«Чего они там до сих пор делали?», подумал я , но вид красной морды Малова, показавшегося последним — всё прояснил. Вопрос заключался лишь в том, ограничился ли воспитательный процесс только моральной составляющей или, всё-таки, для закрепления результата были применены и физические методы воздействия.
Парни задержались, поджидая нас с Габи, а Сашка протиснувшись вдоль стены пошёл на выход.
— Что-то «победитель» растерял весь свой боевой пыл . — усмехнулся я.
— Да дерьмом оказался наш «герой -любовник»! — махнул рукой Виталий. — Ладно, в полку ещё поговорим. Пойдём грузится.
Я посмотрел на Габи. Ей пора домой, но проводить никак не получается — прошло уже больше часа после отбоя.
Габи, словно прочитав мои мысли сказала:
— Ну я дойду сама. Спасибо всем за такой прекрасный концерт! Мне очень понравилось выступать с вами!
Парни сразу заулыбались.
— Что ты, Габриэль! Это тебе спасибо! Поёшь ты просто класс! — Виталий, как старший сказал за всех. — Без тебя было бы совсем другое дело!
Тут Виталий был абсолютно прав! Сегодняшний наш успех процентов на 70-80 был заслугой Габи. Её шикарный голос и особенно свободная манера поведения на сцене и все эти мини-спектакли, в которые она превращала почти каждую песню, были откровением даже для меня. Хотя все идеи, как именно исполнять песни принадлежали мне, но даже я не ожидал, что она сможет так их воплотить. На репетициях дома, под одно фортепиано Габи только слегка обозначала все эти действия, а вот на сцене развернулась во всей красе! Даже идиотское поведение Малова не испортило общего впечатления.
— Нет, Габи, ну куда ты пойдешь? — запротестовал Виталий. — Уже так поздно, а ты одна по улице! Даже не думай!
— Но что со мной случиться в моём городе? — искренне удивилась Габи. И я её понимал, в отличие от парней выросших на наших улицах и в подворотнях оккупированных гопотой. В прошлой жизни мы с ней гуляли практически каждый вечер допоздна. Тогда мне, как сверхсрочнику, спешить к отбою не было необходимости и случалось, что мы бродили за полночь. Ни разу даже малейшего намёка на конфликт не было, ни говоря уже о чем-то более серьезном.
Но сейчас я был согласен с Виталием! Как вот так взять и отпустить одну? Даже если бы Габи не была моей девушкой, как бы это выглядело? Ок, спела, спасибо — можешь идти! Так что ли?
— Габи, сейчас что-нибудь придумаем! — заверил я её. — Но одна ты не пойдешь!
Прихватив свой орган, я доверил микрофоны нести Габи и мы вместе пошли к автобусу. На Малова я даже не смотрел.
Затащив и разместив в автобусе свой аппарат я подошёл к водителю. Ох, когда я возьмусь за немецкий? Вот как с ним разговаривать?
— Эээ, do you speak English? — ничего лучшего я придумать не мог.
— Не, не муви по ангельску, — покачал головой довольно молодой мужик.
— Jestes Polakiem? — вспомнил я свои занятия польским. В девятом-десятом классе я переписывался с девчонкой из Польши, которая присылала мне ценнейшую вещь того времени : журналы о рок-музыке Non stop. Издавались они на польском языке на жёлтой газетной бумаге, но для меня это было настоящим сокровищем. Раздобыв польско-русский словарь я переводил эти журналы от корки до корки. К концу десятого класса я очень прилично знал польский. Возможно говорить и понимать язык на слух было бы трудновато, но читал я свободно.
— Kurwa, znasz Polski? — изумился шофер.
— Натуральне! — ответил я.
— Матка бозка! — хлопнул себя по ляжкам поляк. — Але естес росианинем, правда?
К своему удивлению я вдруг осознал, что понимаю его без труда!
— Натуральне.У меня была девушка из Польши. Она научила.
— Молодец! — поляк показал большой палец. Не понятно только кто был молодец, я или девушка из Польши. Но сейчас это было неважно.
— Можем по пути завезти нашу певицу? — приступил я к главному.
