но это будет ложью. А врать нельзя.
- Извини, - твердо сказала она. – Времени нет. Я только одним глазком успела внутрь заглянуть. Позже, когда времени побольше будет.
- Понятно, - только и сказал Вилли.
Рэнди боялась услышать в его голосе разочарование, но разочарования не было. Ну, это к лучшему. В конце концов, время шло, из отпущенных ей на этот разговор двадцати двух минут прошла уже немалая часть, а ведь она его не за этим позвала.
На маитян стали смотреть косо. Те, кто еще недавно здоровался с Даггой за руку, улыбался ему приветственно в начале рабочего дня, кивал на прощание, когда восемь часов работы заканчивались, нынче только хмыкают что-то неразборчивое при встрече. Когда Дагга шел по улице или ехал в автобусе, он спиной чувствовал злобные взгляды. Пару раз на него показывали пальцем. Он не слышал, что именно говорилось при этом, но мог догадываться. Интересно, каково сейчас Барри? Неужели с ним все точно так же? За что, ведь мальчишке лишь тринадцать лет? А как же Лиза, его жена? На ней теперь несмываемое клеймо женщины, которая вышла замуж за маитянина, да не просто вышла замуж – сделала все, чтобы он переехал в столицу империи, чтобы получил возможность жить там, куда сотни лет назад его сородичи приходили только с огнем и мечом. А Виллем, отец Лизы? Интересно, в старика тоже тычут пальцами и шепчут наперебой, что это тот самый, да-да, тот самый старик, ненормальная дочка которого связалась с маитянином?
Испокон веков было так, что кто-то кому-то не нравился. Одни недолюбливали других. Люди подозрительно глядели на гномов. Гномы недовольны были эльфами. Эльфы едва ли не плевались при виде гоблинов (которых, кстати, люди и гномы тоже не очень-то жаловали). Зеленые гоблины свысока смотрели на гоблинов серых. Но со временем все как-то притирались друг к другу, и становилось видно, что общего больше, чем того, что разделяет. Дагга сам ангелом не был, но никогда не кидал при виде гоблина презрительно: «Тьфу, мразь серомордая».
И вдруг все рухнуло. Газета на его столе появилась не просто так. Это намек. Ему дают знак. Мол, мы видим, кто ты. Знаем, кто твои братья по крови. Они убили нашего императора, замечательного императора, любимого императора. Кто будет следующим, Дагга Борн? И не внесешь ли ты в это дело свою собственную лепту? Может быть – маленькую, а, может…
Дагга сел в кресло, сдвинул газету в сторону. Мысли мыслями, какими бы дурными они не были, но надо работать. Работать, несмотря ни на что. Но тут заискрился мерцающими сполохами хрустальный шар связи, стоявший на его столе, и тоненько звякнул колокольчик, сообщая, что с господином Борном кто-то хочет поговорить. Дагга положил ладонь на шар:
- Борн слушает.
- Дагга, зайдите ко мне, пожалуйста.
Звонил Эдвард Латт, непосредственный начальник Борна. Что ему потребовалось от меня спозаранку, мрачно подумал Дагга. Я только что шел через весь рабочий зал, где каждый посмотрел на меня и подумал – вот идет маитянин, один из тех, кто взрывает наши дома, похищает наших принцесс, убивает наших императоров. И теперь мне все это повторять? А потом, возвращаясь от Латта, снова проходить, как сквозь строй, чувствуя их взгляды?
Я не виноват, я ни в чем не виноват, но как мне доказать свою невиновность?
И хотите ли вы, чтобы я оказался невиновен?
Дагга встал и направился к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Они все, в сущности, хорошие люди, убеждал он себя. Просто они боятся. Это пройдет. Те, кто устроил взрыв, будут схвачены, и выяснится, что я тут ни при чем.
Он добрался до кабинета начальника и постучал в дверь.
- Войдите, - откликнулся из-за двери Латт.
Дагга толкнул дверь и вошел.
- Садись, - улыбнулся Эдвард.
Они знали друг друга давно. Очень давно. Хотя на людях они старательно и успешно играли в подчиненного и начальника, но, стоило им остаться с глазу на глаз, как они тут же переходили на «ты». Дагга знал, что, даже если все уверуют в то, что он самолично смонтировал бомбу под императорским креслом, Эдвард будет последним.
