Отец оказался буквально на улице с женой и тремя детьми. Я — самый младший. Повезло в том, что Гудермес — крупный железнодорожный узел, там сходятся три направления: на Москву, на Баку и на Астрахань, ну и дальше — в Среднюю Азию. Поэтому имелось очень крупное Депо по ремонту паровозов, тепловозов и вагонов. Вот отец туда и устроился слесарем.
— Да, судьба, — вздохнул полковник. — Родители и сейчас там живут?
— Нет, мы переехали в станицу Первомайскую, под Грозный. Очень уж голодно стало в городе жить. Помню как ночами стояли за хлебом. Меня, ещё дошкольника тоже таскали, чтобы получить лишнюю булку.
— Ты и это помнишь? — снова внимательный взгляд.
— Так разве такое забудешь? — невесело усмехнулся я. — Когда стоишь ночью в очереди и чтобы не упасть упираешься лбом во впереди стоящего.
Полковник только крякнул. Какое-то время шли молча.
— А в станице легче выжить было? — снова нарушил молчание полковник. — Сад-огород, наверняка свой, да?
— Ну, сад- огород у нас и в Гудермесе был, только всё равно трудно было. Помню в какой-то момент отец все фруктовые деревья перед домом вырубил. Я уж забыл подробности, но там что-то было насчёт налога на каждое дерево. Не выгодно стало оставлять деревья.
И снова полковник пробормотал что-то. Заметно было, что тема его эта волнует.
— Просто младший брат отца, тоже фронтовик, Берлин брал, после армии пошел в ВПШ — высшую партийную школу и его назначили парторгом в колхоз имени Первого мая в той самой станице Первомайской. Он и предложил отцу переехать. В колхозе хоть заработки были небольшие, но на трудодни давали разные сельхозпродукты. Голодная смерть не грозила. Вот мы и переехали...
— И что, действительно стало жить легче?
— Не знаю как работалось родителям, но мы, детвора почувствовали улучшение. Во-первых, как вы сказали имелся свой сад-огород, куры-утки, ну и из колхоза можно было нести продукты. — я посмотрел на полковника, — понимает?
— Нести? — переспросил он.
— Ну да, — кивнул я.— Знаете такую народную поговорку: «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё»?
Полковник невесело усмехнулся.
— Значит отец у тебя с Волги? А мама? — через несколько шагов спросил Сидоренко.
— Нет, его родители с Волги. Во время голода они перебрались на Северный Кавказ и отец родился уже в Грозном, а перед войной они опять вернулись в Куйбышев, там отец и стал работать кочегаром на пароходе. А мама вообще с Украины.
— С Украины? И как же они встретились?
— Да там история похожая с переездом отца. Во время Голодомора она, совсем девчонкой, вдвоём с подругой отправилась в Крым. Вернее это их отец мамы отправил, когда стало совсем плохо и поползли слухи, что в соседних сёлах уже едят людей.
Полковник быстро и внимательно глянул на меня:
— Это мама сама вам рассказывала?
— Да, я не раз этот рассказ слышал, хоть и маленький был. Потом она перестала вспоминать это.
— И как сложилось в Крыму?
— Выжили. Работали на уборке винограда, его же и ели. Там она последний раз видела своих старших братьев — Якова и Михаила. Оба были политруками и оба пропали без вести при обороне Севастополя. А мама пережила там оккупацию и после войны встретила моего отца, он тогда служил в морской авиации. В Крыму они поженились и когда началась демобилизация армии, отец уговорил её поехать к нему на родину — в Грозный. Его родители опять уехали с Волги по той же причине — послевоенный голод. Какое-то время работал на химическом заводе, но тяга к авиации пересилила и он снова пошел в армию — в полк ПВО в Гудермесе.
— Оба брата были политруками? А как фамилия твоей мамы?
— Фамилия у неё была не звучная — Рябуха, поэтому, говорит и согласилась выйти за отца, чтобы поменять на красивую. А так бы ни за что не пошла бы!
Полковник удивлённо посмотрел на меня.
— Это она так постоянно подтрунировала над ним! — объяснил я. — Шутки такие у них...
