Удивительно, но никакого страха я почему-то не испытывал, наоборот, даже слегка потешался над следователем, поражаясь его дремучести.
Заполняя бланк протокола, он спросил:
— Какое имя было у твоего радио?
— В смысле, позывной?
— Позывной, кличка, какая разница? Как назывался в эфире?
— Радио "Хиппи", — сказал я, следя за реакцией следователя.
— Хыппа? — не понял следак. — Это что ещё такое?
— Хиппи! — не удержавшись, прыснул я. — Это молодёжное движение такое. На Западе.
— На Западе… — недовольно пробурчал мент, старательно выводя неизвестное ему слово в протоколе. — Вся муть идёт с Запада! Все эти диссиденты — враги народа, понаслушаются пропаганды...
Ага, значит, кто я на самом деле, он не знает! Ну да, тот сержант с "Лисоловом" просто сгребли всю мою аппаратуру, ни допроса, ни опроса, даже протокол дерьмовый не составили. Ну и ладушки. А вот интересно, кто-нибудь из них мои "просветительские" передачи слышал? Вряд ли... Точно нет! Иначе к поимке "вражеских голосов", работающих у них под носом, отнеслись бы серьёзнее. Да и занимались бы этим совсем другие "компетентные органы". Стоп! А кто сказал, что не занимаются? Мне слегка поплохело. Какой же я дурак, что так легкомысленно относился к конспирации! Хорошо, что передачи новостей были короткими — не более 15 минут, и я сразу же уходил с частоты. В будущем нужно работать по?серьёзному, тем более что это совсем не трудно.
Отделавшись штрафом, я уже через неделю снова был в эфире. Слухи о моей поимке распространились среди слушателей и в пиратском сообществе, что значительно повысило мою популярность и увеличило аудиторию. Всё-таки подобные происшествия были нечастым явлением.
А я стал работать гораздо осторожнее. Включив передатчик и магнитофон, я садился в палисаднике возле дома, откуда наша улица просматривалась чуть ли не на километр, и занимался своими делами. Со своего поста наблюдения я видел все автомобили, въезжающие в станицу, и при малейшем сомнении спокойно шёл в дом и выключал передатчик. Запеленговать меня милиция больше не смогла ни разу.
И вот при «покупке» новобранцев в бывшем концлагере Равенсбрюк полковник вызывает желающих стать радистами. Помню, в прошлый раз я не удержался и решил плюнуть на музыку и возможность служить в военном оркестре. В станице у меня не было никакой возможности заняться радио серьёзно, а в армии я мог бы стать профессионалом. Я даже сделал шаг вперёд, но дирижёр Чихрадзе, стоявший на трибуне, что-то сказал полковнику, и тот не обратил на меня внимания. Чихрадзе же сделал зверское лицо и приподнял кулак.
Да, не суждено мне было стать радистом ни тогда, ни тем более сейчас. Но в нынешней действительности я и сам этого не хотел. У меня теперь были другие планы.
— Желающие учиться на санинструктора, шаг вперёд! — последовала следующая команда.
Человек пять нашлось жаждущих прилепиться к медицине, а заодно и к спокойной службе при госпиталях и полковых медицинских пунктах.
— Повара — шаг вперёд!
Дружно рванули все оставшиеся в строю. Эти ребята были самыми мудрыми. Они уже сейчас знали, где самое лучшее место в армии для ожидания дембеля.
На плацу остались мы трое. Кое-кто из новобранцев удивлённо посмотрел на нас: «А вы что ли никуда не хотите? А так можно было?»
Капитан Чихрадзе с трибуны резко махнул рукой, сметая нас с плаца.
И вот мы уже трясёмся в «66-м газоне» в компании офицеров и новобранцев к месту службы. Было довольно прохладно — всё-таки ноябрь месяц, и Германия не Италия, — поэтому тент на машине опустили, и путешествие наше проходило почти в полной темноте. Незаметно для себя я задремал.
Неожиданные крики снаружи разбудили меня.
