— Почему молчишь? — поторопил Громов, буравя меня глазами.
— Степан Афанасьевич, извините, не могу ничего придумать! — откровенно сказал я. — Голова после этой ночи не работает. Завтра бы что-нибудь придумал, а сегодня — не получается!
— А если сказать правду?
Как это удаётся Громову сдерживаться перед лицом такой наглости от пацана?
— Могу! Только вы не поверите, — пожал я плечами.
— А ты попробуй...
— Хорошо, — я немного подумал.
А как будет восприниматься правда без подробностей? Проверим?
— Ахмед был у Габриэль по вызову, сделал ей укол. Когда я пришёл, ей было уже совсем плохо. Мне удалось остановить развитие процесса, хотя я и не понимал, в чём причина такого стремительного его развития. В процессе лечения я установил причину — инъекция чего-то инфекционного или отравляющего. От матери Габриэль узнал, что на вызов приходил Ахмед и что двое его подельников весь день были на вызовах к другим больным. Я заставил её позвонить в госпиталь и отправить медиков по всем пациентам, к которым приходили арабы. Надеялся, что их удастся спасти. И сразу же позвонил вам.
— Что говорила мать Габриэль по телефону? — быстро спросил Громов.
— Я не знаю. Не спросил.
Громов скривился.
— Нужно как можно быстрее это узнать!
— Можно позвонить, — начал было я, но полковник покачал головой.
— Лучше этого не делать, — секунду поразмышляв и решив для себя что-то, он решительно заговорил. — Я сейчас не буду разбирать, что ты тут мне наговорил, мы к этому вернёмся позже. Сейчас просто нет для этого времени! Первым делом нужно узнать точно, желательно до единого слова, что именно говорила мать Габриэль по телефону. И вообще, что говорят сейчас в госпитале. И исходя из результатов будем решать, что делать.
— Всё так серьёзно, Степан Афанасьевич? — спросил я. До меня начинало доходить, что опасность ещё не миновала.
— Более чем! — ответил Громов, о чём-то усиленно размышляя. — Если бы знать точно, что квартира семьи Хеттвер ни на минуту не оставалась пустой, то можно было бы и позвонить, — стал он рассуждать вслух. — Но мы с тобой этого не знаем, а позвонить и спросить — значит...
— Спалиться! — закончил я за него. Громов просто кивнул. Мне стало понятно, о чём он ломает голову. Его телефон явно защищён от прослушки. Телефон Хеттвер, почти наверняка, не слушают. С чего бы это делать "компетентным органам"? А вот телефон госпиталя, напротив, почти наверняка слушается! Мало ли какой псих позвонит! И если мама Габи наговорила лишнего, штази сразу же заинтересуются ею. Они, конечно, могут просто вызвать её на допрос — и, думаю, обязательно вызовут, — но могут и поставить прослушку, интересно ведь, чего там врач, предупредившая о террористах, говорит в кругу семьи! Но сейчас, к счастью, нет мобильных телефонов, которые прослушиваются по щелчку пальцев! Ещё и живую картинку дадут. Сейчас спецам штази нужно проникнуть в квартиру, чтобы прилепить "жучок".
— Но сам телефон можно ведь подключить для прослушки прямо на АТС? — решил уточнить я.
— Конечно, — кивнул Громов. — Именно поэтому нужно как можно быстрее предупредить их от лишних разговоров.
— Я пошёл? — поднялся я.
— Да! И как можно быстрее! — Громов поднялся тоже. — Первым делом узнай, что именно говорила по телефону мама Габи. Если она ничего не говорила о возможном теракте — это большая удача! Мать — врач, найдя дочь в тяжёлом состоянии и зная, что к ней приходил неопытный стажёр, беспокоится о других больных. Это вполне естественно. Следующий момент: узнай, о чём говорят врачи в госпитале и что говорила им мать Габриэль о выздоровлении дочери. Если и здесь она не сказала ничего лишнего, значит будем считать, что нам очень и очень повезло. Если же не всё так, как хотелось бы нам — сразу звони сюда, я буду ждать. Естественно не с телефона Хеттвер, только из автомата. Всё ясно?