— Рябуха, Рябуха.... — повторил полковник, словно пробуя слово на вкус . — Где-то я её уже слышал.
— Очень может быть, товарищ полковник, — согласился я. — Мама рассказывала, что это была фамилия помещика, который ещё при царе владел ихней деревней, а сами сельчане вообще без фамилий были — только имена, да отчество — кто чей сын или дочь. А когда стали документы выдавать, то всех в Рябухи и записали.
— Интересная история! — усмехнулся полковник.
Помолчала ещё.
— Ладно, давай теперь о наших делах! — полковник перешёл к тому, ради чего мы пошли с ним пешком. — Я подумал насчёт твоей просьбы об аппаратуре. Пока суть да дело, все эти бюрократические проволочки, мы можем сделать так! — полковник снова посмотрел мне в глаза. Да слушаю я, слушаю, излагай! — Я выделю вам пару колонок и усилитель из того комплекта, который размещён в главном зале. Вам хватит этого для нашего ресторана?
— Вполне, товарищ полковник! — обрадовался я. — Там зал небольшой, даже нашей аппаратуры хватало, но с вашей фирмОй мы вообще звучать будем на сто баллов!
— С нашей чем? — не понял начальник ГДО.
Да что ты будешь делать! Чуть не выругался я. Ночь в кутузке, что ли, так повлияла, что я всё время попадаю впросак.
— Ну, с вашей аппаратурой будет очень здОрово! — и поспешил увлечь его подальше от размышлений над диковинными словами. — А можно будет их брать на выступления у немцев, например? А то, представьте, товарищ полковник, приезжаем мы на какой-нибудь завод или в школу и такой бедный звук! За державу обидно! — Фу, хоть с этим мемом не промахнулся, он уже известен.
— Насчёт выноса аппаратуры из ГДО, нужно подумать, — притормозил меня Павел Васильевич, — пока могу обещать, что на всех мероприятиях, которые будете обслуживать у меня, можете задействовать всю аппаратуру, какую вам надо. Я введу в курс Антона и он будет работать с вами. Почти уверен, что и на другие важные встречи или совместные вечера нашего командования и немецких товарищей, где бы они не проходили, вы сможете брать аппаратуру из ГДО. Но на это мне нужно получить добро у руководства. Хотя, не думаю, что будут какие-то проблемы.
—Вот за это спасибо вам огромное, Павел Васильевич! — я даже приложил руку к груди. И тут же у меня мелькнула мысль, от которой сердце даже сбилось с ритма. А, была-не была, куй железо, как говорится, не отходя от кассы!
— Павел Васильевич, я тут подумал, — начал я осторожно, но полковник перебил:
— И когда же ты успел? — глаза откровенно смеялись. Значит сразу не откажет!
— Нет, правда, мне мысль такая пришла сейчас! Если мы расставили вашу аппаратуру в ресторане, то после окончания вечера, мы же не повезём её к нам в полк?
— Нет, она останется в ресторане! — твердо сказал полковник. — Это имущество ГДО, там оно и должно быть. По-крайней мере, пока. А дальше видно будет.
— Вот и я об этом, — продолжил я излагать свою идею, осторожно подводя полковника к главному. Только бы не сорвалось! — Представьте, мы в субботу отыграли танцы, но у нас ещё игра и в воскресенье! Мы оставляем аппаратуру в ресторане и везём в полк на целом Урале только гитары и себя?
Надеюсь, он не заметит, что я «забыл» про ударную установку и орган.
— К чему ты клонишь? — поторопил полковник, — Давай уже свою идею!
— А почему бы нам не прогуляться с гитарами ножками до части? А на следующий день так же прийти в ГДО ?
— А твои ножки не устали стоять всю ночь в камере? — рассмеялся полковник. — Ох, хитёр, ты братец, не по годам!
— Не, ну правда, товарищ полковник! — поспешил я добавить аргументов, — Не надо ждать каждый вечер дежурную машину, тем более, вдруг она уедет куда-нибудь по срочным делам и нам сколько куковать? Я уж не говорю о том, сколько бензина сжигаем впустую!
— Ну, насчёт бензина не беспокойся — его прапорщик всё равно сольёт и немцу продаст! — показал вдруг осведомлённость в таких делах начальник Дома офицеров. — Но мысль дельная. Я так понимаю, ты просишь об увольнительных?