Поляк посмотрел за мою спину, где Габи с интересом прислушивалась к нашему разговору.
— Курва! Ешче раз молодец! — засмеялся поляк. — Имел девчину с Польска, а теперь — с Немецка! Как могу такому молодцу отказать? Заедем, курва!
— Дзенькую бардзо! — поблагодарил я, чем вызвал ещё одно одобрительное покачивание головы.
— Ну всё, солнышко, я договорился! — вернулся я к Габи. — Мы доставим тебя прямо до дома.
— А на каком языке ты с ним разговаривал? Это как русский, только какой-то он странный.
— Это польский. Тоже славянский язык, поэтому много слов похожих.
— А что такое курва? Он много раз его повторял.
Вот так и знал, что обязательно об этом спросит! Поляк же его вставлял после каждого слова.
— Вот этого слова я не знаю, солнышко. Но по-испански это означает «поворот». Он наверное хотел сказать, что до твоего дома много поворотов.
И не дожидаясь новых вопросов я заторопился:
— Ты сиди здесь, никуда не ходи. Я пойду парням помогу.
Проходя по коридору я столкнулся с выходящим из режиссерской комнаты Вольфгангом. Он подмигнул мне и показал сразу два больших пальца.
Загрузив аппаратуру и инструменты, мы расселись в мягкие кресла и автобус поплыл по улицам Ризы.
Я назвал шофёру адрес и он сказал, что знает эту улицу, употребив всего три раза слово «курва».
Дом Габи был не очень далеко от дворца и вскоре автобус затормозил у знакомого подъезда заколыхавшись на мягкой подвеске.
Габи попрощалась со всеми, сказала «Danke» водителю и проходя мимо меня быстро поцеловала. Но только в щёку. Но и это вызвало дружное «уууу» всей нашей компании, за исключением Малова, конечно. Но он уже к нашему коллективу не относился...
Ещё минут через десять, автобус тормознул перед закрытыми воротами полка и Виталий собрался было уже идти разговаривать с нарядом по КПП, но там или запомнили сегодняшний переполох вызванный появлением этого чуда автомобильной промышленности Германии в части, или их предупредили, но ворота медленно поползли в сторону и мы въехали на территорию «маленького СССР». Казармы были погружены в темноту, горели только фонари над входом, все «улицы» гарнизона очистили от техники, выползшей туда по сигналу «Белая акация» и только одинокий часовой таращился на буржуйскую технику. Мы в ускоренном темпе выгрузили инструменты и аппаратуру прямо на землю, благо она вся была закованна в булыжник, чтобы не задерживать водителя, я сказал ему пару благодарностей на польском, он, в ответ помянул «матку бозку» и неизменную «курву» и автобус по широкой дуге поехал на выход.
— Шурик, ты на каком языке с ним говорил? — вытаращил глаза на меня Сергей Сараев. Остальные тоже смотрели удивлённо, ожидая ответа. Ну да, они же не слышали нашего разговора возле Югендпалас.
— Да это польский, — отмахнулся я. — Там почти всё понятно. Слова-то похожие!
— Ага, а я думал ты где-то его услышал и запомнил! — усмехнулся Виталий.
— Вот в этот раз не так было! — возразил я. — Первый раз польский слышу живьём, как и вы! Раньше только песни.
— Ага, как и мы! — засмеялся Женька. — Только я ни хрена не понял, а он с поляком разговаривает!
С шуточками-прибауточками мы таскали наше имущество в студию и только Сашка Малов ходил молча. Причём, на этот раз он старался взять что-нибудь потяжелее, вопреки своей обычной практике. Неужели проняло? Так хорошо парни объяснили «политику партии», как у нас говорили? Или его напугали слова Громова и он теперь со страхом думает, куда его турнут из оркестра? Вот это вернее всего. Я его хорошо запомнил по прошлому.
Утром никто на завтрак не пошёл, предпочли отоспаться. Тем более, что нам удалось кое-что прихватить из многочисленных яств, коими нас потчевали во Дворце молодёжи. А кое у кого в чехлах от гитары даже что-то позвякивало.
Парни могли спать, но мне нужно подниматься. До парка путь не близкий и автобус никто не пришлёт.