— Говорить можно открыто в квартире? — задал я пришедший вдруг в голову вопрос.
— Правильно мыслишь! — похвалил Громов. — Если в квартире всегда кто-то находился, то прослушки нет. Но ты же не можешь с порога об этом спросить? Поэтому напиши прямо здесь записку, и когда тебе откроют дверь — покажешь её. И уже по ответу будешь действовать. Если квартира хоть на пять минут оставалась без присмотра — лучше перестраховаться. Пригласи Габриэль подышать свежим воздухом, это полезно после болезни. Кстати, она как? Сможет прогуляться?
— Я её не видел весь день из-за идиотской генеральной уборки! — чуть не выматерился я. — Но, думаю, сможет. В крайнем случае далеко не пойдём, у них есть внутренний дворик.
— Да, так даже лучше, — согласился полковник. — Может, придётся что-то уточнить у матери. А ещё лучше — забирайте с собой и её! Всё сразу и выяснишь!
— Ясно! — я быстро настрочил записку. — А что сказать парням? Я же за шинелью через зал пойду, спросят?
Громов махнул рукой:
— Скажи, что я тебя везу куда-нибудь к немцам смотреть инструмент какой-нибудь. Сам придумай! Не до этого сейчас!
Тут он прав. Я почти бегом одолел коридор и вошёл в зал ресторана. Парни как раз играли "Крутой поворот" и всё свободное место перед сценой было занято прыгающей и притопывающей толпой. Виталий, увидев меня глазами спросил : "Ну что там?" Я только махнул рукой и провёл ребром ладони по шее — " Тороплюсь!". Схватив шинель из подсобки, протолкался сквозь толпу источающую запах алкоголя и табака к выходу. Когда они успели так "заправиться?"
Завершив рекордный забег к дому Хеттвер, я слегка отдышался и коротко, как обычно позвонил в домофон.
— Сашик? — с надеждой спросил домофон голосом Габриэль.
— Я, солнышко!
— Иии! — услышал я радостный писк Габи и нажал на дверь ожидая жужжание открываемого замка. Но вместо этого наверху хлопнула дверь и я услышал не такие стремительные как обычно, но достаточно уверенные шаги Габи. Она довольно быстро подошла к застеклённой входной двери и смущённо улыбаясь открыла её.
— Ой, прости, я так торопилась, что забыла открыть тебе дверь! — и нырнула в распахнутую ей навстречу шинель.
Ну вот, а мы с Громовым целую операцию разработали по вызволению Габи и её матери из квартиры без привлечения внимания злобной штази!
— Габи, душа моя, ты что ли совсем поправилась? — отстранив её немного от себя заглянул я в её глаза. В них не осталось и следа слабости или болезни и только лёгкая бледность и чуть заметные круги под глазами выдавали перенесенное ею в течение последних суток .
— Да, Сашульчик! — улыбаясь ответила она, демонстрируя новые варианты моего имени.
— Ох, как же ты меня напугала, солнце моё! — прижал я ее снова и тут же отстранив с наслаждением поцеловал.
Габи обмякла в моих руках и её жаркое дыхание обожгло мне лицо.
— Ну, пойдём скорее наверх! — потянула она меня за руку. — Мы теперь можем целоваться дома и нам никто ничего не скажет! — она счастливо засмеялась.
— Подожди, солнышко! — удержал я её. — Нам нужно поговорить с тобой здесь.
— Почему? — удивилась Габи и сразу стала серьезной.
Чувствует моё состояние?
— Это из-за того, что случилось ночью?
Хорошо, что она так быстро всё понимает, даже раньше, чем я спрашиваю. Не придется терять время на пустые ахи и охи.
— Да, Габи! — я киваю. И решаю сначала поговорит с ней, раз уж она здесь, а потом, если понадобится, то позовём и Марту. — Давай я тебя хорошенько застегну и пойдём в наш садик.
Мы выходим через заднюю дверь и садимся под пальмой в кадке. Габи серьёзно и с тревогой смотрит не отрываясь на меня.
— Габи, ты знаешь, что случилось прошлой ночью в городе? — начинаю я. — Расскажи мне всё, что тебе известно, что рассказала тебе мама.