— Ну а почему бы нет, товарищ полковник? Не совсем понятно, почему вообще в гарнизоне не дают увольнительные, не в тюрьме же мы!
— Почему не дают? — удивил меня полковник, — Это в вашем танковом полку не дают, а срочникам при штабе дивизии дают. Да и комендатуре, тоже случается перепадает и зенитчикам.
— Так это одни мы такие проклятые, получается? — я состроил скорбную мину.
— Ладно, не переигрывай, — отмахнулся полковник, — думаю сумею пробить вам постоянные увольнительные. Вы парни культурные и воспитанные, постоянно к немцам на дружбу выезжаете, так что пройтись по городу сможете без происшествий.
Есть! Вот оно! Как вовремя мне эта мысль в голову пришла! Или подсказал кто-то?...
Когда мы с полковником дотопали до ГДО парни уже закончили подключение инструментов и микрофонов. Всё остальное так и стояло на сцене с ночи.
— Готово? — оглядел сцену начальник ГДО. — Отлично! Ещё раз сожалею за сегодняшнее ваше не очень приятное приключение и в качестве компенсации Юра проводит вас в зону отдыха. Там сможете смыть с себя арестантскую грязь и подзаправиться, пока вам постирают форму. А то амбрэ от вас ещё тот!
Полковник сморщил нос и подмигнул.
— Давайте, не теряйте время, может успеете ещё вздремнуть часик!
Мы не стали ждать повторного приглашения и скоренько проследовали за шофёром полковника, который, по всей видимости исполнял при нем роль порученца-организатора.
— А полковник-то, настоящий мужик! — ткнул меня в бок Жека.
— Наш человек! —согласился я.
С замиранием сердца давлю на кнопку напротив фамилии Хеттвер. Две, три, пять секунд ожидания. Господи, да скорее же!
— Ja? — этот волшебный голосок!
— Габи, это я, — тихо говорю в домофон и слышу вздох, почти всхлип.
И — тишина...
Тут же хлопает дверь наверху, и слышу стремительные шаги по лестнице. Ещё секунда — и сквозь стеклянные двери подъезда вижу летящую Габриэль! Дверь распахивается, и она замирает в полушаге от меня. Выбежала, не одевшись.
— Солнышко, ты что же в одной кофте выскочила?! — спохватываюсь я и быстро расстёгиваю шинель. — Или сюда, согрею!
Габи ныряет в распахнутую шинель и замирает, прижавшись всем телом.
Меня словно током бьёт! В глазах темнеет, её близкий запах дурманит мозг. Я, совершенно не отдавая себе отчёта, зарываюсь лицом в её волосы, осторожно целую в макушку. Она поднимает лицо мне навстречу, и мои поцелуи опускаются на лоб, глаза — и, наконец, достигают полураскрытых, ждущих губ... Мы начинаем целоваться, то замирая на мгновенье, то неистово терзая губы друг друга! Время остановилось...
— Габи, солнце моё, как же я скучал по тебе! — я боюсь задушить её в своих объятиях и не в силах их разжать. Никогда ничего подобного я не испытывал в жизни, а ведь мне казалось, что у меня была любовь. И не одна. Может, именно поэтому? Или это были «любови» какого-то мелкого калибра? А сейчас меня просто пришибло, раздавило что-то огромное, неведомое ранее.
— Саша, я тоже скучала и очень тебя ждала!
Этот милый голосок и едва уловимый, такой трогательный акцент... Да что же со мной творится, господи!?
— Габи, я так хотел тебя увидеть, так мечтал об этом...
Какая разница, что говорить? Сейчас слова не важны — сейчас происходит общение душ.
— А ты всё не приходил и не приходил...
Она всхлипнула? Или мне показалось? Бедная моя девочка...
— Ты знаешь, что я не мог, но теперь смогу приходить к тебе часто. Так часто, как ты захочешь.
— Я хочу каждый день! — быстро сказала Габи. — А ты?