«Фу ты, черти!» — мысленно выругался я, но тут же улыбнулся, вспомнив, что в прошлый раз, услышав эти крики пацанов, я подумал, что они кричат что-то типа: «Смерть советским оккупантам!» Ну а что ещё могли кричать немецкие мальчишки вслед машине с чужими солдатами? По сути, мы оккупанты и есть! Да и сама Группа войск совсем недавно носила официальное название — Группа оккупационных советских войск в Германии. Но очень скоро я убедился, что был не прав по отношению к немецким пацанам, да и ко всем немцам, в принципе, тоже. Как оказалось, все они с большой симпатией относились к нашим военным и с удовольствием шли на контакт. Даже встречались ветераны, отсидевшие в советских лагерях и не затаившие обиду, а тем более ненависть. Во время службы мне приходилось встречаться с такими, и каждый раз я удивлялся этому факту.
— Повезло вам, салаги! — сказал какой-то молодой лейтенант-танкист, обращаясь к нам. До этого он разговаривал с нашим дирижёром. — Будете служить в городе, да ещё и в оркестре. Сачки! — засмеялся он. — А я вот своих везу в Цейтхайн, бывший концлагерь, он через речку Эльбу от вашей Ризы. Кстати, фильм «Жаворонок» видели? Там наши заключённые с немецкого полигона на танке сбежали. Так это как раз на полигоне в Цейтхайне было.
— О, в Ризе сифилис в воздухе летает, так что вы осторожнее там! — загоготал другой офицер. Как же, помню, в прошлый раз я поразился его идиотским словам, как говорится, ни к селу, ни к городу, и помню, как покоробили они капитана Чихрадзе. Сейчас никто не прореагировал на них, и все просто промолчали.
— У кого что болит, тот о том и говорит, да, товарищ майор? — разглядел я его погоны. В кузове воцарилась тишина.
— Чтооо?! — задохнулся от изумления майор. — Ты кому это говоришь?!
— Вам, — пожал я плечами. — Вы же о сифилисе беспокоились. Что, были основания? Так осторожнее нужно быть с такими вещами.
Первым не выдержал летёха-танкист. Он откинул голову назад и разразился таким хохотом, что никто не смог удержаться, и уже через секунду ржали все. Даже солдаты-новобранцы, отворачивая лица, улыбались, сдерживая смех.
— Да я тебя!.. — взбеленился майор, но хохот всего кузова перекрыл его слова, и я так и не узнал, какие кары он хотел обрушить на меня.
— Любимов, соблюдай субординацию! — вытирая слёзы, выдавил из себя дирижёр.
— Слушаюсь, товарищ капитан.
— Какая субординация? — не успокаивался майор. — Приедем в полк — я его на губу посажу!
— За что? — невинно поинтересовался я. — За мои медицинские рекомендации? Нет такого закона, — развёл я руками.
Лейтенант рядом бился в конвульсиях. Смешливый какой — как бы плохо не стало.
— А ведь верно, товарищ майор, — улыбнулся дирижёр, — до присяги на гауптвахту и за более серьёзные проступки не посадить, а тут — всего лишь рекомендации.
Майор проворчал что-то, но за шумом двигателя и затухающим смехом было не разобрать.
Я почувствовал на себе внимательный взгляд Чихрадзе. Ему явно понравилось моё выступление. В прошлой жизни я прослужил под его началом всего десять месяцев, а затем он уехал в Союз по ротации — куда-то в ЗАБВО, Забайкальский военный округ, или, как расшифровывали армейские остряки, — Забудь Вернуться Обратно. Но за эти десять месяцев я прошёл четырёхгодичный курс музыкального училища. Причём никто меня не обучал — другого флейтиста не было. Но Чихрадзе был настоящим военным дирижёром, требовавшим дисциплины и работоспособности. При нём оркестр был в числе лучших во всей Группе войск. Он сумел так поставить службу, что музыканты-сверхсрочники, у которых за плечами были музучилища, а у некоторых и консерватории, раскрывали все свои способности, а новички-срочники овладевали инструментами за считанные месяцы, а то и недели. А главный принцип капитан изложил нам в первый же день: «Вы должны заниматься так, чтобы кровь из носа шла!» Звучало страшновато, но только так можно было стать настоящим музыкантом. Талант без трудолюбия мало что значит.
