— Да там, начальник патруля неадекватный попался! — зачем-то стал объяснять Малов.
— Ага, хорошие кончились, а вам злой попался! — веселье набирало обороты.
— Ну, вам тоже хороших не досталось! — Жека решил перевести внимание на весельчаков. — А вы за шнапсом, что ли ходили? Все четверо?
— За ним, родимым, — ласково проговорил здоровый парень из угла. — Праздник всё-таки, как-то западло одеколон хлебать, хотелось чего-нибудь цивильного.
— И как, добыли?
— А как же! — гордо ответил здоровяк. — Только не повезло. Патруль засаду сделал прямо у магазина. Внутрь пропустили, а на выходе взяли.
— Ну, патрульным тоже нужно Новый год отметить! — теперь пришла очередь нам посмеяться.
— Эт, да… — угрюмо пробасил здоровый. — Уже вылакали, наверное.
Я перестал прислушиваться к разговору и стал прикидывать варианты нашего ближайшего будущего. Когда и кто обнаружит наше отсутствие? Сидельцев среди музыкантов оркестра никогда не было, ни среди срочников, ни, тем более, среди старшего поколения. Всё-таки интеллектуальный уровень людей, занимающихся музыкой, заметно отличался от общевойскового. Это я заметил ещё в карантине. Во время коротких перекуров между занятиями, в разговорах на разные темы, я, к своему удивлению, обнаружил почти пещерный уровень развития «молодых строителей коммунизма»! И это были ещё «лучшие люди», как нам сообщили на последней комиссии в Союзе, перед отправкой в Германию. «Годен к службе в режимных частях!» — так сказал мне начальник комиссии и, на мой вопрос, что это означает, объяснил, что за границу отбирают лучших призывников, чтобы показать товар лицом Европе. А лицо оказалось, так себе, не очень симпатичным…
При изучении уставов я как-то пропустил условия пребывания на гауптвахте защитников Родины, и теперь мне представилась возможность изучить и ощутить их в реальности. Сейчас поздний вечер, вернее ночь, да ещё новогодняя. Отбой в полку уже прошёл. Старшина дожидаться нас в студии не будет, обычно мы сами приезжали, разгружались и шли в казарму. На КПП, если бы мы до него добрались, просто, наверное, отметили прибытие и всё, хотя и это далеко не факт. Через него мы не выходили, так что и возвращение отмечать не обязательно. Значит, до утра? Это, как минимум. И ещё вопрос, что понимать под утром. После обычных танцев в субботу старшина давал нам самим решать — идти на завтрак или поспать лишний часок, хотя и у него случались заскоки, и он приходил на общий подъём и гнал нас на зарядку. Но в Новый год такого заскока точно не будет, он сам будет спать. «Только бы не до обеда!» — мысленно взмолился я. «Нам же ещё играть завтра!»
Но, как показали дальнейшие события, именно до обеда он и спал. Закон Мэрфи, или, в российской интерпретации, — закон подлости. Уж если херня случается, то — по максимуму!
К утру задремали все, умудряясь не упасть. Грубая, шипастая штукатурка, впившись в спину, не давала сползти по стене. Может, для этого её и сделали такой? А что, хоть какая-то забота…
Я очнулся от сонной одури, сном это назвать было нельзя, от журчания, доносившегося из угла с ведром. Резко запахло старой, настоявшейся мочой. Блин, мне тоже предстоит такая процедура, а для меня это совсем не простое дело. Почему-то с детства с этим были проблемы. Впервые осознал это ещё до школы, когда летом меня отвезли погостить к двоюродным братьям. У них проблем с этим делом не было, а был перекос в другую сторону: оба, Сергей и Вовка, случалось, пудили в постель. Поэтому их мама, сестра моего отца, поднимала их каждую ночь и заставляла справлять нужду на ведро, так как общий туалет был даже не во дворе, а в конце улицы. И вот тут-то я, под внимательным взором посторонней женщины, не мог выдавить ни капли, хотя они, естественно, имелись. Она настаивала и не пускала меня обратно в кровать, где «отписавшиеся» братья уже успевали уснуть. Видимо, это произвело на меня такое впечатление, что наложило печать «не ссать на публике» на всю жизнь.