— А я — нет! — сделал мгновенную паузу и увидел, как начинают расширяться глаза Габриэль. Тут же добавил: — Я хотел бы вообще от тебя не уходить! Жить вот здесь, в подъезде, и видеть тебя каждый раз, когда ты выходишь из дома и возвращаешься.
Габи судорожно вздохнула, как дети после выплаканной обиды, и счастливо улыбнулась:
— Зачем в подъезде? У меня есть комната.
— Хорошо, я согласен на комнату — на коврик возле твоей кровати.
— Ну что ты такое говоришь, Саша?! — глаза Габриэль просто лучились счастьем. — Зачем же тебе спать на коврике?
— А где? — спросил я и тут же испугался. Я совсем потерял голову и говорю такое, что может отпугнуть или обидеть Габи, ведь она совсем ещё девчонка. В отличие от меня...
— Я найду тебе место получше, — просто сказала Габи и посмотрела на меня ясными глазами. Ни кокетства, ни игры, ни ложной скромности...
Я осторожно поцеловал оба глаза по очереди.
— Я люблю тебя, Габи! — прошептал я ей на ушко, крепко прижав к себе. — Очень, очень.
И добавил:
— Ich liebe dich...
— Я тоже тебя люблю, — подняла на меня глаза Габриэль, — теперь я знаю, что это такое. И мне так хорошо, как не было никогда!
Я, со всей нежностью, на какую только был способен, поцеловал её в губы, потом глаза и стал осыпать поцелуями всё лицо. А Габи улыбалась, тихонько смеялась и пыталась поймать мои губы для ответного поцелуя.
Наверху хлопнула дверь и послышались медленные шаги по лестнице. Мы остановились и, как нашкодившие дети, уставились друг на друга.
— Бежим! — сделав страшные глаза, прошептал я.
Габи прыснула и замотала головой:
— Это просто фрау Зейфер вышла на прогулку! Она каждый вечер гуляет.
— Я понимаю, что не генеральный секретарь Хонеккер, но ничего, что эта фрау увидит нас?
Габи тихонько засмеялась:
— Хонеккер не генеральный секретарь, а только Первый. Но даже если бы это был он — почему мы должны бежать?
Эх, не пуганная юность! Ответить я ничего не успел — отворилась дверь, отделяющая подъезд от лестницы, и фрау Зейфер показалась собственной персоной. Это была совсем старая, сухонькая женщина со следами былой красоты, и по её виду можно было сделать вывод, что она прилагает определённые усилия, чтобы эти следы сохранить. Во всяком случае, одета она была элегантно, и на губах я заметил умело нанесённую губную помаду.
— Guten Abend, Frau Seifer! — чуть присев, сказала ей Габи.
— Guten Abend, — эхом повторил я. Надеюсь, прозвучало это без рязанского акцента.
— Guten Abend, schone Fraulein! Guten Abend, молодой человек! — как-то очень светло улыбнулась дама и добавила что-то ещё по-немецки. Но тут мои куцые знания немецкого закончились, и мне оставалось только вежливо улыбаться, делая вид, что я понимаю. Не думаю, что фрау Зейфер приняла меня за немецкого солдата, но афишировать свою принадлежность я не стал.
Габи быстро заговорила с ней, и фрау, явно довольная услышанным, попрощалась с нами и, не переставая улыбаться, вышла на улицу. Я с тоской вспомнил подобные встречи в наших подъездах, и это чуть не испортило мне настроение. Даже Габи заметила что-то на моём лице и, истолковав это по-своему, поспешила успокоить:
— Саша, всё хорошо? Почему ты хотел бежать?
— Эх, солнышко, трудное детство даёт знать! — притворно вздохнул я.
— Я не понимаю, — на лбу Габи обозначилась милая складка.
— Я пошутил, милая! — поспешил я её успокоить. — Забудь!
— Я не всегда понимаю твои шутки, — улыбнулась Габриэль, — но если ты шутишь, значит, всё хорошо.
— Ты не замёрзла? Иди, погрею! — сказал я и распахнул шинель. Мне сильно хотелось продолжить то, чем мы занимались до появления старушки.
Габи лукаво посмотрела на меня:
— А вдруг появится кто-то ещё? — сделала она круглые глаза. — Не такой добрый, как фрау Зейфер!