«Кто не справится, отправится служить в роту — танкистом или мотострелком. Выбор за вами!»
И мы пахали...
В полку всех новоприбывших определили в карантин, или, как он назывался официально, — курс молодого бойца. Здесь из нас старательно выбивали всё гражданское.
— Вы у меня быстро перестанете мамиными пирожками в туалет ходить! — приговаривал сержант, гоняя нас по плацу.
В ноябре в Германии стоит не лучшая погода. Дни напролёт в воздухе висела водяная пыль, которая оседая на шинель, делала её тяжёлой и страшно неудобной для маршировки. А когда принимался моросить мелкий холодный дождь, становилось совсем неуютно. Но сержанту, стоявшему в центре плаца в дождевике, казалось, даже нравилось такое положение вещей, и он с энтузиазмом покрикивал:
— Ать-два, левой! Ать-два, левой! Правое плечо вперёд! Шире шаг!
Наш 23-й танковый, с кучей орденов, полк располагался на окраине города Риза, в бывших казармах немецкого полка, которым командовал сам «бог танковой войны» Гудериан. Расположение казарм и танковых боксов было продумано до мелочей. Особенно поражали подземные тоннели, которые шли от жилых казарм в парк боевых машин, прямо в танковые боксы. По тревоге танкистам не нужно было выбегать из казарм и под огнём противника бежать к танкам. Прямо в казармах они прыгали в тоннели и под землёй бежали к своим боевым машинам, в которые забирались через нижний люк. Танк просто вышибал ворота бокса корпусом и вступал в бой! И всё это было построено ещё до войны.
Но, как часто это бывает у нас, туннели забросили и пользоваться ими перестали.
Казармы отапливались голландскими печами, которым хватало буквально одного ведра брикетов бурого угля, чтобы нагреть помещение. Шлак от этих брикетов был чуть плотнее, чем сигаретный пепел, и его просто выбрасывали в окна, выходящие на задний двор. Потом его куда-то вывозили, но большие кучи всегда присутствовали. Они сыграли трагическую, а может, спасительную роль в одном происшествии уже в первую неделю нашего пребывания в карантине. Первые дни мы, вымотавшись до полного бесчувствия, едва добравшись до кровати, мгновенно проваливались в сон. Казалось, проходила всего одна минута, и тут же звучала команда: «Подъём!»
В то утро, привычно удивляясь, что ночь пролетает так стремительно, я свалился со второго яруса кровати, ещё не открыв глаза.
— Ты, салага! — послышался громкий голос сержанта из угла комнаты. — Ты что, скотина, обоссался?! Блять, вонища!
Весь карантин разом проснулся и уставился на худого, стриженного наголо паренька. Он стоял, опустив голову, на его кальсонах расплывалось жёлтое пятно. Ещё большее было и на простыне.
— Ты, сука, охерел совсем! — распаляясь всё больше, уже кричал сержант. — Туалет для этого есть! Ну, я тебе устрою «весёлую» жизнь! Ты, блять, не рад будешь, что на свет родился! Я тебя вые...
Закончить сержант не успел. Бедный парнишка в мокрых кальсонах сорвался с места, подбежал к окну и, распахнув его, выпрыгнул с третьего этажа. На мгновение все остолбенели. И тут снаружи раздался душераздирающий крик! Сразу несколько человек рванулось к окну. Подбежав следом, я выглянул вниз. Солдат лежал на куче угольного шлака, выгнувшись дугой. Правая нога была неестественно завернута назад, и из разорванной брючины торчала сломанная кость. Я оглянулся на пацанов. Десятки стриженных под «ноль» голов на тонких вытянувшихся шеях. И абсолютная тишина… Почему эта картина кажется мне такой знакомой? Нет, это не воспоминание из прошлой жизни, когда мы так же толпились у окна, глядя вниз на несчастного «защитника отечества», ещё ничего не успевшего сделать для нелаcковой родины, но уже с поломанной, навсегда, судьбой. Это мне напоминало что-то другое… «Как стадо кур», — вдруг сама собой появилась мысль. Точно! Вот так же у матери на птичнике стояла, наверное, тысячная толпа кур, молча наблюдавшая, как, буквально в шаге от них, коршун терзал одну из них. Курица барахталась, пытаясь вырваться из цепких когтей пернатого хищника, ещё чего-то кудахтала, а сотни и даже тысячи её подруг, застыв как статуи, безучастно наблюдали, как погибает их подруга…
У меня потемнело в глазах от ярости!