Я оглядел наш «ночной отель». Кроме застегивающего ширинку ефрейтора, остальные спали. Женька хрипел перебитым в школьной драке носом, Малов пустил слюну. Завтракает во сне или вспоминает девчонок, виснувших на нём в немецкой школе?
Лучшего момента точно не будет. Ефрейтор уже уютно устроился в углу между двумя стенами, надвинув шапку на глаза. Я отлепился от стены и боком проследовал к воняющему ведру. Закрыл глаза, представил себя в роскошном туалете Хилтона в Барселоне и — о, блаженство! Может, если бы в моём детстве я что-то слышал о Хилтоне, я бы решил эту проблему? Но, к сожалению, Хилтон тогда существовал в другом измерении…
Теперь, по крайней мере, ждать гораздо легче.
Насчёт питания сокамерники нас не обманули. Никакого завтрака нам не принесли. Не дали даже воды. Интересно, её тоже не полагается или просто наши тюремщики вообще забыли о нашем существовании?
Народ, с кряхтеньем, оханьем и позёвыванием потихоньку стал приходить в себя.
— И долго нам ещё это? — пробурчал Лёха Брусков. Неужели он всё это время молчал? Что-то совсем его не было слышно.
— До смены караула вряд ли кто-то о нас вспомнит, — с философским видом заметил ефрейтор. Он тут оказался самым говорливым. То ли из-за того, что дольше всех сидит, то ли вообще такой по жизни.
— Ничего себе! — присвистнул Малов. — Это до вечера?! А нам же играть в три!
— Вот прям отсюда в кандалах на бал и повезут! — осклабился ефрейтор.
Нет, точно, он по жизни такой! Жизнерадостный...
— А вот это даёт надежду, что следующую ночь мы тут сидеть, в смысле стоять, не будем! — уверенно заявил Виталий. — Скоро начнут искать и найдут.
— Да, ты прав, — согласился я. — Вот только видок у нас будет как раз детям показывать. Не уснуть бы на сцене...
— Уж как-нибудь не уснем, — зевая сказал Сергей, — Главное из этой душегубки выбраться.
— Хорошо вам, — позавидовал один из сокамерников, — а нас когда отсюда выведут, так сразу в другую камеру и засунут.
— Ну, на губе посидеть не так уж и плохо! — не согласился ефрейтор. — Хавчик нормальный. Утром вышел, территорию подмёл и — на нары! Курорт!
— Ага, санаторий имени маршала Гречко! — пошутил Жека.
— Ну, вам-то, конечно интереснее в полку, — согласился ефрейтор, — всякие танцы-шманцы, на «дружбу» к немцам, небось ездите, а нам что? Наряды, технику драить, одно развлечение — телевизор! Или учения. Там хоть что-то интересное случается.
Ефрейтор замолчал буквально на секунду и тут же продолжил:
— О, как раз вспомнил! Хотите случай прикольный расскажу?
— Давай, — за всех ответил Виталий.
Ефрейтор явно не в силах был молчать, но это нас вполне устраивало — убивать время как-то было надо.
— Это весной было, на учениях. Полигон Ютербог, слышали про такой? Ну вот, — не дожидаясь ответа продолжал ефрейтор с загоревшимися глазами. — В наш полк как раз пришли молодые из учебки. Привезли нас на платформах на полигон, сгрузили, как водится ночью, чтобы враг не видел и сразу трёх километровый марш до позиций. По маршруту раскидали регулировщиков по паре, всё чин-чинарём! Пошёл полк. На одном повороте регулировщики заворачивают всю колонну в лес. Первый танк свернул, второй, третий и вдруг один танк прёт прямо на них. Пацаны бегом от танка, а он — за ними! Бежали метров сто, пока сообразили, что танк быстрее. Прыгнули бойцы в разные стороны по кюветам. Тут и танк стал! Ну, мат-перемат, всё, как водится. Из люка вылазит очумелый механик-водитель с глазами по полтиннику. Регулировщики его за грудки: «Ты чо, сука творишь?!» А он им и отвечает: «Еду, говорит я, как в учебке учили, держу дистанцию за вперёди идущим танком. Катафоры ночью хорошо видны. Дремать понемногу стал. Прикрою глаза, проеду несколько метров, открою — впереди два катафора светятся, снова закрою. А потом открываю и вижу как танк впереди раз — и разбежался по сторонам дороги! Я по тормозам! Наводчик с командиром кувырком! Мат-перемат!» «Так это мы разбежались по сторонам, дубина!» - орут регулировщики, - «А танки, с нормальными мех-водами свернули давно!»
