Так было почти после каждых танцев в ресторане: мальчишки там хорошо ужинали и предпочитали поспать лишних пару часов, чем идти на завтрак. Но сейчас комната была пуста, а кровати — все заправлены.
Недоумевая, прапорщик направился в студию оркестра. Там он нашёл одного Юру-архивариуса. После недолгих расспросов выяснилось, что он вместе с каптерщиком Алехиным встречали Новый год в первом танковом батальоне, где такие же каптерщики организовали праздничный стол и даже с выпивкой — куда ж без неё! Хорошо хоть пили не тормозную жидкость, а вполне цивильный немецкий шнапс, добытый в самовольном походе в ближайший немецкий магазин. А так как молодой, не проспиртованный организм не совсем справился с количеством выпитого, они с Алехиным там в гостях и уснули. В своей комнате они не были и были уверены, что остальные музыканты ещё спят.
Вот теперь прапорщик встревожился, почувствовав шестым чувством, что не всё в порядке во вверенном ему подразделении. И только тут он обратил внимание, что аппаратура и инструменты отсутствуют. По логике музыканты должны были оставить их прямо в главном зале студии, у входа, потому что им сегодня опять ехать в ГДО играть танцы для школьников.
— Никуда не уходи, я сейчас вернусь! — уже на ходу бросил прапорщик Юре и скорым шагом направился в штаб полка к дежурному по части.
В дежурке, большой полуокруглой комнате, стены которой почти полностью состояли из стекла, витал лёгкий запах перегара. Естественно...
— Здравия желаю, товарищ майор! — прапорщик козырнул дежурному. — С наступившим!
— И вас, прапорщик! — посмотрел дежурный майор красными глазами на вошедшего.
— Товарищ майор, вы вчера посылали дежурную машину за музыкантами в ГДО? — задал прапорщик главный вопрос.
— Не, не посылал, — майор покачал головой и скривился. — Звонил начальник ГДО, сказал, что аппаратуру везти не надо, а музыканты дойдут сами. А что-то не так?
Градус тревоги у Слатвинского повысился.
— Товарищ майор, а вы не могли бы позвонить на КПП и узнать, в котором часу они пришли?
Майор неопределённо хмыкнул и поднял трубку.
— КПП? Дежурный, посмотри там в журнале, во сколько вчера вечером вернулись музыканты? Сколько их? — повернулся он к старшине.
— Шесть человек...
— Должно быть шесть солдат срочной службы... — майор немного подождал. — Ни одного? А посмотри время поближе к утру, может, они там задержались. Ни одного срочника не было? Ну, правильно — откуда им быть...
— Не проходили через КПП твои музыканты, прапорщик, —, положив трубку на рычаг, повернулся дежурный к старшине и, зевая, добавил: — загуляли где-то...
Но прапорщик знал, что его ребята такие вещи себе не позволят. Они дорожили своей службой в оркестре, да и просто шалопаев среди них не было.
Задумавшись на секунду, он снова обратился к дежурному:
— Товарищ майор, соедините меня, пожалуйста, с начальником ГДО.
Майор, понимая, что отсутствие солдат в части уже ЧП, молча поднял трубку.
— Это дежурный по части, майор Галинка. Соедините меня с начальником ГДО. — И после небольшой паузы: — Здравия желаю, товарищ полковник. С наступившим вас. Это дежурный 23-го полка вас беспокоит. Тут старшина оркестра хочет с вами поговорить.
Слатвинский взял трубку и после обязательного приветствия спросил:
— Товарищ полковник, в котором часу вчера ушли наши музыканты?
Хорошо отыграли, говорите? Да, спасибо! Так когда? Ага, до двенадцати? Да, я знаю, что им скоро надо выдвигаться к вам, но дело в том, что в полку их нет. Да, не вернулись. Вы сами займётесь? Спасибо, товарищ полковник. Если что-то узнаете, сообщите, пожалуйста, дежурному. Так точно!
Прапорщик передал трубку дежурному.
— Начальник ГДО сам будет звонить в комендатуру. Он обещал позвонить, когда что-то выяснит. Товарищ майор, если будут новости, позвоните, пожалуйста, в студию — я буду там.
— Хорошо, прапорщик, позвоню, — майор мечтал о кружке холодного немецкого пива; на крайний случай сгодится и бутылка, припрятанная в сейфе, и рад был поскорее избавиться от проблем старшины оркестра.
Слатвинский вернулся в студию и послал Юру к дирижёру:
— По дороге забеги сначала в батальон, где вы с Алехиным пьянствовали, пусть пулей летит сюда и приводит себя в порядок, гуляки!