Габи кивает и неглубокая складочка появляется у неё на лбу.
— Мама сказала, что вчера в Ризе умерло четырнадцать человек. У них у всех были одинаковые симптомы и умерли они от отёка лёгких. Это бывает при тяжёлой инфекционной пневмонии, но такое количество за одни сутки — впервые за всю историю госпиталя.
Габи останавливается и вопросительно смотрит на меня.
— А что говорят врачи? В чём может быть причина?
— Как я уже говорила, они понимают причину смерти, но не понимают, как такое могло произойти сразу у такого количества больных. И самое странное, что ко всем умершим пациентам приходили трое врачей-стажеров из Сирии.
— И как они это себе объясняют?
— Ну, кто-то, как моя мама считает, что у сирийцев слабая квалификация и они не смогли правильно поставить диагноз. Но не понятно, почему так получилось, что только у этих больных произошел отек лёгких, а больше — ни у кого. Почему нашим врачам не попался ни один больной, которого пришлось бы спасать в реанимации?
— А ты как думаешь, Габи?
— Я думаю, как и ты! — сразу же ответила она. — Это стажёры ввели какую-то инфекцию всем, к кому они пришли по вызову. Только я не понимаю зачем? Что эти люди сделали им плохого? Что могла сделать четырех летняя девочка?
У Габи на глазах появились слёзы и задержавшись чуть-чуть на ресницах, покатились по щеке. Я прижался к её щеке губами и ощутил на них соль.
— Это террористы, Габи, им всё равно кого убивать, ради своих бредовых идей.
— А их поймают ? — Габи заплаканными глазами смотрела на меня.
— Надеюсь, родная! — ответил я, совсем не надеясь на правосудие.
— А почему мы говорим с тобой здесь, а не дома?
Как объяснить и не напугать? Какой станет их жизнь, если они будут бояться, что их подслушивают и за ними следят!
— Габи, я не хочу тебя обманывать, но и боюсь говорить тебе правду.
— Мы же договорились всегда говорить только правду!
Габи вопросительно смотрит на меня и в её глазах я вижу недоумение.
— Почему ты не хочешь говорить мне правду?
— Я хочу, но боюсь тебя напугать! — тороплюсь объяснить. Только обиды нам сейчас не хватало!
— С тобой мне ничего не страшно! — уверенно говорит Габриэль. — Особенно теперь.
— Хорошо, солнышко! — соглашаюсь я. — Тебе я скажу всё, что знаю я сам и что думаю, но твоим родителям и особенно брату мы сообщим только самое необходимое, хорошо? Это нужно для их же безопасности! Ты меня понимаешь?
— Да! — кивает Габи и на лбу появляется знакомая складочка. Она сосредоточена.
— Этих террористов задержали. Погоди радоваться! — останавливаю я Габи. — И сейчас идёт следствие. Ваша штази начнёт допрашивать всех людей знающих хоть что-то о них и об их работе в госпитале. Почти наверняка будут разговаривать и с твоей мамой. Не только потому, что она их знала, но и потому, что Ахмед приходил к тебе и что именно фрау Марта позвонила в госпиталь и сказала... Вот тут очень важно, что она сказала? Ты знаешь?
— Нет, я не спрашивала... — растерянно ответила Габи. — Мне как-то было уже всё равно, главное, что по её звонку поехали врачи к пациентам. Хоть и не спасли никого. — добавила она тихо.
— Ты понимаешь, что очень важно что именно сказала твоя мама по телефону и потом в разговорах в госпитале? И что она говорила о твоём выздоровлении. Ох, там же был ещё этот врач! — я вспомнил мужика в белом халате с отвисшей челюстью при виде меня голого с Габи на руках.
— Мне кажется я понимаю. — медленно ответила она усиленно размышляя о чём-то.
— Если мама сказала, что тебя хотели убить, отравить и прочее, её обязательно спросят с чего она это решила?
— Нет, мне кажется по телефону она говорила только, что из-за неправильного диагноза у больных может быть более серьёзное состояние и их необходимо проверить, — стала вспоминать Габи.
— Господи, сделай так, чтобы это именно так и было! — взмолился я.