И, не дожидаясь нашей реакции, ефрейтор захохотал первым!
Но случай действительно был смешным и засмеялись все. Только Малов слегка удивил своей реакцией — он вроде и смеялся, но как-то неуверенно. Когда смех затих он спросил:
— А водитель что ли не видел, что это регулировщики, а не танк?
— Да я же тебе говорю, — после паузы ответил ефрейтор. — На них же катафоры были. Два регулировщика, стоят рядом, два катафора, как будто танк едет.
И видя, что Малов так и не понял, уже раздражаясь стал объяснять дальше:
— Ты знаешь, что такое катафоры?
— Ну, это как на велосипеде, да? — неуверенно ответил Малов. — А регулировщики что ли на велосипедах были?
Тут уж грохнула от смеха вся камера!
— Сам ты велосипед! — сквозь смех радостно заявил ефрейтор. — Ты регулировщика никогда не видел?
— Почему? Видел я!
Вид растерянного Малова не давал успокоится смеющимся.
— У нас в городе иногда стоят милиционеры-регулировщики.
— Ну вот у милиционеров эти катафоры в руках, а у военных регулировщиков — на груди и на спине! — ответил ефрейтор и добавил: — Как у велосипедов сзади!
И снова засмеялся.
— А не очень они тут и страдают! — раздался вдруг голос.
Мы разом повернулись к двери. В проёме стоял полковник Сидоренко. Из-за его спины выглядывал сержант Хабибулин.
— А я за них переживаю, — сказал улыбнувшись полковник и заглянув через порог, добавил: — Да уж, «хоромы». Ни сесть, ни присесть. А чем у вас тут эээ.. пахнет?
— Воинской славой, товарищ полковник! — улыбнулся я ему, обрадовавшись, как родному. Мне сразу стало понятно, что заглянул он сюда не случайно.
— Но-но, ты шути, да знай меру! — погрозил пальцем полковник, но по глазами было видно, что это просто для проформы.
— Ну что, арестанты — на выход! — скомандовал он. — Времени совсем мало.
— А мы? — с затаённой надеждой подал голос ефрейтор .
— Это пусть ваши командиры разбираются! — отмёл его поползновения полковник. — Нет ни желания, ни времени. Нечего было в самоволку бегать. Пошли! — это уже нам.
Мы не заставили его повторять дважды.
— Бывайте, парни! — махнул я рукой остающимся. — Может ещё пересечёмся...
— Да уж с вами пересечешься, — услышал я за спиной. — по разным маршрутам мы ходим.
А ефрейтор, оказывается философ...
Полковник даже не задержался возле кабинета дежурного, который через большое застеклённое окно-витрину наблюдал за нашей процессией, бросив на ходу:
— Я их забрал...
Ох, как сладок воздух свободы! Выйдя на улицу я полной грудью вдохнул свежий, холодный воздух. От взора Сидоренко это не ускользнуло и он, подойдя к ожидающему его УАЗику сказал :
— Вы пятеро, садитесь все в машину, Юра отвезёт вас в ГДО. А мы с тобой прогуляемся. — последние слова относились ко мне. — Надеюсь, ты в состоянии передвигаться?
— А что мне сделается, товарищ полковник? — с готовностью улыбнулся я, хотя ноги, если честно признаться — гудели.
— Ну вот и отлично! — полковник нашёл глазами Виталия, — Вы как приедете, посмотрите что там в аппаратуре нужно подключить, Антон вам поможет. А мы как с Александром подойдём займёмся приведением вас в порядок. Юра, трогай!
УАЗ хрюкнул, выплюнул облачко сизого дыма и вырулил со двора комендатуры.
— Пойдём, Саша, — сказал полковник, — Ты не против если я буду тебя так называть?
— Могли бы и не спрашивать, товарищ полковник! — улыбнулся я.
— Значит, договорились!