— Да мы просто, товарищ прапорщик... — попытался как-то оправдаться Юра, но старшина перебил его.
— Я с вами потом поговорю, а сейчас — бегом!
Полковник Сидоренко крякнул от досады и, не вешая трубку, нажал на рычаг. Под стеклом на столе лежал список телефонов важных подразделений и служб. Палец полковника заскользил вниз по списку и остановился на слове «комендатура». Набор номера.
— Дежурный по комендатуре, капитан Осипенко!
— День добрый, капитан, это начальник ГДО полковник Сидоренко. Сегодня ночью много было доставлено патрулями самоходов?
— Так точно, товарищ полковник, много! — ответил дежурный. — Забили гауптвахту под завязку. Оно и понятно — Новый год.
— Ясно, спасибо, капитан! — полковник повесил трубку. Быстро надел шинель, шапку и вышел из кабинета. В конце коридора располагалась комната личного состава Дома офицеров. Сидоренко распахнул дверь и скомандовал:
— Юра, поехали!
Сержант Юра Возняк, шофёр УАЗика, прикреплённого к ГДО, закрыл книгу, которую он пытался читать сквозь дремоту, и чуть не бегом последовал за своим начальником. УАЗик стоял прямо возле входа, и полковник уже забирался на переднее сиденье. Юра оббежал машину и вскочил на место шофёра.
— На гарнизонную гауптвахту! — коротко бросил полковник. Юра сразу понял, что шеф не в духе, и самое разумное — делать всё молча и быстро. Мотор заурчал, и Юра лихо вырулил на проезжую часть. Ехать было совсем недалеко. Риза — город небольшой, и все советские воинские части в нём находились компактно. Только 23-й танковый полк, в котором и служили музыканты, находился несколько на отшибе, возле железнодорожного вокзала. Что и понятно — танки из полка сразу попадали на погрузку на железнодорожные платформы.
Всего за пять минут Юра домчал шефа до гауптвахты.
Полковник прошёл в комнату дежурного. В нос ударил запах застарелого табака, который образуется в помещении, где много и постоянно курят, но сегодня к нему добавился и перегар. «Гуляют все!»
— Зидравия желаю, товарищу польковник! — сержант, сидевший за стеклом, вскочил и приложил руку к шапке. — Помощника дежурная, сержанта Хабибулин!
— Где дежурный? — не выдержав, полковник поморщился. Уж очень здесь воняло.
— Товарища старший лейтенанта отыдыхает! — Хабибулин старался выговаривать трудные слова, но от лицезрения начальства выходило хуже обычного.
— А чего это он до сих пор отдыхает? — удивился полковник и, не дожидаясь ответа, приказал: — Буди! И побыстрее!
Сержант метнулся в комнату отдыха, и оттуда вскоре послышались звуки перебранки. Видимо, дежурный никак не хотел просыпаться и посылал своего помощника куда подальше. Полковник не выдержал и крикнул:
— Старший лейтенант, вас здесь целый полковник дожидается! Потрудитесь встать!
Шум брани прекратился, и в дверях показался дежурный. Вид его был совсем не боевой.
— Товарищ полковник, — слегка заплетающимся языком попытался рапортовать старший лейтенант, — дежурный по...
— Мне всё равно, кто вы! — перебил полковник Сидоренко. — Мне нужно знать, доставлялись ли сегодня ночью на гауптвахту музыканты в количестве шести человек?
— Музыканты? — переспросил дежурный, и на его помятом лице отразились усилия понять, о чём его спрашивают. — Сегодня много кого доставляли, товарищ полковник, может, и музыканты есть.
Поняв, что большего от старлея не добьёшься, полковник приказал:
— Проведите меня к камерам, где содержат задержанных!
— Извините, товарищ полковник, а у вас есть полномочия проверять гауптвахту?
— Тебе нужны полномочия? — медленно, закипая, переспросил полковник. Вид непротрезвевшего помятого старлея выводил из себя старого фронтовика.
Он молча шагнул в дежурку и поднял трубку телефона:
— Соедини меня с начальником Особого отдела дивизии. Да, немедленно! Полковник Сидоренко.
Держа трубку возле уха, он с презрением посмотрел на дежурного.
В этот момент в трубке раздался голос начальника Особого отдела:
— Павел Васильевич? Приветствую, дорогой! Мы же с тобой совсем недавно расстались, что случилось?