— Саша, ты стал часто вспоминать бога. — несмотря на совсем не веселую ситуацию , пошутила Габи.
— А без его помощи нам будет трудновато выбраться из этой ситуации. — без улыбки ответил я и Габи кивнула.
— Мы можем спросить у мамы. — подняла она на меня глаза. — Пойдём?
— Обязательно, солнце моё! Только ещё один вопрос: ты сегодня выходила из дома? Погулять или ещё куда-нибудь?
— Нет, что ты?! Я сначала долго спала, потом мы с папой завтракали, хотя это был уже почти обед, а потом пришла мама из госпиталя и рассказала нам эти страшные новости. И мы долго сидели вместе и даже плакали... — закончила Габи и шмыгнула носом.
Я снова обнял её успокаивая и глядя поверх её головы на тёмное сейчас окно её комнаты, уточнил:
— Так вы с папой всё время были дома?
— Да, а почему ты об этом спрашиваешь?
Вот опять то же самое — говорить или нет?
— Ты обещал! — почувствовав мою заминку и правильно её истолковав, напомнила Габи.
Я вздохнул : теперь придется с этим жить. Даже если захочу — вряд ли удастся от неё что-то скрыть. Женщина-рентген — мечта любого мужчины!
— Почему ты смеёшься? — она подняла на меня глаза.
— А я разве смеюсь? — удивился я. — Я же молчу!
— А я чувствую, что смеёшься! Там, внутри...
— Габи, я начинаю тебя боятся! — почти серьёзно ответил я. — Я чувствую себя как та лягушка под микроскопом!
— Лягушку целиком под микроскоп не засовывают! — улыбнулась Габи. — Её сначала препарируют — режут на кусочки. Мы в школе это проходили.
— Какой ужас! — я отстранился от неё выпучив глаза. — Ты меня ещё и препарировать будешь!? Я уж согласился под микроскоп целиком, а тут такое!
— Вот не заставляй меня препарировать тебя, рассказывай всё сам!
Да уж, что-то у нас этот процесс слишком быстро продвигается. От "да, милый, хорошо дорогой," до "а чего ты там себе думаешь, ну-ка колись!"
Теперь я тихонько засмеялась уже вслух.
— Ну! — потеребила меня Габи.
— Слушай, даже подопытной собачке и то дают кусочек сахара в утешение, а ты только разрезать на кусочки грозишь и треплешь как Тузик грелку!
— Какой ещё Тузик? — с подозрением уставилась на меня Габи, — И кто такая Грелка?
Вот так и знал, чувствовал, что нельзя хохмить — придётся объяснять каждое слово.
— Я тебя потом с ними познакомлю: и с Тузиком и с Грелкой — согласился я. — А сейчас нам нужно до конца выяснить кто, что и где говорил. Раз вы были всё время дома и никуда не выходили, значит мы можем спокойно подняться и поговорить с твоей мамой.
Габи задумалась.
— Аналитик ты мой! — чмокнул я её прямо в нос, пользуясь тем, что она потеряла бдительность.
— У, мокро! — сморщила она носик, вытираясь.
— Терпи, имею право! — разворачивая её лицом к подъезду сказал я. — Ты вон вообще потрошить меня собралась, я и то молчу.
— На наше счастье профессиональная этика не позволила фрау Марте обвинять своих коллег, как она считала, в чём -либо без неопровержимых улик. — подводил я итог своего "похода" в семью Хеттвер. — Поэтому она просто сообщила по телефону, что из-за недостаточной квалификации врачей-стажеров ими возможно были поставлены неправильные диагнозы. А поэтому необходимо немедленно проверить состояние всех больных, которых они посещали. Срочность была обусловлена быстрым протеканием процесса, который она наблюдала у собственной дочери. Больше никаких разговоров по телефону она не вела. Утром, несмотря на то, что она имела выходной после дежурства, она отправилась в госпиталь узнать что там и как. Могла бы позвонить, но предпочла лично проверить состояние больных, так как имела перед собой пример дочери. В госпитале она нашла своих коллег почти в шоковом состоянии от количества летальных исходов, поэтому никакого вразумительного обсуждения не получилось.