— Шурик, ты куда? - услышал я шёпот, натягивая брюки.
— А тебе какое дело? — не поворачивая головы огрызнулся я.
— Ты, это, — стал мямлить Малов. — Извини. Черт попутал.
— Ух ты, неужели совесть проснулась? — усмехнулся я, оглянувшись через плечо. — Чего это ей вдруг не спиться? Или дерьмо за ночь корочкой подсохло?
— Какое дерьмо? — вытаращил глаза Малов.
— То, которым твоя душонка забита!
— Ну ты что, Шурик сразу прям из-за ерунды...
— Из-за ерунды?! — я встал с кровати. — Ты ещё большее дерьмо, чем я думал! Всё, разговор окончен! И я тебе не Шурик. Был, да весь вышел! Надеюсь не долго твоё присутствие терпеть осталось.
Хоть я и старался говорить потише, но трудно сдержаться выясняя отношения.
— Вы чего с утра решили отношения выяснять? — пробурчал Виталий.
— Мы уже выяснили, извини. — ответил я и добавил.— Виталь, мне нужно в город . Представляешь, обе флейты в Югендпалас забыл.
— Да ты что?! — Виталий даже приподнялся в кровати. — Они же там на столике лежали!
— Вот надеюсь, что и сейчас там лежат. Пойду, пока не заныкали куда -нибудь.
— Ну, немцы не возьмут! - уверенно сказал Виталий. — Они честные, до безобразия! Представь, в прошлом году старшина повёл нас в парк после обеда. Идём, значит по аллее, а к нам немец подходит и протягивает фотоаппарат. Говорит скорее всего кто-то из советских солдат забыл на скамейке. Смотрю,точно — «Зенит» и эмблема танка приклеена. Ну, которая в петлицу вставляется. Ясное дело, что только наши могли такое изобразить. Взяли мы фотик, принесли в полк, стали спрашивать. А там дембеля уже молодого четвертовать хотели. Он их на дембельский альбом фоткал, положил на лавочку, отвлекся и забыл. И главное не помнил то ли в парке забыл, то ли в полку уже потерял. Так что, на спор могу сказать, что лежат твои флейты на том самом месте и немцы знаки выставили вокруг, чтобы никто случайно не зацепил.
Вообще-то, я это не хуже его знал, поэтому спокойно флейты и оставил там. Ещё и проконтролировал, чтобы никто из наших не отнёс их в автобус. Ну а что делать? Не скажешь же, что иду, мол, на встречу с начальником Особого отдела за жизнь потолковать! Заодно, может и Вольфганга во дворце встречу, узнаю, как запись получилась.
— Виталь, я не знаю когда этот дворец открывается, да и чего обратно через весь город тащиться, если вечером топать обратно, — стал я «пудрить» мозги сержанту, чтобы не возвращаться в полк. — Я поэтому сразу в ГДО и приду.
— Ой, да ладно мне мозги парить! - усмехнулся Виталий, натягивая одеяло на голову. — А то я не понимаю! Иди уже! В ГДО только не опоздай!
— Усё будет у порядке, шеф! — голосом Папанова ответил я и выскочил из комнаты.
Не доходя до Югендпаласа, я свернул налево и вскоре вышел к широкой белой лестнице, спускавшейся в городской парк. Людей в этот ранний воскресный час почти не было — никто не отвлекал от мыслей.
«Сколько времени прошло с тех пор, как мы последний раз проходили по этому густо заросшему парку с Габриэль? Более полувека? А здесь ничего не изменилось...»
По сердцу резанула боль потери, и тут же разум возмутился: «Стоп! Какая потеря? У тебя ведь есть твоя Габриэль! Можешь прямо сейчас увидеть её! Полчаса быстрого шага — и она радостно бросится тебе в объятия!»
Я вдруг понял, что именно это наложение одной моей жизни на другую делает мою любовь к Габи такой неистовой. Я словно каждое мгновение боюсь снова потерять её — как тогда. И это не просто опасение, какое, наверное, знакомо многим влюблённым, не вымышленная угроза, а память о потере реальной.