— Тогда точно придётся спасаться бегством! — принял я условия игры. — Ну а пока иди быстрее ко мне, смотри, сколько тепла пропадает!
— Да, судьба, — вздохнул полковник. — Родители и сейчас там живут?
— Нет, мы переехали в станицу Первомайскую, под Грозный. Очень уж голодно стало в городе жить. Помню как ночами стояли за хлебом. Меня, ещё дошкольника тоже таскали, чтобы получить лишнюю булку.
— Ты и это помнишь? — снова внимательный взгляд.
— Так разве такое забудешь? — невесело усмехнулся я. — Когда стоишь ночью в очереди и чтобы не упасть упираешься лбом во впереди стоящего.
Полковник только крякнул. Какое-то время шли молча.
— А в станице легче выжить было? — снова нарушил молчание полковник. — Сад-огород, наверняка свой, да?
— Ну, сад- огород у нас и в Гудермесе был, только всё равно трудно было. Помню в какой-то момент отец все фруктовые деревья перед домом вырубил. Я уж забыл подробности, но там что-то было насчёт налога на каждое дерево. Не выгодно стало оставлять деревья.
И снова полковник пробормотал что-то. Заметно было, что тема его эта волнует.
— Просто младший брат отца, тоже фронтовик, Берлин брал, после армии пошел в ВПШ — высшую партийную школу и его назначили парторгом в колхоз имени Первого мая в той самой станице Первомайской. Он и предложил отцу переехать. В колхозе хоть заработки были небольшие, но на трудодни давали разные сельхозпродукты. Голодная смерть не грозила. Вот мы и переехали...
— И что, действительно стало жить легче?
— Не знаю как работалось родителям, но мы, детвора почувствовали улучшение. Во-первых, как вы сказали имелся свой сад-огород, куры-утки, ну и из колхоза можно было нести продукты. — я посмотрел на полковника, — понимает?
— Нести? — переспросил он.
— Ну да, — кивнул я.— Знаете такую народную поговорку: «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё»?
Полковник невесело усмехнулся.
— Значит отец у тебя с Волги? А мама? — через несколько шагов спросил Сидоренко.
— Нет, его родители с Волги. Во время голода они перебрались на Северный Кавказ и отец родился уже в Грозном, а перед войной они опять вернулись в Куйбышев, там отец и стал работать кочегаром на пароходе. А мама вообще с Украины.
— С Украины? И как же они встретились?
— Да там история похожая с переездом отца. Во время Голодомора она, совсем девчонкой, вдвоём с подругой отправилась в Крым. Вернее это их отец мамы отправил, когда стало совсем плохо и поползли слухи, что в соседних сёлах уже едят людей.
Полковник быстро и внимательно глянул на меня:
— Это мама сама вам рассказывала?
— Да, я не раз этот рассказ слышал, хоть и маленький был. Потом она перестала вспоминать это.
— И как сложилось в Крыму?
— Выжили. Работали на уборке винограда, его же и ели. Там она последний раз видела своих старших братьев — Якова и Михаила. Оба были политруками и оба пропали без вести при обороне Севастополя. А мама пережила там оккупацию и после войны встретила моего отца, он тогда служил в морской авиации. В Крыму они поженились и когда началась демобилизация армии, отец уговорил её поехать к нему на родину — в Грозный. Его родители опять уехали с Волги по той же причине — послевоенный голод. Какое-то время работал на химическом заводе, но тяга к авиации пересилила и он снова пошел в армию — в полк ПВО в Гудермесе.
— Оба брата были политруками? А как фамилия твоей мамы?
— Фамилия у неё была не звучная — Рябуха, поэтому, говорит и согласилась выйти за отца, чтобы поменять на красивую. А так бы ни за что не пошла бы!
Полковник удивлённо посмотрел на меня.
— Это она так постоянно подтрунировала над ним! — объяснил я. — Шутки такие у них...
— Рябуха, Рябуха.... — повторил полковник, словно пробуя слово на вкус . — Где-то я её уже слышал.