— Степан Афанасьевич, извините, не могу ничего придумать! — откровенно сказал я. — Голова после этой ночи не работает. Завтра бы что-нибудь придумал, а сегодня — не получается!
— А если сказать правду?
Как это удаётся Громову сдерживаться перед лицом такой наглости от пацана?
— Могу! Только вы не поверите, — пожал я плечами.
— А ты попробуй...
— Хорошо, — я немного подумал.
А как будет восприниматься правда без подробностей? Проверим?
— Ахмед был у Габриэль по вызову, сделал ей укол. Когда я пришёл, ей было уже совсем плохо. Мне удалось остановить развитие процесса, хотя я и не понимал, в чём причина такого стремительного его развития. В процессе лечения я установил причину — инъекция чего-то инфекционного или отравляющего. От матери Габриэль узнал, что на вызов приходил Ахмед и что двое его подельников весь день были на вызовах к другим больным. Я заставил её позвонить в госпиталь и отправить медиков по всем пациентам, к которым приходили арабы. Надеялся, что их удастся спасти. И сразу же позвонил вам.
— Что говорила мать Габриэль по телефону? — быстро спросил Громов.
— Я не знаю. Не спросил.
Громов скривился.
— Нужно как можно быстрее это узнать!
— Можно позвонить, — начал было я, но полковник покачал головой.
— Лучше этого не делать, — секунду поразмышляв и решив для себя что-то, он решительно заговорил. — Я сейчас не буду разбирать, что ты тут мне наговорил, мы к этому вернёмся позже. Сейчас просто нет для этого времени! Первым делом нужно узнать точно, желательно до единого слова, что именно говорила мать Габриэль по телефону. И вообще, что говорят сейчас в госпитале. И исходя из результатов будем решать, что делать.
— Всё так серьёзно, Степан Афанасьевич? — спросил я. До меня начинало доходить, что опасность ещё не миновала.
— Более чем! — ответил Громов, о чём-то усиленно размышляя. — Если бы знать точно, что квартира семьи Хеттвер ни на минуту не оставалась пустой, то можно было бы и позвонить, — стал он рассуждать вслух. — Но мы с тобой этого не знаем, а позвонить и спросить — значит...
— Спалиться! — закончил я за него. Громов просто кивнул. Мне стало понятно, о чём он ломает голову. Его телефон явно защищён от прослушки. Телефон Хеттвер, почти наверняка, не слушают. С чего бы это делать "компетентным органам"? А вот телефон госпиталя, напротив, почти наверняка слушается! Мало ли какой псих позвонит! И если мама Габи наговорила лишнего, штази сразу же заинтересуются ею. Они, конечно, могут просто вызвать её на допрос — и, думаю, обязательно вызовут, — но могут и поставить прослушку, интересно ведь, чего там врач, предупредившая о террористах, говорит в кругу семьи! Но сейчас, к счастью, нет мобильных телефонов, которые прослушиваются по щелчку пальцев! Ещё и живую картинку дадут. Сейчас спецам штази нужно проникнуть в квартиру, чтобы прилепить "жучок".
— Но сам телефон можно ведь подключить для прослушки прямо на АТС? — решил уточнить я.
— Конечно, — кивнул Громов. — Именно поэтому нужно как можно быстрее предупредить их от лишних разговоров.
— Я пошёл? — поднялся я.
— Да! И как можно быстрее! — Громов поднялся тоже. — Первым делом узнай, что именно говорила по телефону мама Габи. Если она ничего не говорила о возможном теракте — это большая удача! Мать — врач, найдя дочь в тяжёлом состоянии и зная, что к ней приходил неопытный стажёр, беспокоится о других больных. Это вполне естественно. Следующий момент: узнай, о чём говорят врачи в госпитале и что говорила им мать Габриэль о выздоровлении дочери. Если и здесь она не сказала ничего лишнего, значит будем считать, что нам очень и очень повезло. Если же не всё так, как хотелось бы нам — сразу звони сюда, я буду ждать. Естественно не с телефона Хеттвер, только из автомата. Всё ясно?
— Говорить можно открыто в квартире? — задал я пришедший вдруг в голову вопрос.