— Доброе утро, Степан Афанасьевич! Да вот случилось! Я сейчас нахожусь на гарнизонной гауптвахте и есть все основания полагать, что здесь провели ночь музыканты из 23-го полка. Те самые ребята, которые вчера нам такой замечательный вечер помогли организовать.
— А как такое могло случиться? — услышал полковник удивлённый голос главного особиста дивизии.
— Да, моя это вина, Степан Афанасьевич! — повинился полковник. — Им же сегодня снова играть у меня для наших школьников. Твоя дочь, наверное, уже наряжается? Ну, я и предложил им не возить аппаратуру туда-сюда, а оставить как есть в зале. Они там хитрые подключения делали, так чтобы снова не возиться. Так аппаратуру оставили, а их я пешим порядком отправил в полк. Ну что тут идти? А их, видимо, встретил патруль...
— Видимо? — перебил особист. — Так они на гауптвахте или нет?
— Так поэтому и звоню, что дежурный сомневается в моих полномочиях!
— Требовательный, значит, офицер попался! — засмеялся особист.
— Лучше бы он к себе был требователен! — раздражённо сказал Сидоренко. — До сих пор не отошёл от ночных возлияний!
— Ах, даже так?! — весёлость мигом исчезла из голоса особиста. — Я всё понял, Павел Васильевич. Не беспокойся, сейчас всё уладим. Передай-ка ему трубочку.
Полковник протянул телефон дежурному и брезгливо отстранился от него.
— Дежурный по гарнизонной гауптвахте… — начал старший лейтенант и замолчал.
Далее полковник Сидоренко в течение десяти минут наблюдал смену красок и гримас на лице не успевшего опохмелиться старлея. И по всему было видно, что мысль об этом у него пропала окончательно.
Красный и потный дежурный бережно положил трубку телефона на рычаг и, пряча глаза, сказал, обращаясь к начальнику ГДО:
— Извините, товарищ полковник, ошибочка вышла. Сейчас вас проводят к камерам. Можете забирать, кого посчитаете нужным.
И, повернувшись к сержанту, приказал, постаравшись добавить командирские нотки в голос:
— Хабибулин, возьми ключи от камер и проводи товарища полковника. Выполняй все его распоряжения.
Старлей гордо вышагивал впереди, мы — в колонну по двое за ним, и замыкали это скорбное шествие два патрульных сзади.
«Зараза, вот же попался служака чёртов!» — вертелось у меня в голове всю дорогу. В прошлой жизни мне сидеть на губе не пришлось, впрочем, как и никому другому в оркестре. По рассказам Лёхи Алёхина, ещё до нас на полковой губе побывал тромбонист-срочник по фамилии Годьня, но это как-то не оставило следа в моей памяти, и я даже не помнил, за что именно он попал. И вот теперь мы, практически полным составом служащих-срочников, топаем в это место, овеянное солдатскими легендами.
Дошли мы достаточно быстро. Патрульные впихнули нас в тёмное приёмное отделение и остались бдить снаружи, а начальник патруля пошёл докладывать дежурному. О чём они там говорили — для нас осталось тайной, но вернулся он в сопровождении здоровенного сержанта, то ли узбека, то ли татарина, который заставил нас снять ремни и повёл по длинному коридору, в конце которого обнаружилась узкая дверь с табличкой «Камера для временно задержанных».
«Ну, хоть не для арестованных», — подумал я, считая, что это даёт надежду на быстрое освобождение. Сейчас позвонят в полк или в ГДО, выяснят, что никакие мы не «самоходы» за праздничным бухлом, и мы ещё успеем в кроватки. Как же я жестоко ошибался!
Хабибулин загремел ключами, со скрипом открыл дверь и скомандовал:
— Давай, ходи унутырь!
Мы, по одному, протиснулись «унутырь». Камера оказалась узкой, под стать двери, примерно метра три на полтора. Никакой мебели. Нет даже окна. Вдоль стен стояли четверо бедолаг, которые повернулись на скрип открываемой двери, скорее всего в надежде, что «произошла чудовищная ошибка», но добрые командиры разобрались и их сейчас с извинениями отпустят в родные подразделения. Хотя они были согласны и без извинений обойтись. Но вместо этого им добавили компанию. Дверь закрылась, и мы в тусклом свете единственной лампочки на высоком потолке, под колпаком из металлических прутьев, рассредоточились вдоль стен.
— Ничего себе, ночной отель, — пробормотал я, попытавшись опереться спиной о стену и обнаружив, что она покрыта грубо набросанной штукатуркой, которая комфорт не предусматривает.