— Очень может быть, товарищ полковник, — согласился я. — Мама рассказывала, что это была фамилия помещика, который ещё при царе владел ихней деревней, а сами сельчане вообще без фамилий были — только имена, да отчество — кто чей сын или дочь. А когда стали документы выдавать, то всех в Рябухи и записали.
— Интересная история! — усмехнулся полковник.
Помолчала ещё.
— Ладно, давай теперь о наших делах! — полковник перешёл к тому, ради чего мы пошли с ним пешком. — Я подумал насчёт твоей просьбы об аппаратуре. Пока суть да дело, все эти бюрократические проволочки, мы можем сделать так! — полковник снова посмотрел мне в глаза. Да слушаю я, слушаю, излагай! — Я выделю вам пару колонок и усилитель из того комплекта, который размещён в главном зале. Вам хватит этого для нашего ресторана?
— Вполне, товарищ полковник! — обрадовался я. — Там зал небольшой, даже нашей аппаратуры хватало, но с вашей фирмОй мы вообще звучать будем на сто баллов!
— С нашей чем? — не понял начальник ГДО.
Да что ты будешь делать! Чуть не выругался я. Ночь в кутузке, что ли, так повлияла, что я всё время попадаю впросак.
— Ну, с вашей аппаратурой будет очень здОрово! — и поспешил увлечь его подальше от размышлений над диковинными словами. — А можно будет их брать на выступления у немцев, например? А то, представьте, товарищ полковник, приезжаем мы на какой-нибудь завод или в школу и такой бедный звук! За державу обидно! — Фу, хоть с этим мемом не промахнулся, он уже известен.
— Насчёт выноса аппаратуры из ГДО, нужно подумать, — притормозил меня Павел Васильевич, — пока могу обещать, что на всех мероприятиях, которые будете обслуживать у меня, можете задействовать всю аппаратуру, какую вам надо. Я введу в курс Антона и он будет работать с вами. Почти уверен, что и на другие важные встречи или совместные вечера нашего командования и немецких товарищей, где бы они не проходили, вы сможете брать аппаратуру из ГДО. Но на это мне нужно получить добро у руководства. Хотя, не думаю, что будут какие-то проблемы.
—Вот за это спасибо вам огромное, Павел Васильевич! — я даже приложил руку к груди. И тут же у меня мелькнула мысль, от которой сердце даже сбилось с ритма. А, была-не была, куй железо, как говорится, не отходя от кассы!
— Павел Васильевич, я тут подумал, — начал я осторожно, но полковник перебил:
— И когда же ты успел? — глаза откровенно смеялись. Значит сразу не откажет!
— Нет, правда, мне мысль такая пришла сейчас! Если мы расставили вашу аппаратуру в ресторане, то после окончания вечера, мы же не повезём её к нам в полк?
— Нет, она останется в ресторане! — твердо сказал полковник. — Это имущество ГДО, там оно и должно быть. По-крайней мере, пока. А дальше видно будет.
— Вот и я об этом, — продолжил я излагать свою идею, осторожно подводя полковника к главному. Только бы не сорвалось! — Представьте, мы в субботу отыграли танцы, но у нас ещё игра и в воскресенье! Мы оставляем аппаратуру в ресторане и везём в полк на целом Урале только гитары и себя?
Надеюсь, он не заметит, что я «забыл» про ударную установку и орган.
— К чему ты клонишь? — поторопил полковник, — Давай уже свою идею!
— А почему бы нам не прогуляться с гитарами ножками до части? А на следующий день так же прийти в ГДО ?
— А твои ножки не устали стоять всю ночь в камере? — рассмеялся полковник. — Ох, хитёр, ты братец, не по годам!
— Не, ну правда, товарищ полковник! — поспешил я добавить аргументов, — Не надо ждать каждый вечер дежурную машину, тем более, вдруг она уедет куда-нибудь по срочным делам и нам сколько куковать? Я уж не говорю о том, сколько бензина сжигаем впустую!
— Ну, насчёт бензина не беспокойся — его прапорщик всё равно сольёт и немцу продаст! — показал вдруг осведомлённость в таких делах начальник Дома офицеров. — Но мысль дельная. Я так понимаю, ты просишь об увольнительных?
— Ну а почему бы нет, товарищ полковник? Не совсем понятно, почему вообще в гарнизоне не дают увольнительные, не в тюрьме же мы!