Мы пошли по абсолютно пустой улице в сторону Дома офицеров.
— Ты извини, Саша, что так получилось сегодня ночью, — повернувшись на ходу и поймав мой взгляд извинился полковник, — хотел как лучше...
— А получилось — как всегда! — неожиданно вырвалась у меня популярная присказка из моего времени и я прикусил язык.
— Как ты сказал?! — полковник даже замедлил шаг, — «А получилось как всегда»? Это как понимать?
— Ну, это как бы шутка такая, Павел Васильевич, — попытался выкрутиться я. Вот чёртов язык, бежит впереди мысли! — Часто бывает так, что надеешься, что получится хорошо, а получается — не очень.
— А вот тут я могу поспорить, — не согласился полковник. — У меня редко, что идёт не так как я планировал. Иначе меня давно бы уже и на свете не было.
Он помолчал. Может вспоминал что-то из своей жизни?
— Но фраза получилась занятной, — улыбнулся он, — нужно будет запомнить. К кое-кому она точно относится.
Прошли несколько шагов молча.
— Так я что хотел сказать, — вернулся полковник к началу разговора. — Играете вы хорошо. Я бы даже сказал — очень хорошо! Вот и военные песни исполняете с душой. Не так, как многие известные артисты. Я их не виню. Им сказали — они и поют. Для них это просто песня, просто слова за которыми - ничего нет. Не испытали они это, не прочувствовали. А твоё исполнение «Землянки» — это шедевр! Да-да, не смущайся! И не думай, что я ничего в этом не понимаю. Я хоть в начальники ГДО попал как бы не на своё место, просто до пенсии дослужить. Накопить жирку германского, как говорят, но в том, что касается души человека — понимаю. Поэтому мне удивительно, откуда в тебе это? Ты ведь совсем мальчишка! На вид не дашь даже восемнадцати. А поёшь, да и ведёшь себя так, как будто тебе как минимум в два раза больше!
Вот черт, и когда он успел это рассмотреть? Вот тебе и простой завклубом! Нужно будет попытаться разузнать о нём всё возможное.
— Ну такой вот уродился! — пожал я плечами. — Я вообще всё в жизни воспринимаю… как бы поточнее сказать? — близко к сердцу, что ли? Это у меня так отец говорит всегда. Он такой же. Хотя, наверное, правильнее будет сказать: я такой же, как он.
— Отец воевал? — спросил полковник.
Я заметил, что он при каждом вопросе старается заглянуть в глаза. Проверяет реакцию?
— Конечно воевал, — кивнул я на ходу. — Причём с первых дней, хотя мог не идти — бронь у него была. Он как раз после школы устроился кочегаром на грузовое судно. По Волге ходили. Его не отпускали, а он сам сбежал на фронт. Кстати, вы с ним полные тёзки, он тоже Павел Васильевич!
— Хм, интересно ! — удивлённо покрутил головой полковник. — И как дальше у него сложилось?
— Дальше железнодорожной станции не убежал, — улыбнулся я , вспоминая рассказанное отцом. — задержал патруль и сдал в комендатуру.
— Прямо как вас! — заметил полковник.
— Только там комендант адекватный попался, — продолжил я, заметив, что полковник на слове « адекватный», бросил снова быстрый взгляд на меня.
— Комендант расспросил отца и выяснив, что у него полная средняя школа направил в лётное училище на Урал.
— Так он лётчик?
— Почти. Уже летал, но в карауле в сильные морозы застудил голову, сделали операцию и нарушили что-то в вестибулярном аппарате — отец терял ориентировку в полёте. Перевели в стрелки-радисты. Так всю войну на бомбардировщике и провоевал. И уже после войны остался в авиации авиа-механиком.
— Сейчас на пенсии? — спросил полковник. — Он с какого года?
— 22-го, но не на пенсии. Попал под хрущёвское сокращение авиации в 1961-м. Помните, когда Никита Сергеевич решил, что если есть ракеты, то зачем самолёты?
— Как же, помню! — посуровел лицом Павел Васильевич. — Наворотил тогда Никитка. И что просто уволили?
— Да, выгнали. — кивнул я. — Мы тогда в Гудермесе жили, это второй по величине город в Чечне и там стоял полк ПВО.