— Мудак, ты что сделал?! — я резко повернулся к сержанту. — Он же теперь инвалид на всю жизнь!
В памяти всплыло это происшествие в прошлой жизни. Бедняга сломал не только ногу, но и позвоночник. Похоже, что и в этот раз положение его не лучше.
Коротко, без замаха, я врезал снизу в челюсть сержанту. Громко клацнув зубами, он как подрубленный грохнул на пол.
Почему я не вспомнил об этом случае раньше? Ведь можно было бы как-то предотвратить этот кошмар для бедняги больным энурезом. Хотя как? Я не знал ни его имени, ни фамилии, да и лица его в тот раз я не запомнил, как и не видел самого прыжка. Событие повторилось, но несколько в другом варианте. С чем это связано? Пока что я всё делаю так же, как и тогда. Ну, может, совсем чуть-чуть не так. Поднял на смех майора — что ещё? Вроде и всё. Неужели даже такая малость влияет на весь ход событий? А каких событий? Только тех, что происходят со мной? Или цепляет и тех, кто рядом? А может влияние распространяется и дальше? Как круги на воде? Вот этого я не знаю… И что это значит? Нужно быть осторожным и стараться идти «след в след» по прошлым поступкам или — наоборот, как можно сильнее всё перебаламутить? Вопрос… Но полный хаос как-то не привлекает. Может, дальнейшие события подскажут лучший способ проживания этой действительности, а пока без особой надобности не буду совершать совсем уж иррациональные поступки.
В тот же день старшина оркестра, прапорщик Слатвинский, забрал нас троих сразу после завтрака и отвёл в небольшую комнату на этом же этаже.
— Будете жить теперь здесь, пока не закончите курс молодого бойца, — сказал он. — Сейчас мы займёмся наведением порядка.
«Интересно, это из-за утреннего происшествия?» — подумал я.
Комната была пустая, и можно было подумать, что протиранием окна и помывкой пола всё и ограничится, но старшина всё делал на совесть.
— Кто-нибудь из вас знаком с натиркой полов? — спросил прапорщик, доставая из сумки газетный свёрток.
Мы дружно замотали головами.
— Я и слова-то такого не слышал, — пожал плечами Жека Мордасов.
— Ну вот, сейчас и освоите профессию полотеров, — сказал прапорщик, разворачивая газету. — Какие вы музыканты — посмотрим позже, а пока — разбирайте!
В свёртке оказались куски обыкновенного оконного стекла.
— И что с ними делать? — Малов повертел в руках кусок.
— Берёте стекло и ребром сдираете всё, что имеется на досках: грязь, краску и даже верхний слой дерева, — объяснил старшина. — Ну-ка, Любимов, ты, я вижу, самый шустрый — пробуй!
Как же, помню эту процедуру. Я присел на корточки и спокойно стал скрести доску.
— Ну вот, ничего трудного! — довольно протянул прапорщик. — Присоединяйтесь! — кивнул он Мордасову и Малову. — А я пока пойду узнаю насчёт кроватей.
Он вышел, а мы принялись за работу. Время от времени приходилось менять стёкла, так как режущая кромка довольно быстро тупилась и переставала нормально скоблить. А вскоре пришлось разбивать куски стекла на более мелкие, чтобы получить новую режущую поверхность.
— Ой, бля! — зашипел вдруг Малов и замотал рукой. Несколько капель крови упало на пол.
— Малов, ну ты что ж так неосторожно? — оскабился Жека. — Нас же сегодня проверять дирижёр будет, а ты как играть-то раненый сможешь? Хотя о чём это я? — хлопнул он себя по лбу, как будто только что вспомнил. — Ты же не музыкант, ты — балерун!