Но в улыбке старого друга он на мгновение почувствовал какую-то вину.
- Привет, Эд. Зачем вызывал?
Дагга пытался говорить так, как будто ничего не произошло, как будто все осталось прежним. Но он уже понимал, что так, как раньше, не будет больше никогда.
- Такое дело, Дагга… Ну, сам понимаешь, наверно.
Эдвард замялся.
- В общем, говорят всякое.
- Да? – стараясь выглядеть заинтересованным, спросил Борн. – И что же говорят?
- Да глупости всякие, если честно, - вдруг решительно сказал Эдвард. – Дагга, я же тебя уже сколько лет знаю. И я не думаю, что ты мог быть как-то в этом замешан. И вообще, если начистоту, какой из тебя террорист?
Борн вымученно улыбнулся.
- Тогда я тем более не понимаю, что тебе от меня понадобилось?
- Ну, - снова беспомощно попытался объяснить начальник, - говорю же: рассказывают всякое. Вот, вчера люди из безопасности приходили, требовал представить список всех маитян, которые у нас работают. Ну ты же сам знаешь, кроме тебя да Доддера из четвертого отдела, маитян у нас нет. В общем, давай-ка, Дагга, мы с тобой так пока сделаем. Сейчас ты, не возвращаясь в зал, идешь домой…
- Ты меня увольняешь? – ахнул пораженно Дагга. – Эдвард… Ты – меня? Но это же незаконно…
- Да подожди ты, - поспешил успокоить его начальник. – Не увольняю. Пока что даю внеочередной отпуск. Или по состоянию здоровья. Как тебе удобнее, так и напишем. Недельку дома посидишь, ну, или пару неделек. А там, глядишь, все как-нибудь собой рассосется.
Эх, Эдвард, Эдвард, хотел сказать ему Дагга. Такие вещи не рассасываются сами собой, ни за неделю, ни за месяц. Когда люди начинают писать на заборах что-нибудь вроде «Маитяне, убирайтесь домой», когда на улице здоровяк нарочито грубо толкает плечом чахлого серокожего гоблина-дворника и кидает презрительно «Понаехали тут», когда все начинают мерить цветом кожи и верностью расе – это всерьез.
Но он понимал, что начальник действительно хочет, как лучше. Поэтому он согласился.
В тот день, когда во дворце отмечали день рождения принцессы, Вилли показалось, что дворец просто огромен. Длинные коридоры, просторный зал – все это едва не подавило его, несмотря на то, что вокалисту «Громобоев» случалось выступать на громадных стадионах, способных вместить многотысячную аудиторию. Но сейчас, когда двое офицеров из службы дворцовой охраны провели его в ту часть, где располагались личные апартаменты императорской семьи, Вилли подумал, что здесь даже тесно. Коридоры стали короче и уже, чтобы пройти от одного поворота до другого требовалось не так уж много времени.
Его тщательно обыскали на входе – простите, сударь Тиггернал, но вы же, наверное, и сами понимаете – и приставили к нему камердинера. Камердинер был стар и лыс, ростом он заметно уступал Тиггерналу и поэтому смешно подпрыгивал, стараясь донести до него то, что, видимо, считал важнее всего на свете – то, как нужно общаться с императрицей.
С императрицей! Вилли привык, что Рэнди – лишь принцесса, и думал, что она еще долго ей и останется. Как все круто изменилось…
Они шли по коридору, и Вилли изо всех сил пытался не спешить. Камердинер шагал медленно, размеренно рассказывая гостю о том, как себя вести. Больше всего это походило на проповедь, которую произносит священник, ничего не ведаюший о вдохновении и возмещающий этот недостаток усердием.
- Ее Величество необходимо называть только Ее Величеством, - бубнил камердинер. – И только на вы. Иные обращения ни в коем случае недопустимы, могут быть посчитаны оскорблением, что влечет за собой обвинение в непочтении к императорскому титулу, а это, в свою очередь, может быть приравнено к государственной измене.
Да, коридоры отнюдь не были длинными, но необходимость соразмерять шаг с тем, как неторопливо шествовал усердный камердинер, быстро начала раздражать Вилли. Заветная дверь, за которой ждала его Рэнди, приближалась очень уж медленно, под заунывные поучения.