— Правильно мыслишь! — похвалил Громов. — Если в квартире всегда кто-то находился, то прослушки нет. Но ты же не можешь с порога об этом спросить? Поэтому напиши прямо здесь записку, и когда тебе откроют дверь — покажешь её. И уже по ответу будешь действовать. Если квартира хоть на пять минут оставалась без присмотра — лучше перестраховаться. Пригласи Габриэль подышать свежим воздухом, это полезно после болезни. Кстати, она как? Сможет прогуляться?
— Я её не видел весь день из-за идиотской генеральной уборки! — чуть не выматерился я. — Но, думаю, сможет. В крайнем случае далеко не пойдём, у них есть внутренний дворик.
— Да, так даже лучше, — согласился полковник. — Может, придётся что-то уточнить у матери. А ещё лучше — забирайте с собой и её! Всё сразу и выяснишь!
— Ясно! — я быстро настрочил записку. — А что сказать парням? Я же за шинелью через зал пойду, спросят?
Громов махнул рукой:
— Скажи, что я тебя везу куда-нибудь к немцам смотреть инструмент какой-нибудь. Сам придумай! Не до этого сейчас!
Тут он прав. Я почти бегом одолел коридор и вошёл в зал ресторана. Парни как раз играли "Крутой поворот" и всё свободное место перед сценой было занято прыгающей и притопывающей толпой. Виталий, увидев меня глазами спросил : "Ну что там?" Я только махнул рукой и провёл ребром ладони по шее — " Тороплюсь!". Схватив шинель из подсобки, протолкался сквозь толпу источающую запах алкоголя и табака к выходу. Когда они успели так "заправиться?"
Завершив рекордный забег к дому Хеттвер, я слегка отдышался и коротко, как обычно позвонил в домофон.
— Сашик? — с надеждой спросил домофон голосом Габриэль.
— Я, солнышко!
— Иии! — услышал я радостный писк Габи и нажал на дверь ожидая жужжание открываемого замка. Но вместо этого наверху хлопнула дверь и я услышал не такие стремительные как обычно, но достаточно уверенные шаги Габи. Она довольно быстро подошла к застеклённой входной двери и смущённо улыбаясь открыла её.
— Ой, прости, я так торопилась, что забыла открыть тебе дверь! — и нырнула в распахнутую ей навстречу шинель.
Ну вот, а мы с Громовым целую операцию разработали по вызволению Габи и её матери из квартиры без привлечения внимания злобной штази!
— Габи, душа моя, ты что ли совсем поправилась? — отстранив её немного от себя заглянул я в её глаза. В них не осталось и следа слабости или болезни и только лёгкая бледность и чуть заметные круги под глазами выдавали перенесенное ею в течение последних суток .
— Да, Сашульчик! — улыбаясь ответила она, демонстрируя новые варианты моего имени.
— Ох, как же ты меня напугала, солнце моё! — прижал я ее снова и тут же отстранив с наслаждением поцеловал.
Габи обмякла в моих руках и её жаркое дыхание обожгло мне лицо.
— Ну, пойдём скорее наверх! — потянула она меня за руку. — Мы теперь можем целоваться дома и нам никто ничего не скажет! — она счастливо засмеялась.
— Подожди, солнышко! — удержал я её. — Нам нужно поговорить с тобой здесь.
— Почему? — удивилась Габи и сразу стала серьезной.
Чувствует моё состояние?
— Это из-за того, что случилось ночью?
Хорошо, что она так быстро всё понимает, даже раньше, чем я спрашиваю. Не придется терять время на пустые ахи и охи.
— Да, Габи! — я киваю. И решаю сначала поговорит с ней, раз уж она здесь, а потом, если понадобится, то позовём и Марту. — Давай я тебя хорошенько застегну и пойдём в наш садик.
Мы выходим через заднюю дверь и садимся под пальмой в кадке. Габи серьёзно и с тревогой смотрит не отрываясь на меня.
— Габи, ты знаешь, что случилось прошлой ночью в городе? — начинаю я. — Расскажи мне всё, что тебе известно, что рассказала тебе мама.
Габи кивает и неглубокая складочка появляется у неё на лбу.