— Ага, хорошие кончились, а вам злой попался! — веселье набирало обороты.
— Ну, вам тоже хороших не досталось! — Жека решил перевести внимание на весельчаков. — А вы за шнапсом, что ли ходили? Все четверо?
— За ним, родимым, — ласково проговорил здоровый парень из угла. — Праздник всё-таки, как-то западло одеколон хлебать, хотелось чего-нибудь цивильного.
— И как, добыли?
— А как же! — гордо ответил здоровяк. — Только не повезло. Патруль засаду сделал прямо у магазина. Внутрь пропустили, а на выходе взяли.
— Ну, патрульным тоже нужно Новый год отметить! — теперь пришла очередь нам посмеяться.
— Эт, да… — угрюмо пробасил здоровый. — Уже вылакали, наверное.
Я перестал прислушиваться к разговору и стал прикидывать варианты нашего ближайшего будущего. Когда и кто обнаружит наше отсутствие? Сидельцев среди музыкантов оркестра никогда не было, ни среди срочников, ни, тем более, среди старшего поколения. Всё-таки интеллектуальный уровень людей, занимающихся музыкой, заметно отличался от общевойскового. Это я заметил ещё в карантине. Во время коротких перекуров между занятиями, в разговорах на разные темы, я, к своему удивлению, обнаружил почти пещерный уровень развития «молодых строителей коммунизма»! И это были ещё «лучшие люди», как нам сообщили на последней комиссии в Союзе, перед отправкой в Германию. «Годен к службе в режимных частях!» — так сказал мне начальник комиссии и, на мой вопрос, что это означает, объяснил, что за границу отбирают лучших призывников, чтобы показать товар лицом Европе. А лицо оказалось, так себе, не очень симпатичным…
При изучении уставов я как-то пропустил условия пребывания на гауптвахте защитников Родины, и теперь мне представилась возможность изучить и ощутить их в реальности. Сейчас поздний вечер, вернее ночь, да ещё новогодняя. Отбой в полку уже прошёл. Старшина дожидаться нас в студии не будет, обычно мы сами приезжали, разгружались и шли в казарму. На КПП, если бы мы до него добрались, просто, наверное, отметили прибытие и всё, хотя и это далеко не факт. Через него мы не выходили, так что и возвращение отмечать не обязательно. Значит, до утра? Это, как минимум. И ещё вопрос, что понимать под утром. После обычных танцев в субботу старшина давал нам самим решать — идти на завтрак или поспать лишний часок, хотя и у него случались заскоки, и он приходил на общий подъём и гнал нас на зарядку. Но в Новый год такого заскока точно не будет, он сам будет спать. «Только бы не до обеда!» — мысленно взмолился я. «Нам же ещё играть завтра!»
Но, как показали дальнейшие события, именно до обеда он и спал. Закон Мэрфи, или, в российской интерпретации, — закон подлости. Уж если херня случается, то — по максимуму!
К утру задремали все, умудряясь не упасть. Грубая, шипастая штукатурка, впившись в спину, не давала сползти по стене. Может, для этого её и сделали такой? А что, хоть какая-то забота…
Я очнулся от сонной одури, сном это назвать было нельзя, от журчания, доносившегося из угла с ведром. Резко запахло старой, настоявшейся мочой. Блин, мне тоже предстоит такая процедура, а для меня это совсем не простое дело. Почему-то с детства с этим были проблемы. Впервые осознал это ещё до школы, когда летом меня отвезли погостить к двоюродным братьям. У них проблем с этим делом не было, а был перекос в другую сторону: оба, Сергей и Вовка, случалось, пудили в постель. Поэтому их мама, сестра моего отца, поднимала их каждую ночь и заставляла справлять нужду на ведро, так как общий туалет был даже не во дворе, а в конце улицы. И вот тут-то я, под внимательным взором посторонней женщины, не мог выдавить ни капли, хотя они, естественно, имелись. Она настаивала и не пускала меня обратно в кровать, где «отписавшиеся» братья уже успевали уснуть. Видимо, это произвело на меня такое впечатление, что наложило печать «не ссать на публике» на всю жизнь.