Поэтому при каждой нашей встрече мне постоянно хочется её коснуться, обнять, ощутить, что она реальна — что это не фантом, порождённый моим больным мозгом.
«Интересно, этот страх когда-нибудь уйдёт?..»
Я не заметил, как прошёл весь парк насквозь и уткнулся в набережную Эльбы. Слева располагался огромный пивной бар со столами, сколоченными из толстых досок, и длинными лавками возле них, вкопанными в землю.
По вечерам и в выходные дни добрую половину посетителей составляли офицеры и прапорщики нашего полка, зенитного полка и штаба дивизии. Частенько наши вояки приносили с собой сушёную рыбу и употребляли её с прекрасным бочковым пивом.
Для немцев это было сущим кошмаром, потому что отмыть кружку от запаха рыбы с ходу было невозможно. А как подать такую «бывшую в употреблении» посуду достопочтенному горожанину?
Не знаю, что там думали про себя официанты о наших любителях рыбы, но вслух они ничего не говорили — просто складывали кружки «из-под русише зольдатен» в отдельную огромную бочку и доставали новые на замену.
Наши сверхсрочники утверждали, что «немецко-фашистские товарищи» просто выбрасывали эту посуду, — во что мне слабо верилось. Это какой же запас кружек они должны были иметь и сколько тратить денег на покупку новых? Вероятнее всего, их потом, после закрытия бара, неспешно и хорошенько отмывали с порошком.
Бар уже был открыт и даже несколько посетителей уютно устроились под кронами деревьев, заливая «горящие трубы».
Я свернул направо и пошел по песчаной дорожке вдоль берега Эльбы. Мутные воды бежали навстречу, спеша добраться до Балтийского моря.
Заканчивая обещанные Громовым пятьсот метров, я увидел отлично организованный собачий городок: бревна, барьеры, лестницы. Сюда каждый владелец собак мог прийти со своим любимцем и хорошенько потренировать его. Сейчас собачья площадка была почти пуста.
Только в самом дальнем конце какой-то дедушка неспешно прогуливался с красиво подстриженным пуделем, что-то выговаривая ему на ходу. Пуделёк семенил рядом, периодически поднимая голову, показывая хозяину, что он весь внимание и согласен с каждым словом.
А по ближайшему к дороге длинному бревну, пригнув мощную голову, бежала на меня немецкая овчарка. Заметив меня, она остановилась, внимательно посмотрела и повернула голову в сторону боковой аллеи, обращаясь к невидимому хозяину, как бы говоря: «Тут какой-то незнакомый тип появился. Мне что делать?»
— Не отвлекайся, Линда! — услышал я из-за кустов знакомый голос. — Работай!
Собака дернула головой: «Ну как знаешь. Моё дело — предупредить!» И, не обращая больше на меня внимания, сосредоточенно побежала дальше, вскидывая здоровенные лапы.
Я дошел до боковой аллее и на первой же лавочке увидел сидящего Громова с газетой. Газета была на немецком языке. Интересно, насколько хорошо он его знает? Вчера в общении с Габриэль он его не использовал.
— Здравия желаю, товарищ полковник! — поприветствовал я его, подходя к скамейке.
— Ну ты бы ещё строевым шагом подошёл, — покачал он головой. — С отданием чести в движении.
Я невольно улыбнулся. Хорошо сказал...
— Доброе утро, Саша. Садись, — Громов легонько прихлопнул ладонью по скамейке. — Давай договоримся, что в дальнейшем при нашем подобном неформальном общении ты будешь обращаться ко мне по имени-отчеству.
«Дальнейшем общении?»
— Помнишь ещё, как меня зовут?
— Конечно помню, Степан Афанасьевич, — ответил я, присаживаясь рядом.
— Ну и отлично! Как вчера добрались, без проблем?
— Нормально, — пожал я плечами. «О каких проблемах речь?»
— Тренировкой дыхания больше не занимались? — с лёгкой улыбкой уточнил полковник.
— Да нет, вы же сами видели, там дело гиблое, — в тон ему ответил я. — Ему тренировки на открытом воздухе нужны, а не в помещениях с людьми.
— Молодец! — засмеялся Громов. — Ладно, давай теперь серьёзно.