Заполняя бланк протокола, он спросил:
— Какое имя было у твоего радио?
— В смысле, позывной?
— Позывной, кличка, какая разница? Как назывался в эфире?
— Радио "Хиппи", — сказал я, следя за реакцией следователя.
— Хыппа? — не понял следак. — Это что ещё такое?
— Хиппи! — не удержавшись, прыснул я. — Это молодёжное движение такое. На Западе.
— На Западе… — недовольно пробурчал мент, старательно выводя неизвестное ему слово в протоколе. — Вся муть идёт с Запада! Все эти диссиденты — враги народа, понаслушаются пропаганды...
Ага, значит, кто я на самом деле, он не знает! Ну да, тот сержант с "Лисоловом" просто сгребли всю мою аппаратуру, ни допроса, ни опроса, даже протокол дерьмовый не составили. Ну и ладушки. А вот интересно, кто-нибудь из них мои "просветительские" передачи слышал? Вряд ли... Точно нет! Иначе к поимке "вражеских голосов", работающих у них под носом, отнеслись бы серьёзнее. Да и занимались бы этим совсем другие "компетентные органы". Стоп! А кто сказал, что не занимаются? Мне слегка поплохело. Какой же я дурак, что так легкомысленно относился к конспирации! Хорошо, что передачи новостей были короткими — не более 15 минут, и я сразу же уходил с частоты. В будущем нужно работать по?серьёзному, тем более что это совсем не трудно.
Отделавшись штрафом, я уже через неделю снова был в эфире. Слухи о моей поимке распространились среди слушателей и в пиратском сообществе, что значительно повысило мою популярность и увеличило аудиторию. Всё-таки подобные происшествия были нечастым явлением.
А я стал работать гораздо осторожнее. Включив передатчик и магнитофон, я садился в палисаднике возле дома, откуда наша улица просматривалась чуть ли не на километр, и занимался своими делами. Со своего поста наблюдения я видел все автомобили, въезжающие в станицу, и при малейшем сомнении спокойно шёл в дом и выключал передатчик. Запеленговать меня милиция больше не смогла ни разу.
Прода от 26.04.2026, 22:30
Глава 4
И вот при «покупке» новобранцев в бывшем концлагере Равенсбрюк полковник вызывает желающих стать радистами. Помню, в прошлый раз я не удержался и решил плюнуть на музыку и возможность служить в военном оркестре. В станице у меня не было никакой возможности заняться радио серьёзно, а в армии я мог бы стать профессионалом. Я даже сделал шаг вперёд, но дирижёр Чихрадзе, стоявший на трибуне, что-то сказал полковнику, и тот не обратил на меня внимания. Чихрадзе же сделал зверское лицо и приподнял кулак.
Да, не суждено мне было стать радистом ни тогда, ни тем более сейчас. Но в нынешней действительности я и сам этого не хотел. У меня теперь были другие планы.
— Желающие учиться на санинструктора, шаг вперёд! — последовала следующая команда.
Человек пять нашлось жаждущих прилепиться к медицине, а заодно и к спокойной службе при госпиталях и полковых медицинских пунктах.
— Повара — шаг вперёд!
Дружно рванули все оставшиеся в строю. Эти ребята были самыми мудрыми. Они уже сейчас знали, где самое лучшее место в армии для ожидания дембеля.
На плацу остались мы трое. Кое-кто из новобранцев удивлённо посмотрел на нас: «А вы что ли никуда не хотите? А так можно было?»
Капитан Чихрадзе с трибуны резко махнул рукой, сметая нас с плаца.
И вот мы уже трясёмся в «66-м газоне» в компании офицеров и новобранцев к месту службы. Было довольно прохладно — всё-таки ноябрь месяц, и Германия не Италия, — поэтому тент на машине опустили, и путешествие наше проходило почти в полной темноте. Незаметно для себя я задремал.
Неожиданные крики снаружи разбудили меня.