— Мама сказала, что вчера в Ризе умерло четырнадцать человек. У них у всех были одинаковые симптомы и умерли они от отёка лёгких. Это бывает при тяжёлой инфекционной пневмонии, но такое количество за одни сутки — впервые за всю историю госпиталя.
Габи останавливается и вопросительно смотрит на меня.
— А что говорят врачи? В чём может быть причина?
— Как я уже говорила, они понимают причину смерти, но не понимают, как такое могло произойти сразу у такого количества больных. И самое странное, что ко всем умершим пациентам приходили трое врачей-стажеров из Сирии.
— И как они это себе объясняют?
— Ну, кто-то, как моя мама считает, что у сирийцев слабая квалификация и они не смогли правильно поставить диагноз. Но не понятно, почему так получилось, что только у этих больных произошел отек лёгких, а больше — ни у кого. Почему нашим врачам не попался ни один больной, которого пришлось бы спасать в реанимации?
— А ты как думаешь, Габи?
— Я думаю, как и ты! — сразу же ответила она. — Это стажёры ввели какую-то инфекцию всем, к кому они пришли по вызову. Только я не понимаю зачем? Что эти люди сделали им плохого? Что могла сделать четырех летняя девочка?
У Габи на глазах появились слёзы и задержавшись чуть-чуть на ресницах, покатились по щеке. Я прижался к её щеке губами и ощутил на них соль.
— Это террористы, Габи, им всё равно кого убивать, ради своих бредовых идей.
— А их поймают ? — Габи заплаканными глазами смотрела на меня.
— Надеюсь, родная! — ответил я, совсем не надеясь на правосудие.
— А почему мы говорим с тобой здесь, а не дома?
Как объяснить и не напугать? Какой станет их жизнь, если они будут бояться, что их подслушивают и за ними следят!
— Габи, я не хочу тебя обманывать, но и боюсь говорить тебе правду.
— Мы же договорились всегда говорить только правду!
Габи вопросительно смотрит на меня и в её глазах я вижу недоумение.
— Почему ты не хочешь говорить мне правду?
— Я хочу, но боюсь тебя напугать! — тороплюсь объяснить. Только обиды нам сейчас не хватало!
— С тобой мне ничего не страшно! — уверенно говорит Габриэль. — Особенно теперь.
— Хорошо, солнышко! — соглашаюсь я. — Тебе я скажу всё, что знаю я сам и что думаю, но твоим родителям и особенно брату мы сообщим только самое необходимое, хорошо? Это нужно для их же безопасности! Ты меня понимаешь?
— Да! — кивает Габи и на лбу появляется знакомая складочка. Она сосредоточена.
— Этих террористов задержали. Погоди радоваться! — останавливаю я Габи. — И сейчас идёт следствие. Ваша штази начнёт допрашивать всех людей знающих хоть что-то о них и об их работе в госпитале. Почти наверняка будут разговаривать и с твоей мамой. Не только потому, что она их знала, но и потому, что Ахмед приходил к тебе и что именно фрау Марта позвонила в госпиталь и сказала... Вот тут очень важно, что она сказала? Ты знаешь?
— Нет, я не спрашивала... — растерянно ответила Габи. — Мне как-то было уже всё равно, главное, что по её звонку поехали врачи к пациентам. Хоть и не спасли никого. — добавила она тихо.
— Ты понимаешь, что очень важно что именно сказала твоя мама по телефону и потом в разговорах в госпитале? И что она говорила о твоём выздоровлении. Ох, там же был ещё этот врач! — я вспомнил мужика в белом халате с отвисшей челюстью при виде меня голого с Габи на руках.
— Мне кажется я понимаю. — медленно ответила она усиленно размышляя о чём-то.
— Если мама сказала, что тебя хотели убить, отравить и прочее, её обязательно спросят с чего она это решила?
— Нет, мне кажется по телефону она говорила только, что из-за неправильного диагноза у больных может быть более серьёзное состояние и их необходимо проверить, — стала вспоминать Габи.
— Господи, сделай так, чтобы это именно так и было! — взмолился я.