Он бросил взгляд на овчарку.
— Линда, а теперь бегом!
Парни задержались, поджидая нас с Габи, а Сашка протиснувшись вдоль стены пошёл на выход.
— Что-то «победитель» растерял весь свой боевой пыл . — усмехнулся я.
— Да дерьмом оказался наш «герой -любовник»! — махнул рукой Виталий. — Ладно, в полку ещё поговорим. Пойдём грузится.
Я посмотрел на Габи. Ей пора домой, но проводить никак не получается — прошло уже больше часа после отбоя.
Габи, словно прочитав мои мысли сказала:
— Ну я дойду сама. Спасибо всем за такой прекрасный концерт! Мне очень понравилось выступать с вами!
Парни сразу заулыбались.
— Что ты, Габриэль! Это тебе спасибо! Поёшь ты просто класс! — Виталий, как старший сказал за всех. — Без тебя было бы совсем другое дело!
Тут Виталий был абсолютно прав! Сегодняшний наш успех процентов на 70-80 был заслугой Габи. Её шикарный голос и особенно свободная манера поведения на сцене и все эти мини-спектакли, в которые она превращала почти каждую песню, были откровением даже для меня. Хотя все идеи, как именно исполнять песни принадлежали мне, но даже я не ожидал, что она сможет так их воплотить. На репетициях дома, под одно фортепиано Габи только слегка обозначала все эти действия, а вот на сцене развернулась во всей красе! Даже идиотское поведение Малова не испортило общего впечатления.
— Нет, Габи, ну куда ты пойдешь? — запротестовал Виталий. — Уже так поздно, а ты одна по улице! Даже не думай!
— Но что со мной случиться в моём городе? — искренне удивилась Габи. И я её понимал, в отличие от парней выросших на наших улицах и в подворотнях оккупированных гопотой. В прошлой жизни мы с ней гуляли практически каждый вечер допоздна. Тогда мне, как сверхсрочнику, спешить к отбою не было необходимости и случалось, что мы бродили за полночь. Ни разу даже малейшего намёка на конфликт не было, ни говоря уже о чем-то более серьезном.
Но сейчас я был согласен с Виталием! Как вот так взять и отпустить одну? Даже если бы Габи не была моей девушкой, как бы это выглядело? Ок, спела, спасибо — можешь идти! Так что ли?
— Габи, сейчас что-нибудь придумаем! — заверил я её. — Но одна ты не пойдешь!
Прихватив свой орган, я доверил микрофоны нести Габи и мы вместе пошли к автобусу. На Малова я даже не смотрел.
Затащив и разместив в автобусе свой аппарат я подошёл к водителю. Ох, когда я возьмусь за немецкий? Вот как с ним разговаривать?
— Эээ, do you speak English? — ничего лучшего я придумать не мог.
— Не, не муви по ангельску, — покачал головой довольно молодой мужик.
— Jestes Polakiem? — вспомнил я свои занятия польским. В девятом-десятом классе я переписывался с девчонкой из Польши, которая присылала мне ценнейшую вещь того времени : журналы о рок-музыке Non stop. Издавались они на польском языке на жёлтой газетной бумаге, но для меня это было настоящим сокровищем. Раздобыв польско-русский словарь я переводил эти журналы от корки до корки. К концу десятого класса я очень прилично знал польский. Возможно говорить и понимать язык на слух было бы трудновато, но читал я свободно.
— Kurwa, znasz Polski? — изумился шофер.
— Натуральне! — ответил я.
— Матка бозка! — хлопнул себя по ляжкам поляк. — Але естес росианинем, правда?
К своему удивлению я вдруг осознал, что понимаю его без труда!
— Натуральне.У меня была девушка из Польши. Она научила.
— Молодец! — поляк показал большой палец. Не понятно только кто был молодец, я или девушка из Польши. Но сейчас это было неважно.
— Можем по пути завезти нашу певицу? — приступил я к главному.
Поляк посмотрел за мою спину, где Габи с интересом прислушивалась к нашему разговору.
— Курва! Ешче раз молодец! — засмеялся поляк. — Имел девчину с Польска, а теперь — с Немецка! Как могу такому молодцу отказать? Заедем, курва!