- В присутствии Ее Величества нельзя сидеть. Разрешается это лишь тогда, когда вы единолично находитесь в ее присутствии, и Ее Величество разрешает вам сесть. Если таковое произошло, вы должны сами, не дожидаясь посторонней помощи, подвинуть себе стул или кресло.
Ну конечно, хмыкнул про себя Вилли, как же иначе. Кто в здравом уме представит себе, чтобы императрица не только предложила сесть, но еще и табуретку сама принесла. Впрочем, если быть честным, Рэнди хоть и величается императрицей, но по факту еще не вполне ей является. Еще два года, как при ней будет регент. Регента пока что не назначили, но это должно произойти в ближайшее время.
Наконец, камердинер закончил свою проповедь. Изящно взмахнув рукой, он указал Тиггерналу нужную дверь, перед которой бдели двое стражников, и негромко напутствовал его:
- Ступайте, молодой человек, и, заклинаю вас, не забудьте все то, что я вам рассказал.
С этими словами он распахнул дверь и торжественно объявил:
- Исполнитель песен в стиле рок Вилли Тиггернал, Ваше Величество! Разрешите?
Гром меня раздери, подумал Вилли. «Исполнитель песен в стиле рок» - надо же было меня так обозвать!
- Пусть войдет, - донесся откуда-то из глубины кабинета голос Рэнди.
Вилли подождал, пока камердинер отойдет в сторону, и шагнул вперед. За его спиной тихо затворились двери.
Рэнди сидела за большим письменным столом, на котором были разбросаны какие-то бумаги, мерцали магические информ-кристаллы, стоял большой компьютерный монитор.
- Добрый день, Ваше Величество, - осторожно сказал Вилли, замерев.
Зайдя в кабинет, Тиггернал растерялся. Он не стал бы врать себе, что не соскучился по Рэнди. Ему действительно хотелось увидеть ее, поговорить с ней – не обменяться несколькими короткими фразами в чате, а быть рядом с ней и видеть, как движутся ее губы, когда она говорит. Если бы вокалиста «Громобоев» спросили, влюблен ли он в юную императрицу, он не смог бы сразу сказать «да». Если бы у него поинтересовались, как Рэнди относится к нему, он неопределенно протянул бы «Нууууу». Но в одном Вилли был уверен точно: исчезни Рэнди из его жизни, и на ее месте останется пустота, заполнить которую будет очень и очень сложно. Ее уже нельзя оторвать от него, не причинив боли. И сейчас, увидев Рэнди, он понял, что глупо и по-детски рад. И он улыбнулся.
Но – этикет. Обращаться только «Ваше Величество». И ждать, пока ему предложат сесть. Или не предложат. Шаг влево, шаг вправо – государственная измена.
А еще она недавно потеряла отца.
Ну и дурак же я, обреченно подумал Вилли. Нашел, с кем связываться. Обычных девчонок мне было мало, так подавай теперь императрицу. А ведь, если она захочет, я так и буду стоять навытяжку у двери…
- Вилли, - голос принцессы… то есть, императрицы был неожиданно строг. – Если ты и вправду собираешься вести себя в полном соответствии с этим чертовым этикетом, я тебя тут же убью, а потом выгоню. Или выгоню, а потом убью.
- Но… - растерянно проговорил он. – Все-таки…
- Никаких «все-таки», - отрезала Рэнди. – У меня на разговор с тобой не больше, чем, - она бросила мимолетный взгляд на часы, - двадцать две минуты. Чуть-чуть времени между тем, как закончить одно важное государственное дело и приняться за другое. И я хочу поговорить с нормальным живым человеком, который изъясняется на языке нормальных живых людей. И не смей говорить мне «вы», понял?
- Понял, - кивнул Вилли и улыбнулся.
Такой Рэнди он не знал. Но такая Рэнди ему тоже нравилась. В ее голосе слышалась усталость, но это была какая-то радостная усталость, и вокалисту «Громобоев» было приятно, что ему радуется настоящая императрица, пусть ее власть над империей пока что ограничена каким-то регентом. Он вот уже сколько времени не мог разобраться в своих чувствах к этой девчонке, точно так же, как не был уверен, что она понимает, что чувствует к нему. Но, гром его раздери, как же порой здорово было просто разговаривать с ней.