Я оглядел наш «ночной отель». Кроме застегивающего ширинку ефрейтора, остальные спали. Женька хрипел перебитым в школьной драке носом, Малов пустил слюну. Завтракает во сне или вспоминает девчонок, виснувших на нём в немецкой школе?
Лучшего момента точно не будет. Ефрейтор уже уютно устроился в углу между двумя стенами, надвинув шапку на глаза. Я отлепился от стены и боком проследовал к воняющему ведру. Закрыл глаза, представил себя в роскошном туалете Хилтона в Барселоне и — о, блаженство! Может, если бы в моём детстве я что-то слышал о Хилтоне, я бы решил эту проблему? Но, к сожалению, Хилтон тогда существовал в другом измерении…
Теперь, по крайней мере, ждать гораздо легче.
Насчёт питания сокамерники нас не обманули. Никакого завтрака нам не принесли. Не дали даже воды. Интересно, её тоже не полагается или просто наши тюремщики вообще забыли о нашем существовании?
Прода от 08.05.2026, 19:24
Народ, с кряхтеньем, оханьем и позёвыванием потихоньку стал приходить в себя.
— И долго нам ещё это? — пробурчал Лёха Брусков. Неужели он всё это время молчал? Что-то совсем его не было слышно.
— До смены караула вряд ли кто-то о нас вспомнит, — с философским видом заметил ефрейтор. Он тут оказался самым говорливым. То ли из-за того, что дольше всех сидит, то ли вообще такой по жизни.
— Ничего себе! — присвистнул Малов. — Это до вечера?! А нам же играть в три!
— Вот прям отсюда в кандалах на бал и повезут! — осклабился ефрейтор.
Нет, точно, он по жизни такой! Жизнерадостный...
— А вот это даёт надежду, что следующую ночь мы тут сидеть, в смысле стоять, не будем! — уверенно заявил Виталий. — Скоро начнут искать и найдут.
— Да, ты прав, — согласился я. — Вот только видок у нас будет как раз детям показывать. Не уснуть бы на сцене...
— Уж как-нибудь не уснем, — зевая сказал Сергей, — Главное из этой душегубки выбраться.
— Хорошо вам, — позавидовал один из сокамерников, — а нас когда отсюда выведут, так сразу в другую камеру и засунут.
— Ну, на губе посидеть не так уж и плохо! — не согласился ефрейтор. — Хавчик нормальный. Утром вышел, территорию подмёл и — на нары! Курорт!
— Ага, санаторий имени маршала Гречко! — пошутил Жека.
— Ну, вам-то, конечно интереснее в полку, — согласился ефрейтор, — всякие танцы-шманцы, на «дружбу» к немцам, небось ездите, а нам что? Наряды, технику драить, одно развлечение — телевизор! Или учения. Там хоть что-то интересное случается.
Ефрейтор замолчал буквально на секунду и тут же продолжил:
— О, как раз вспомнил! Хотите случай прикольный расскажу?
— Давай, — за всех ответил Виталий.
Ефрейтор явно не в силах был молчать, но это нас вполне устраивало — убивать время как-то было надо.
— Это весной было, на учениях. Полигон Ютербог, слышали про такой? Ну вот, — не дожидаясь ответа продолжал ефрейтор с загоревшимися глазами. — В наш полк как раз пришли молодые из учебки. Привезли нас на платформах на полигон, сгрузили, как водится ночью, чтобы враг не видел и сразу трёх километровый марш до позиций. По маршруту раскидали регулировщиков по паре, всё чин-чинарём! Пошёл полк. На одном повороте регулировщики заворачивают всю колонну в лес. Первый танк свернул, второй, третий и вдруг один танк прёт прямо на них. Пацаны бегом от танка, а он — за ними! Бежали метров сто, пока сообразили, что танк быстрее. Прыгнули бойцы в разные стороны по кюветам. Тут и танк стал! Ну, мат-перемат, всё, как водится. Из люка вылазит очумелый механик-водитель с глазами по полтиннику. Регулировщики его за грудки: «Ты чо, сука творишь?!» А он им и отвечает: «Еду, говорит я, как в учебке учили, держу дистанцию за вперёди идущим танком. Катафоры ночью хорошо видны. Дремать понемногу стал. Прикрою глаза, проеду несколько метров, открою — впереди два катафора светятся, снова закрою. А потом открываю и вижу как танк впереди раз — и разбежался по сторонам дороги! Я по тормозам! Наводчик с командиром кувырком! Мат-перемат!» «Так это мы разбежались по сторонам, дубина!» - орут регулировщики, - «А танки, с нормальными мех-водами свернули давно!»