— Дзенькую бардзо! — поблагодарил я, чем вызвал ещё одно одобрительное покачивание головы.
— Ну всё, солнышко, я договорился! — вернулся я к Габи. — Мы доставим тебя прямо до дома.
— А на каком языке ты с ним разговаривал? Это как русский, только какой-то он странный.
— Это польский. Тоже славянский язык, поэтому много слов похожих.
— А что такое курва? Он много раз его повторял.
Вот так и знал, что обязательно об этом спросит! Поляк же его вставлял после каждого слова.
— Вот этого слова я не знаю, солнышко. Но по-испански это означает «поворот». Он наверное хотел сказать, что до твоего дома много поворотов.
И не дожидаясь новых вопросов я заторопился:
— Ты сиди здесь, никуда не ходи. Я пойду парням помогу.
Проходя по коридору я столкнулся с выходящим из режиссерской комнаты Вольфгангом. Он подмигнул мне и показал сразу два больших пальца.
Загрузив аппаратуру и инструменты, мы расселись в мягкие кресла и автобус поплыл по улицам Ризы.
Я назвал шофёру адрес и он сказал, что знает эту улицу, употребив всего три раза слово «курва».
Дом Габи был не очень далеко от дворца и вскоре автобус затормозил у знакомого подъезда заколыхавшись на мягкой подвеске.
Габи попрощалась со всеми, сказала «Danke» водителю и проходя мимо меня быстро поцеловала. Но только в щёку. Но и это вызвало дружное «уууу» всей нашей компании, за исключением Малова, конечно. Но он уже к нашему коллективу не относился...
Ещё минут через десять, автобус тормознул перед закрытыми воротами полка и Виталий собрался было уже идти разговаривать с нарядом по КПП, но там или запомнили сегодняшний переполох вызванный появлением этого чуда автомобильной промышленности Германии в части, или их предупредили, но ворота медленно поползли в сторону и мы въехали на территорию «маленького СССР». Казармы были погружены в темноту, горели только фонари над входом, все «улицы» гарнизона очистили от техники, выползшей туда по сигналу «Белая акация» и только одинокий часовой таращился на буржуйскую технику. Мы в ускоренном темпе выгрузили инструменты и аппаратуру прямо на землю, благо она вся была закованна в булыжник, чтобы не задерживать водителя, я сказал ему пару благодарностей на польском, он, в ответ помянул «матку бозку» и неизменную «курву» и автобус по широкой дуге поехал на выход.
— Шурик, ты на каком языке с ним говорил? — вытаращил глаза на меня Сергей Сараев. Остальные тоже смотрели удивлённо, ожидая ответа. Ну да, они же не слышали нашего разговора возле Югендпалас.
— Да это польский, — отмахнулся я. — Там почти всё понятно. Слова-то похожие!
— Ага, а я думал ты где-то его услышал и запомнил! — усмехнулся Виталий.
— Вот в этот раз не так было! — возразил я. — Первый раз польский слышу живьём, как и вы! Раньше только песни.
— Ага, как и мы! — засмеялся Женька. — Только я ни хрена не понял, а он с поляком разговаривает!
С шуточками-прибауточками мы таскали наше имущество в студию и только Сашка Малов ходил молча. Причём, на этот раз он старался взять что-нибудь потяжелее, вопреки своей обычной практике. Неужели проняло? Так хорошо парни объяснили «политику партии», как у нас говорили? Или его напугали слова Громова и он теперь со страхом думает, куда его турнут из оркестра? Вот это вернее всего. Я его хорошо запомнил по прошлому.
Прода от 17.05.2026, 13:28
Глава 4
Утром никто на завтрак не пошёл, предпочли отоспаться. Тем более, что нам удалось кое-что прихватить из многочисленных яств, коими нас потчевали во Дворце молодёжи. А кое у кого в чехлах от гитары даже что-то позвякивало.
Парни могли спать, но мне нужно подниматься. До парка путь не близкий и автобус никто не пришлёт.
— Шурик, ты куда? - услышал я шёпот, натягивая брюки.