- А сесть мне можно? – на всякий случай осведомился он. – Без твоего разрешения? Просто, пока я сюда шел, меня так запугивали, так запугивали. Что-нибудь сделаешь не так – все, либо оштрафуют, либо казнят по обвинению в государственной измене.
Рэнди фыркнула.
- Садись, конечно. Что тебя самого больше пугает? Штраф или казнь за измену?
- Наверно, штраф, - признался Вилли, взяв стул и подсев поближе к юной императрице. – Казнь – это мое личное дело, а вот штраф, наверняка, такой заломят, что придется у всех друзей денег занимать.
Вокалист «Громобоев» положил ладони на стол и чуть подался вперед, разглядывая сидящую перед ним девушку. Рэнди была красива. Порой Вилли думал, что все принцессы обязаны быть прекрасными. Это такой закон мироздания. И хотя он был рок-звездой мирового уровня, на всех континентах по нему вздыхали юные девы и вполне зрелые женщины, и он немало повидал и еще больше мог рассказать, и ему уже случилось разбить немало сердец, но все же зеленоглазая императрица стоила того, чтобы просто любоваться ею.
Она положила на его ладонь свою, маленькую, теплую и горячую.
- Рэнди… Мне очень жаль, что твой отец…
- Давай не будем об этом, - прошептала девушка, глядя в сторону.
- Хорошо, - согласился Вилли.
- У меня мало времени. С того момента, как ты вошел, было лишь двадцать две минуты, которые я могу тебе уделить. Теперь – уже меньше.
- У тебя что, все по секундам расписано?
- А ты как думал? – Рэнди рассмеялась. – Императоры же – не люди. Мы – механизмы, которые обслуживают всех прочих. Если серьезно, то я сейчас пытаюсь управлять страной, но мне кажется, что она работает сама, по инерции. Будто бы ее завели ключиком, как детскую игрушку, и когда пружинка ослабнет, всему настанет конец.
- А как же регент? – вспомнил Вилли. – Тебе же еще два года полагается править с регентом?
- Ну, это довольно долгая история, - Тиггернал обратил внимание, что, стоило лишь заикнуться о регенте, Рэнди недовольно прищурилась. – Его должны выбрать. Потом я трижды могу не одобрить его кандидатуру. А ведь есть вещи, которые нельзя откладывать. Я уже говорила: что-то работает само по себе, отец, - тут она чуточку запнулась, - оставил мне прекрасно отлаженную систему. Но за ней нужен глаз да глаз. А у меня очень мало опыта, Вилли. Очень-очень мало. Все время кажется, что, если я просплю на час больше, обязательно что-нибудь случится.
- Трудно?
- Ты не представляешь, как, - призналась девушка. – И поверь, я ничуть не рисуюсь, не пытаюсь вызвать к себе жалость.
- Верю.
- И вообще, - фыркнула Рэнди, - почему все время обо мне. Как у тебя дела? И что там со всеми прочими? Извини, я забыла тебя поблагодарить за подарок. Мне его, в конце концов, доставили, так что спасибо.
- Пожалуйста, - отозвался Вилли. – А что про меня говорить? Ну, мы отыграли турне. Скоро, наверно, засядем в студию, что-нибудь запишем. А пока что мы разбежались на каникулы, месяц на личные дела, родственников навестить и все в таком духе. Подарок-то понравился?
Рэнди ответила не сразу. Наверное, подумала она, Вилли хочется услышать, как я обрадовалась, открыв коробку, как долго перебирала все, что там лежит, как слушала пластинки, вспоминая любимые песни. Но это будет ложью. А врать нельзя.
- Извини, - твердо сказала она. – Времени нет. Я только одним глазком успела внутрь заглянуть. Позже, когда времени побольше будет.
- Понятно, - только и сказал Вилли.
Рэнди боялась услышать в его голосе разочарование, но разочарования не было. Ну, это к лучшему. В конце концов, время шло, из отпущенных ей на этот разговор двадцати двух минут прошла уже немалая часть, а ведь она его не за этим позвала.