И, не дожидаясь нашей реакции, ефрейтор захохотал первым!
Но случай действительно был смешным и засмеялись все. Только Малов слегка удивил своей реакцией — он вроде и смеялся, но как-то неуверенно. Когда смех затих он спросил:
— А водитель что ли не видел, что это регулировщики, а не танк?
— Да я же тебе говорю, — после паузы ответил ефрейтор. — На них же катафоры были. Два регулировщика, стоят рядом, два катафора, как будто танк едет.
И видя, что Малов так и не понял, уже раздражаясь стал объяснять дальше:
— Ты знаешь, что такое катафоры?
— Ну, это как на велосипеде, да? — неуверенно ответил Малов. — А регулировщики что ли на велосипедах были?
Тут уж грохнула от смеха вся камера!
— Сам ты велосипед! — сквозь смех радостно заявил ефрейтор. — Ты регулировщика никогда не видел?
— Почему? Видел я!
Вид растерянного Малова не давал успокоится смеющимся.
— У нас в городе иногда стоят милиционеры-регулировщики.
— Ну вот у милиционеров эти катафоры в руках, а у военных регулировщиков — на груди и на спине! — ответил ефрейтор и добавил: — Как у велосипедов сзади!
И снова засмеялся.
— А не очень они тут и страдают! — раздался вдруг голос.
Мы разом повернулись к двери. В проёме стоял полковник Сидоренко. Из-за его спины выглядывал сержант Хабибулин.
— А я за них переживаю, — сказал улыбнувшись полковник и заглянув через порог, добавил: — Да уж, «хоромы». Ни сесть, ни присесть. А чем у вас тут эээ.. пахнет?
— Воинской славой, товарищ полковник! — улыбнулся я ему, обрадовавшись, как родному. Мне сразу стало понятно, что заглянул он сюда не случайно.
— Но-но, ты шути, да знай меру! — погрозил пальцем полковник, но по глазами было видно, что это просто для проформы.
— Ну что, арестанты — на выход! — скомандовал он. — Времени совсем мало.
— А мы? — с затаённой надеждой подал голос ефрейтор .
— Это пусть ваши командиры разбираются! — отмёл его поползновения полковник. — Нет ни желания, ни времени. Нечего было в самоволку бегать. Пошли! — это уже нам.
Мы не заставили его повторять дважды.
— Бывайте, парни! — махнул я рукой остающимся. — Может ещё пересечёмся...
— Да уж с вами пересечешься, — услышал я за спиной. — по разным маршрутам мы ходим.
А ефрейтор, оказывается философ...
Полковник даже не задержался возле кабинета дежурного, который через большое застеклённое окно-витрину наблюдал за нашей процессией, бросив на ходу:
— Я их забрал...
Ох, как сладок воздух свободы! Выйдя на улицу я полной грудью вдохнул свежий, холодный воздух. От взора Сидоренко это не ускользнуло и он, подойдя к ожидающему его УАЗику сказал :
— Вы пятеро, садитесь все в машину, Юра отвезёт вас в ГДО. А мы с тобой прогуляемся. — последние слова относились ко мне. — Надеюсь, ты в состоянии передвигаться?
— А что мне сделается, товарищ полковник? — с готовностью улыбнулся я, хотя ноги, если честно признаться — гудели.
— Ну вот и отлично! — полковник нашёл глазами Виталия, — Вы как приедете, посмотрите что там в аппаратуре нужно подключить, Антон вам поможет. А мы как с Александром подойдём займёмся приведением вас в порядок. Юра, трогай!
УАЗ хрюкнул, выплюнул облачко сизого дыма и вырулил со двора комендатуры.
— Пойдём, Саша, — сказал полковник, — Ты не против если я буду тебя так называть?
— Могли бы и не спрашивать, товарищ полковник! — улыбнулся я.
— Значит, договорились!