— А тебе какое дело? — не поворачивая головы огрызнулся я.
— Ты, это, — стал мямлить Малов. — Извини. Черт попутал.
— Ух ты, неужели совесть проснулась? — усмехнулся я, оглянувшись через плечо. — Чего это ей вдруг не спиться? Или дерьмо за ночь корочкой подсохло?
— Какое дерьмо? — вытаращил глаза Малов.
— То, которым твоя душонка забита!
— Ну ты что, Шурик сразу прям из-за ерунды...
— Из-за ерунды?! — я встал с кровати. — Ты ещё большее дерьмо, чем я думал! Всё, разговор окончен! И я тебе не Шурик. Был, да весь вышел! Надеюсь не долго твоё присутствие терпеть осталось.
Хоть я и старался говорить потише, но трудно сдержаться выясняя отношения.
— Вы чего с утра решили отношения выяснять? — пробурчал Виталий.
— Мы уже выяснили, извини. — ответил я и добавил.— Виталь, мне нужно в город . Представляешь, обе флейты в Югендпалас забыл.
— Да ты что?! — Виталий даже приподнялся в кровати. — Они же там на столике лежали!
— Вот надеюсь, что и сейчас там лежат. Пойду, пока не заныкали куда -нибудь.
— Ну, немцы не возьмут! - уверенно сказал Виталий. — Они честные, до безобразия! Представь, в прошлом году старшина повёл нас в парк после обеда. Идём, значит по аллее, а к нам немец подходит и протягивает фотоаппарат. Говорит скорее всего кто-то из советских солдат забыл на скамейке. Смотрю,точно — «Зенит» и эмблема танка приклеена. Ну, которая в петлицу вставляется. Ясное дело, что только наши могли такое изобразить. Взяли мы фотик, принесли в полк, стали спрашивать. А там дембеля уже молодого четвертовать хотели. Он их на дембельский альбом фоткал, положил на лавочку, отвлекся и забыл. И главное не помнил то ли в парке забыл, то ли в полку уже потерял. Так что, на спор могу сказать, что лежат твои флейты на том самом месте и немцы знаки выставили вокруг, чтобы никто случайно не зацепил.
Вообще-то, я это не хуже его знал, поэтому спокойно флейты и оставил там. Ещё и проконтролировал, чтобы никто из наших не отнёс их в автобус. Ну а что делать? Не скажешь же, что иду, мол, на встречу с начальником Особого отдела за жизнь потолковать! Заодно, может и Вольфганга во дворце встречу, узнаю, как запись получилась.
— Виталь, я не знаю когда этот дворец открывается, да и чего обратно через весь город тащиться, если вечером топать обратно, — стал я «пудрить» мозги сержанту, чтобы не возвращаться в полк. — Я поэтому сразу в ГДО и приду.
— Ой, да ладно мне мозги парить! - усмехнулся Виталий, натягивая одеяло на голову. — А то я не понимаю! Иди уже! В ГДО только не опоздай!
— Усё будет у порядке, шеф! — голосом Папанова ответил я и выскочил из комнаты.
Не доходя до Югендпаласа, я свернул налево и вскоре вышел к широкой белой лестнице, спускавшейся в городской парк. Людей в этот ранний воскресный час почти не было — никто не отвлекал от мыслей.
«Сколько времени прошло с тех пор, как мы последний раз проходили по этому густо заросшему парку с Габриэль? Более полувека? А здесь ничего не изменилось...»
По сердцу резанула боль потери, и тут же разум возмутился: «Стоп! Какая потеря? У тебя ведь есть твоя Габриэль! Можешь прямо сейчас увидеть её! Полчаса быстрого шага — и она радостно бросится тебе в объятия!»
Я вдруг понял, что именно это наложение одной моей жизни на другую делает мою любовь к Габи такой неистовой. Я словно каждое мгновение боюсь снова потерять её — как тогда. И это не просто опасение, какое, наверное, знакомо многим влюблённым, не вымышленная угроза, а память о потере реальной.
Поэтому при каждой нашей встрече мне постоянно хочется её коснуться, обнять, ощутить, что она реальна — что это не фантом, порождённый моим больным мозгом.