«Фу ты, черти!» — мысленно выругался я, но тут же улыбнулся, вспомнив, что в прошлый раз, услышав эти крики пацанов, я подумал, что они кричат что-то типа: «Смерть советским оккупантам!» Ну а что ещё могли кричать немецкие мальчишки вслед машине с чужими солдатами? По сути, мы оккупанты и есть! Да и сама Группа войск совсем недавно носила официальное название — Группа оккупационных советских войск в Германии. Но очень скоро я убедился, что был не прав по отношению к немецким пацанам, да и ко всем немцам, в принципе, тоже. Как оказалось, все они с большой симпатией относились к нашим военным и с удовольствием шли на контакт. Даже встречались ветераны, отсидевшие в советских лагерях и не затаившие обиду, а тем более ненависть. Во время службы мне приходилось встречаться с такими, и каждый раз я удивлялся этому факту.
— Повезло вам, салаги! — сказал какой-то молодой лейтенант-танкист, обращаясь к нам. До этого он разговаривал с нашим дирижёром. — Будете служить в городе, да ещё и в оркестре. Сачки! — засмеялся он. — А я вот своих везу в Цейтхайн, бывший концлагерь, он через речку Эльбу от вашей Ризы. Кстати, фильм «Жаворонок» видели? Там наши заключённые с немецкого полигона на танке сбежали. Так это как раз на полигоне в Цейтхайне было.
— О, в Ризе сифилис в воздухе летает, так что вы осторожнее там! — загоготал другой офицер. Как же, помню, в прошлый раз я поразился его идиотским словам, как говорится, ни к селу, ни к городу, и помню, как покоробили они капитана Чихрадзе. Сейчас никто не прореагировал на них, и все просто промолчали.
— У кого что болит, тот о том и говорит, да, товарищ майор? — разглядел я его погоны. В кузове воцарилась тишина.
— Чтооо?! — задохнулся от изумления майор. — Ты кому это говоришь?!
— Вам, — пожал я плечами. — Вы же о сифилисе беспокоились. Что, были основания? Так осторожнее нужно быть с такими вещами.
Первым не выдержал летёха-танкист. Он откинул голову назад и разразился таким хохотом, что никто не смог удержаться, и уже через секунду ржали все. Даже солдаты-новобранцы, отворачивая лица, улыбались, сдерживая смех.
— Да я тебя!.. — взбеленился майор, но хохот всего кузова перекрыл его слова, и я так и не узнал, какие кары он хотел обрушить на меня.
— Любимов, соблюдай субординацию! — вытирая слёзы, выдавил из себя дирижёр.
— Слушаюсь, товарищ капитан.
— Какая субординация? — не успокаивался майор. — Приедем в полк — я его на губу посажу!
— За что? — невинно поинтересовался я. — За мои медицинские рекомендации? Нет такого закона, — развёл я руками.
Лейтенант рядом бился в конвульсиях. Смешливый какой — как бы плохо не стало.
— А ведь верно, товарищ майор, — улыбнулся дирижёр, — до присяги на гауптвахту и за более серьёзные проступки не посадить, а тут — всего лишь рекомендации.
Майор проворчал что-то, но за шумом двигателя и затухающим смехом было не разобрать.
Я почувствовал на себе внимательный взгляд Чихрадзе. Ему явно понравилось моё выступление. В прошлой жизни я прослужил под его началом всего десять месяцев, а затем он уехал в Союз по ротации — куда-то в ЗАБВО, Забайкальский военный округ, или, как расшифровывали армейские остряки, — Забудь Вернуться Обратно. Но за эти десять месяцев я прошёл четырёхгодичный курс музыкального училища. Причём никто меня не обучал — другого флейтиста не было. Но Чихрадзе был настоящим военным дирижёром, требовавшим дисциплины и работоспособности. При нём оркестр был в числе лучших во всей Группе войск. Он сумел так поставить службу, что музыканты-сверхсрочники, у которых за плечами были музучилища, а у некоторых и консерватории, раскрывали все свои способности, а новички-срочники овладевали инструментами за считанные месяцы, а то и недели. А главный принцип капитан изложил нам в первый же день: «Вы должны заниматься так, чтобы кровь из носа шла!» Звучало страшновато, но только так можно было стать настоящим музыкантом. Талант без трудолюбия мало что значит.