— Саша, ты стал часто вспоминать бога. — несмотря на совсем не веселую ситуацию , пошутила Габи.
— А без его помощи нам будет трудновато выбраться из этой ситуации. — без улыбки ответил я и Габи кивнула.
— Мы можем спросить у мамы. — подняла она на меня глаза. — Пойдём?
— Обязательно, солнце моё! Только ещё один вопрос: ты сегодня выходила из дома? Погулять или ещё куда-нибудь?
— Нет, что ты?! Я сначала долго спала, потом мы с папой завтракали, хотя это был уже почти обед, а потом пришла мама из госпиталя и рассказала нам эти страшные новости. И мы долго сидели вместе и даже плакали... — закончила Габи и шмыгнула носом.
Я снова обнял её успокаивая и глядя поверх её головы на тёмное сейчас окно её комнаты, уточнил:
— Так вы с папой всё время были дома?
— Да, а почему ты об этом спрашиваешь?
Вот опять то же самое — говорить или нет?
— Ты обещал! — почувствовав мою заминку и правильно её истолковав, напомнила Габи.
Я вздохнул : теперь придется с этим жить. Даже если захочу — вряд ли удастся от неё что-то скрыть. Женщина-рентген — мечта любого мужчины!
— Почему ты смеёшься? — она подняла на меня глаза.
— А я разве смеюсь? — удивился я. — Я же молчу!
— А я чувствую, что смеёшься! Там, внутри...
— Габи, я начинаю тебя боятся! — почти серьёзно ответил я. — Я чувствую себя как та лягушка под микроскопом!
— Лягушку целиком под микроскоп не засовывают! — улыбнулась Габи. — Её сначала препарируют — режут на кусочки. Мы в школе это проходили.
— Какой ужас! — я отстранился от неё выпучив глаза. — Ты меня ещё и препарировать будешь!? Я уж согласился под микроскоп целиком, а тут такое!
— Вот не заставляй меня препарировать тебя, рассказывай всё сам!
Да уж, что-то у нас этот процесс слишком быстро продвигается. От "да, милый, хорошо дорогой," до "а чего ты там себе думаешь, ну-ка колись!"
Теперь я тихонько засмеялась уже вслух.
— Ну! — потеребила меня Габи.
— Слушай, даже подопытной собачке и то дают кусочек сахара в утешение, а ты только разрезать на кусочки грозишь и треплешь как Тузик грелку!
— Какой ещё Тузик? — с подозрением уставилась на меня Габи, — И кто такая Грелка?
Вот так и знал, чувствовал, что нельзя хохмить — придётся объяснять каждое слово.
— Я тебя потом с ними познакомлю: и с Тузиком и с Грелкой — согласился я. — А сейчас нам нужно до конца выяснить кто, что и где говорил. Раз вы были всё время дома и никуда не выходили, значит мы можем спокойно подняться и поговорить с твоей мамой.
Габи задумалась.
— Аналитик ты мой! — чмокнул я её прямо в нос, пользуясь тем, что она потеряла бдительность.
— У, мокро! — сморщила она носик, вытираясь.
— Терпи, имею право! — разворачивая её лицом к подъезду сказал я. — Ты вон вообще потрошить меня собралась, я и то молчу.
Прода от 27.05.2026, 19:02
Глава 16
— На наше счастье профессиональная этика не позволила фрау Марте обвинять своих коллег, как она считала, в чём -либо без неопровержимых улик. — подводил я итог своего "похода" в семью Хеттвер. — Поэтому она просто сообщила по телефону, что из-за недостаточной квалификации врачей-стажеров ими возможно были поставлены неправильные диагнозы. А поэтому необходимо немедленно проверить состояние всех больных, которых они посещали. Срочность была обусловлена быстрым протеканием процесса, который она наблюдала у собственной дочери. Больше никаких разговоров по телефону она не вела. Утром, несмотря на то, что она имела выходной после дежурства, она отправилась в госпиталь узнать что там и как. Могла бы позвонить, но предпочла лично проверить состояние больных, так как имела перед собой пример дочери. В госпитале она нашла своих коллег почти в шоковом состоянии от количества летальных исходов, поэтому никакого вразумительного обсуждения не получилось.