Мы пошли по абсолютно пустой улице в сторону Дома офицеров.
— Ты извини, Саша, что так получилось сегодня ночью, — повернувшись на ходу и поймав мой взгляд извинился полковник, — хотел как лучше...
— А получилось — как всегда! — неожиданно вырвалась у меня популярная присказка из моего времени и я прикусил язык.
— Как ты сказал?! — полковник даже замедлил шаг, — «А получилось как всегда»? Это как понимать?
— Ну, это как бы шутка такая, Павел Васильевич, — попытался выкрутиться я. Вот чёртов язык, бежит впереди мысли! — Часто бывает так, что надеешься, что получится хорошо, а получается — не очень.
— А вот тут я могу поспорить, — не согласился полковник. — У меня редко, что идёт не так как я планировал. Иначе меня давно бы уже и на свете не было.
Он помолчал. Может вспоминал что-то из своей жизни?
— Но фраза получилась занятной, — улыбнулся он, — нужно будет запомнить. К кое-кому она точно относится.
Прошли несколько шагов молча.
— Так я что хотел сказать, — вернулся полковник к началу разговора. — Играете вы хорошо. Я бы даже сказал — очень хорошо! Вот и военные песни исполняете с душой. Не так, как многие известные артисты. Я их не виню. Им сказали — они и поют. Для них это просто песня, просто слова за которыми - ничего нет. Не испытали они это, не прочувствовали. А твоё исполнение «Землянки» — это шедевр! Да-да, не смущайся! И не думай, что я ничего в этом не понимаю. Я хоть в начальники ГДО попал как бы не на своё место, просто до пенсии дослужить. Накопить жирку германского, как говорят, но в том, что касается души человека — понимаю. Поэтому мне удивительно, откуда в тебе это? Ты ведь совсем мальчишка! На вид не дашь даже восемнадцати. А поёшь, да и ведёшь себя так, как будто тебе как минимум в два раза больше!
Вот черт, и когда он успел это рассмотреть? Вот тебе и простой завклубом! Нужно будет попытаться разузнать о нём всё возможное.
— Ну такой вот уродился! — пожал я плечами. — Я вообще всё в жизни воспринимаю… как бы поточнее сказать? — близко к сердцу, что ли? Это у меня так отец говорит всегда. Он такой же. Хотя, наверное, правильнее будет сказать: я такой же, как он.
— Отец воевал? — спросил полковник.
Я заметил, что он при каждом вопросе старается заглянуть в глаза. Проверяет реакцию?
— Конечно воевал, — кивнул я на ходу. — Причём с первых дней, хотя мог не идти — бронь у него была. Он как раз после школы устроился кочегаром на грузовое судно. По Волге ходили. Его не отпускали, а он сам сбежал на фронт. Кстати, вы с ним полные тёзки, он тоже Павел Васильевич!
— Хм, интересно ! — удивлённо покрутил головой полковник. — И как дальше у него сложилось?
— Дальше железнодорожной станции не убежал, — улыбнулся я , вспоминая рассказанное отцом. — задержал патруль и сдал в комендатуру.
— Прямо как вас! — заметил полковник.
— Только там комендант адекватный попался, — продолжил я, заметив, что полковник на слове « адекватный», бросил снова быстрый взгляд на меня.
— Комендант расспросил отца и выяснив, что у него полная средняя школа направил в лётное училище на Урал.
— Так он лётчик?
— Почти. Уже летал, но в карауле в сильные морозы застудил голову, сделали операцию и нарушили что-то в вестибулярном аппарате — отец терял ориентировку в полёте. Перевели в стрелки-радисты. Так всю войну на бомбардировщике и провоевал. И уже после войны остался в авиации авиа-механиком.
— Сейчас на пенсии? — спросил полковник. — Он с какого года?
— 22-го, но не на пенсии. Попал под хрущёвское сокращение авиации в 1961-м. Помните, когда Никита Сергеевич решил, что если есть ракеты, то зачем самолёты?
— Как же, помню! — посуровел лицом Павел Васильевич. — Наворотил тогда Никитка. И что просто уволили?
— Да, выгнали. — кивнул я. — Мы тогда в Гудермесе жили, это второй по величине город в Чечне и там стоял полк ПВО.