«Кто не справится, отправится служить в роту — танкистом или мотострелком. Выбор за вами!»
И мы пахали...
В полку всех новоприбывших определили в карантин, или, как он назывался официально, — курс молодого бойца. Здесь из нас старательно выбивали всё гражданское.
— Вы у меня быстро перестанете мамиными пирожками в туалет ходить! — приговаривал сержант, гоняя нас по плацу.
В ноябре в Германии стоит не лучшая погода. Дни напролёт в воздухе висела водяная пыль, которая оседая на шинель, делала её тяжёлой и страшно неудобной для маршировки. А когда принимался моросить мелкий холодный дождь, становилось совсем неуютно. Но сержанту, стоявшему в центре плаца в дождевике, казалось, даже нравилось такое положение вещей, и он с энтузиазмом покрикивал:
— Ать-два, левой! Ать-два, левой! Правое плечо вперёд! Шире шаг!
Наш 23-й танковый, с кучей орденов, полк располагался на окраине города Риза, в бывших казармах немецкого полка, которым командовал сам «бог танковой войны» Гудериан. Расположение казарм и танковых боксов было продумано до мелочей. Особенно поражали подземные тоннели, которые шли от жилых казарм в парк боевых машин, прямо в танковые боксы. По тревоге танкистам не нужно было выбегать из казарм и под огнём противника бежать к танкам. Прямо в казармах они прыгали в тоннели и под землёй бежали к своим боевым машинам, в которые забирались через нижний люк. Танк просто вышибал ворота бокса корпусом и вступал в бой! И всё это было построено ещё до войны.
Но, как часто это бывает у нас, туннели забросили и пользоваться ими перестали.
Казармы отапливались голландскими печами, которым хватало буквально одного ведра брикетов бурого угля, чтобы нагреть помещение. Шлак от этих брикетов был чуть плотнее, чем сигаретный пепел, и его просто выбрасывали в окна, выходящие на задний двор. Потом его куда-то вывозили, но большие кучи всегда присутствовали. Они сыграли трагическую, а может, спасительную роль в одном происшествии уже в первую неделю нашего пребывания в карантине. Первые дни мы, вымотавшись до полного бесчувствия, едва добравшись до кровати, мгновенно проваливались в сон. Казалось, проходила всего одна минута, и тут же звучала команда: «Подъём!»
В то утро, привычно удивляясь, что ночь пролетает так стремительно, я свалился со второго яруса кровати, ещё не открыв глаза.
— Ты, салага! — послышался громкий голос сержанта из угла комнаты. — Ты что, скотина, обоссался?! Блять, вонища!
Весь карантин разом проснулся и уставился на худого, стриженного наголо паренька. Он стоял, опустив голову, на его кальсонах расплывалось жёлтое пятно. Ещё большее было и на простыне.
— Ты, сука, охерел совсем! — распаляясь всё больше, уже кричал сержант. — Туалет для этого есть! Ну, я тебе устрою «весёлую» жизнь! Ты, блять, не рад будешь, что на свет родился! Я тебя вые...
Закончить сержант не успел. Бедный парнишка в мокрых кальсонах сорвался с места, подбежал к окну и, распахнув его, выпрыгнул с третьего этажа. На мгновение все остолбенели. И тут снаружи раздался душераздирающий крик! Сразу несколько человек рванулось к окну. Подбежав следом, я выглянул вниз. Солдат лежал на куче угольного шлака, выгнувшись дугой. Правая нога была неестественно завернута назад, и из разорванной брючины торчала сломанная кость. Я оглянулся на пацанов. Десятки стриженных под «ноль» голов на тонких вытянувшихся шеях. И абсолютная тишина… Почему эта картина кажется мне такой знакомой? Нет, это не воспоминание из прошлой жизни, когда мы так же толпились у окна, глядя вниз на несчастного «защитника отечества», ещё ничего не успевшего сделать для нелаcковой родины, но уже с поломанной, навсегда, судьбой. Это мне напоминало что-то другое… «Как стадо кур», — вдруг сама собой появилась мысль. Точно! Вот так же у матери на птичнике стояла, наверное, тысячная толпа кур, молча наблюдавшая, как, буквально в шаге от них, коршун терзал одну из них. Курица барахталась, пытаясь вырваться из цепких когтей пернатого хищника, ещё чего-то кудахтала, а сотни и даже тысячи её подруг, застыв как статуи, безучастно наблюдали, как погибает их подруга…
У меня потемнело в глазах от ярости!