— Почему не дают? — удивил меня полковник, — Это в вашем танковом полку не дают, а срочникам при штабе дивизии дают. Да и комендатуре, тоже случается перепадает и зенитчикам.
— Так это одни мы такие проклятые, получается? — я состроил скорбную мину.
— Ладно, не переигрывай, — отмахнулся полковник, — думаю сумею пробить вам постоянные увольнительные. Вы парни культурные и воспитанные, постоянно к немцам на дружбу выезжаете, так что пройтись по городу сможете без происшествий.
Есть! Вот оно! Как вовремя мне эта мысль в голову пришла! Или подсказал кто-то?...
Когда мы с полковником дотопали до ГДО парни уже закончили подключение инструментов и микрофонов. Всё остальное так и стояло на сцене с ночи.
— Готово? — оглядел сцену начальник ГДО. — Отлично! Ещё раз сожалею за сегодняшнее ваше не очень приятное приключение и в качестве компенсации Юра проводит вас в зону отдыха. Там сможете смыть с себя арестантскую грязь и подзаправиться, пока вам постирают форму. А то амбрэ от вас ещё тот!
Полковник сморщил нос и подмигнул.
— Давайте, не теряйте время, может успеете ещё вздремнуть часик!
Мы не стали ждать повторного приглашения и скоренько проследовали за шофёром полковника, который, по всей видимости исполнял при нем роль порученца-организатора.
— А полковник-то, настоящий мужик! — ткнул меня в бок Жека.
— Наш человек! —согласился я.
Прода от 09.05.2026, 19:40
Глава 16
С замиранием сердца давлю на кнопку напротив фамилии Хеттвер. Две, три, пять секунд ожидания. Господи, да скорее же!
— Ja? — этот волшебный голосок!
— Габи, это я, — тихо говорю в домофон и слышу вздох, почти всхлип.
И — тишина...
Тут же хлопает дверь наверху, и слышу стремительные шаги по лестнице. Ещё секунда — и сквозь стеклянные двери подъезда вижу летящую Габриэль! Дверь распахивается, и она замирает в полушаге от меня. Выбежала, не одевшись.
— Солнышко, ты что же в одной кофте выскочила?! — спохватываюсь я и быстро расстёгиваю шинель. — Или сюда, согрею!
Габи ныряет в распахнутую шинель и замирает, прижавшись всем телом.
Меня словно током бьёт! В глазах темнеет, её близкий запах дурманит мозг. Я, совершенно не отдавая себе отчёта, зарываюсь лицом в её волосы, осторожно целую в макушку. Она поднимает лицо мне навстречу, и мои поцелуи опускаются на лоб, глаза — и, наконец, достигают полураскрытых, ждущих губ... Мы начинаем целоваться, то замирая на мгновенье, то неистово терзая губы друг друга! Время остановилось...
— Габи, солнце моё, как же я скучал по тебе! — я боюсь задушить её в своих объятиях и не в силах их разжать. Никогда ничего подобного я не испытывал в жизни, а ведь мне казалось, что у меня была любовь. И не одна. Может, именно поэтому? Или это были «любови» какого-то мелкого калибра? А сейчас меня просто пришибло, раздавило что-то огромное, неведомое ранее.
— Саша, я тоже скучала и очень тебя ждала!
Этот милый голосок и едва уловимый, такой трогательный акцент... Да что же со мной творится, господи!?
— Габи, я так хотел тебя увидеть, так мечтал об этом...
Какая разница, что говорить? Сейчас слова не важны — сейчас происходит общение душ.
— А ты всё не приходил и не приходил...
Она всхлипнула? Или мне показалось? Бедная моя девочка...
— Ты знаешь, что я не мог, но теперь смогу приходить к тебе часто. Так часто, как ты захочешь.
— Я хочу каждый день! — быстро сказала Габи. — А ты?
— А я — нет! — сделал мгновенную паузу и увидел, как начинают расширяться глаза Габриэль. Тут же добавил: — Я хотел бы вообще от тебя не уходить! Жить вот здесь, в подъезде, и видеть тебя каждый раз, когда ты выходишь из дома и возвращаешься.