«Интересно, этот страх когда-нибудь уйдёт?..»
Я не заметил, как прошёл весь парк насквозь и уткнулся в набережную Эльбы. Слева располагался огромный пивной бар со столами, сколоченными из толстых досок, и длинными лавками возле них, вкопанными в землю.
По вечерам и в выходные дни добрую половину посетителей составляли офицеры и прапорщики нашего полка, зенитного полка и штаба дивизии. Частенько наши вояки приносили с собой сушёную рыбу и употребляли её с прекрасным бочковым пивом.
Для немцев это было сущим кошмаром, потому что отмыть кружку от запаха рыбы с ходу было невозможно. А как подать такую «бывшую в употреблении» посуду достопочтенному горожанину?
Не знаю, что там думали про себя официанты о наших любителях рыбы, но вслух они ничего не говорили — просто складывали кружки «из-под русише зольдатен» в отдельную огромную бочку и доставали новые на замену.
Наши сверхсрочники утверждали, что «немецко-фашистские товарищи» просто выбрасывали эту посуду, — во что мне слабо верилось. Это какой же запас кружек они должны были иметь и сколько тратить денег на покупку новых? Вероятнее всего, их потом, после закрытия бара, неспешно и хорошенько отмывали с порошком.
Бар уже был открыт и даже несколько посетителей уютно устроились под кронами деревьев, заливая «горящие трубы».
Я свернул направо и пошел по песчаной дорожке вдоль берега Эльбы. Мутные воды бежали навстречу, спеша добраться до Балтийского моря.
Заканчивая обещанные Громовым пятьсот метров, я увидел отлично организованный собачий городок: бревна, барьеры, лестницы. Сюда каждый владелец собак мог прийти со своим любимцем и хорошенько потренировать его. Сейчас собачья площадка была почти пуста.
Только в самом дальнем конце какой-то дедушка неспешно прогуливался с красиво подстриженным пуделем, что-то выговаривая ему на ходу. Пуделёк семенил рядом, периодически поднимая голову, показывая хозяину, что он весь внимание и согласен с каждым словом.
А по ближайшему к дороге длинному бревну, пригнув мощную голову, бежала на меня немецкая овчарка. Заметив меня, она остановилась, внимательно посмотрела и повернула голову в сторону боковой аллеи, обращаясь к невидимому хозяину, как бы говоря: «Тут какой-то незнакомый тип появился. Мне что делать?»
— Не отвлекайся, Линда! — услышал я из-за кустов знакомый голос. — Работай!
Собака дернула головой: «Ну как знаешь. Моё дело — предупредить!» И, не обращая больше на меня внимания, сосредоточенно побежала дальше, вскидывая здоровенные лапы.
Я дошел до боковой аллее и на первой же лавочке увидел сидящего Громова с газетой. Газета была на немецком языке. Интересно, насколько хорошо он его знает? Вчера в общении с Габриэль он его не использовал.
— Здравия желаю, товарищ полковник! — поприветствовал я его, подходя к скамейке.
— Ну ты бы ещё строевым шагом подошёл, — покачал он головой. — С отданием чести в движении.
Я невольно улыбнулся. Хорошо сказал...
— Доброе утро, Саша. Садись, — Громов легонько прихлопнул ладонью по скамейке. — Давай договоримся, что в дальнейшем при нашем подобном неформальном общении ты будешь обращаться ко мне по имени-отчеству.
«Дальнейшем общении?»
— Помнишь ещё, как меня зовут?
— Конечно помню, Степан Афанасьевич, — ответил я, присаживаясь рядом.
— Ну и отлично! Как вчера добрались, без проблем?
— Нормально, — пожал я плечами. «О каких проблемах речь?»
— Тренировкой дыхания больше не занимались? — с лёгкой улыбкой уточнил полковник.
— Да нет, вы же сами видели, там дело гиблое, — в тон ему ответил я. — Ему тренировки на открытом воздухе нужны, а не в помещениях с людьми.
— Молодец! — засмеялся Громов. — Ладно, давай теперь серьёзно.
Он бросил взгляд на овчарку.
— Линда, а теперь бегом!