— Мудак, ты что сделал?! — я резко повернулся к сержанту. — Он же теперь инвалид на всю жизнь!
В памяти всплыло это происшествие в прошлой жизни. Бедняга сломал не только ногу, но и позвоночник. Похоже, что и в этот раз положение его не лучше.
Коротко, без замаха, я врезал снизу в челюсть сержанту. Громко клацнув зубами, он как подрубленный грохнул на пол.
Почему я не вспомнил об этом случае раньше? Ведь можно было бы как-то предотвратить этот кошмар для бедняги больным энурезом. Хотя как? Я не знал ни его имени, ни фамилии, да и лица его в тот раз я не запомнил, как и не видел самого прыжка. Событие повторилось, но несколько в другом варианте. С чем это связано? Пока что я всё делаю так же, как и тогда. Ну, может, совсем чуть-чуть не так. Поднял на смех майора — что ещё? Вроде и всё. Неужели даже такая малость влияет на весь ход событий? А каких событий? Только тех, что происходят со мной? Или цепляет и тех, кто рядом? А может влияние распространяется и дальше? Как круги на воде? Вот этого я не знаю… И что это значит? Нужно быть осторожным и стараться идти «след в след» по прошлым поступкам или — наоборот, как можно сильнее всё перебаламутить? Вопрос… Но полный хаос как-то не привлекает. Может, дальнейшие события подскажут лучший способ проживания этой действительности, а пока без особой надобности не буду совершать совсем уж иррациональные поступки.
В тот же день старшина оркестра, прапорщик Слатвинский, забрал нас троих сразу после завтрака и отвёл в небольшую комнату на этом же этаже.
— Будете жить теперь здесь, пока не закончите курс молодого бойца, — сказал он. — Сейчас мы займёмся наведением порядка.
«Интересно, это из-за утреннего происшествия?» — подумал я.
Комната была пустая, и можно было подумать, что протиранием окна и помывкой пола всё и ограничится, но старшина всё делал на совесть.
— Кто-нибудь из вас знаком с натиркой полов? — спросил прапорщик, доставая из сумки газетный свёрток.
Мы дружно замотали головами.
— Я и слова-то такого не слышал, — пожал плечами Жека Мордасов.
— Ну вот, сейчас и освоите профессию полотеров, — сказал прапорщик, разворачивая газету. — Какие вы музыканты — посмотрим позже, а пока — разбирайте!
В свёртке оказались куски обыкновенного оконного стекла.
— И что с ними делать? — Малов повертел в руках кусок.
— Берёте стекло и ребром сдираете всё, что имеется на досках: грязь, краску и даже верхний слой дерева, — объяснил старшина. — Ну-ка, Любимов, ты, я вижу, самый шустрый — пробуй!
Как же, помню эту процедуру. Я присел на корточки и спокойно стал скрести доску.
— Ну вот, ничего трудного! — довольно протянул прапорщик. — Присоединяйтесь! — кивнул он Мордасову и Малову. — А я пока пойду узнаю насчёт кроватей.
Он вышел, а мы принялись за работу. Время от времени приходилось менять стёкла, так как режущая кромка довольно быстро тупилась и переставала нормально скоблить. А вскоре пришлось разбивать куски стекла на более мелкие, чтобы получить новую режущую поверхность.
— Ой, бля! — зашипел вдруг Малов и замотал рукой. Несколько капель крови упало на пол.
— Малов, ну ты что ж так неосторожно? — оскабился Жека. — Нас же сегодня проверять дирижёр будет, а ты как играть-то раненый сможешь? Хотя о чём это я? — хлопнул он себя по лбу, как будто только что вспомнил. — Ты же не музыкант, ты — балерун!