Габи судорожно вздохнула, как дети после выплаканной обиды, и счастливо улыбнулась:
— Зачем в подъезде? У меня есть комната.
— Хорошо, я согласен на комнату — на коврик возле твоей кровати.
— Ну что ты такое говоришь, Саша?! — глаза Габриэль просто лучились счастьем. — Зачем же тебе спать на коврике?
— А где? — спросил я и тут же испугался. Я совсем потерял голову и говорю такое, что может отпугнуть или обидеть Габи, ведь она совсем ещё девчонка. В отличие от меня...
— Я найду тебе место получше, — просто сказала Габи и посмотрела на меня ясными глазами. Ни кокетства, ни игры, ни ложной скромности...
Я осторожно поцеловал оба глаза по очереди.
— Я люблю тебя, Габи! — прошептал я ей на ушко, крепко прижав к себе. — Очень, очень.
И добавил:
— Ich liebe dich...
— Я тоже тебя люблю, — подняла на меня глаза Габриэль, — теперь я знаю, что это такое. И мне так хорошо, как не было никогда!
Я, со всей нежностью, на какую только был способен, поцеловал её в губы, потом глаза и стал осыпать поцелуями всё лицо. А Габи улыбалась, тихонько смеялась и пыталась поймать мои губы для ответного поцелуя.
Наверху хлопнула дверь и послышались медленные шаги по лестнице. Мы остановились и, как нашкодившие дети, уставились друг на друга.
— Бежим! — сделав страшные глаза, прошептал я.
Габи прыснула и замотала головой:
— Это просто фрау Зейфер вышла на прогулку! Она каждый вечер гуляет.
— Я понимаю, что не генеральный секретарь Хонеккер, но ничего, что эта фрау увидит нас?
Габи тихонько засмеялась:
— Хонеккер не генеральный секретарь, а только Первый. Но даже если бы это был он — почему мы должны бежать?
Эх, не пуганная юность! Ответить я ничего не успел — отворилась дверь, отделяющая подъезд от лестницы, и фрау Зейфер показалась собственной персоной. Это была совсем старая, сухонькая женщина со следами былой красоты, и по её виду можно было сделать вывод, что она прилагает определённые усилия, чтобы эти следы сохранить. Во всяком случае, одета она была элегантно, и на губах я заметил умело нанесённую губную помаду.
— Guten Abend, Frau Seifer! — чуть присев, сказала ей Габи.
— Guten Abend, — эхом повторил я. Надеюсь, прозвучало это без рязанского акцента.
— Guten Abend, schone Fraulein! Guten Abend, молодой человек! — как-то очень светло улыбнулась дама и добавила что-то ещё по-немецки. Но тут мои куцые знания немецкого закончились, и мне оставалось только вежливо улыбаться, делая вид, что я понимаю. Не думаю, что фрау Зейфер приняла меня за немецкого солдата, но афишировать свою принадлежность я не стал.
Габи быстро заговорила с ней, и фрау, явно довольная услышанным, попрощалась с нами и, не переставая улыбаться, вышла на улицу. Я с тоской вспомнил подобные встречи в наших подъездах, и это чуть не испортило мне настроение. Даже Габи заметила что-то на моём лице и, истолковав это по-своему, поспешила успокоить:
— Саша, всё хорошо? Почему ты хотел бежать?
— Эх, солнышко, трудное детство даёт знать! — притворно вздохнул я.
— Я не понимаю, — на лбу Габи обозначилась милая складка.
— Я пошутил, милая! — поспешил я её успокоить. — Забудь!
— Я не всегда понимаю твои шутки, — улыбнулась Габриэль, — но если ты шутишь, значит, всё хорошо.
— Ты не замёрзла? Иди, погрею! — сказал я и распахнул шинель. Мне сильно хотелось продолжить то, чем мы занимались до появления старушки.
Габи лукаво посмотрела на меня:
— А вдруг появится кто-то ещё? — сделала она круглые глаза. — Не такой добрый, как фрау Зейфер!
— Тогда точно придётся спасаться бегством! — принял я условия игры. — Ну а пока иди быстрее ко мне, смотри, сколько тепла пропадает!