— Привет, мужики! — Виталий протянул руку крайнему, стоящему у самой двери, ефрейтору. — Не знаете, сколько нас тут держать будут? Как быстро разбираются?
— Привет, — ефрейтор пожал руку. — Да хер их знает, я уже вторые сутки, этих троих сегодня утром засунули. Или вчера, какой там день на улице?
— Как вторые сутки?! — даже в полумраке стали видны белки Виталинных вытаращенные глаз. — Вот так, стоя?
— Ха, а мебель нам не полагается! — невесело усмехнулся ефрейтор и привалился к стене, видно, уже привык. — Мы же не арестованные, а временно задержанные. Нам ни хавчик, ни ссальчик не полагается.
— В смысле? — не понял Серёга.
— В смысле, что в туалет даже выводить не полагается. Вы что, на губе никогда не были? Не знаете, в чём разница?
— Ну, не были…
— Ну кто-нибудь из роты или взвода ведь точно был! — уверенно сказал ефрейтор. — Они что ли не рассказывали? Вы откуда, кстати?
— 23-й… — коротко ответил Сергей.
— Танкисты? — уточнил ефрейтор. — Ну ваши тут точно часто бывают — соляру немцам же толкают.
— Музыканты мы, из оркестра, — встрял Малов.
— Аааа, сачки! — радостно протянул ефрейтор, и остальные трое тоже заулыбались. — Не всегда коту Масленица, и вы попались!
Ефрейтор прямо на глазах ожил, словно ему была какая-то выгода от того, что «сачки» попали на губу.
— Так а как быть с туалетом? — Виталий попытался увести разговор от вечной темы «сачков», которая и мне надоела ещё в прошлой жизни.
— А вот же он! — совсем развеселился ефрейтор, махнув рукой в дальний угол. Там стояло слегка помятое ведро со следами ржавчины.
Бляяя, я уж думал, что кошмар с туалетом по пути в Германию в эшелоне никогда не повторится! Смогу ли я при всех пожурчать в ведро?
— Только о серьёзных делах в это ведро забудьте! — вспомнил ефрейтор. — Терпите, пока вас не переведут в арестованных.
— Я об этом мечтал с детства! — не выдержав, съязвил я.
— Ну, наслаждайся теперь! — снова весело заржал ефрейтор.
Я слегка опёрся о стену и попытался расслабиться, насколько это было возможно. Хорошо хоть, что сейчас зима и на нас шинели, в тонкой гимнастёрке так вот не прижмёшься. Да и моча в ведре не так воняла в холоде.
— А чё вы все толпой за бухлом поперлись? — ефрейтор желал продолжить общение.
— Кто сказал, что за бухлом? — Сергей, видимо, тоже был не против поболтать.
— Ну а зачем ещё? — удивился ефрейтор.
Ну да, зачем ещё может идти солдат советской армии в самоволку? Не в музей же! Логично, чо!
— Да мы из ГДО шли, танцы там играли, — Сергей криво улыбнулся, — а нас повязали.
— Ха, вот это номер! — все четверо старожил камеры радостно загоготали. — Вы их, значит, развлекали, а они вас — на губу! Отблагодарили! Ну, умора!
Недоумевая, прапорщик направился в студию оркестра. Там он нашёл одного Юру-архивариуса. После недолгих расспросов выяснилось, что он вместе с каптерщиком Алехиным встречали Новый год в первом танковом батальоне, где такие же каптерщики организовали праздничный стол и даже с выпивкой — куда ж без неё! Хорошо хоть пили не тормозную жидкость, а вполне цивильный немецкий шнапс, добытый в самовольном походе в ближайший немецкий магазин. А так как молодой, не проспиртованный организм не совсем справился с количеством выпитого, они с Алехиным там в гостях и уснули. В своей комнате они не были и были уверены, что остальные музыканты ещё спят.
Вот теперь прапорщик встревожился, почувствовав шестым чувством, что не всё в порядке во вверенном ему подразделении. И только тут он обратил внимание, что аппаратура и инструменты отсутствуют. По логике музыканты должны были оставить их прямо в главном зале студии, у входа, потому что им сегодня опять ехать в ГДО играть танцы для школьников.
— Никуда не уходи, я сейчас вернусь! — уже на ходу бросил прапорщик Юре и скорым шагом направился в штаб полка к дежурному по части.
В дежурке, большой полуокруглой комнате, стены которой почти полностью состояли из стекла, витал лёгкий запах перегара. Естественно...
— Здравия желаю, товарищ майор! — прапорщик козырнул дежурному. — С наступившим!
— И вас, прапорщик! — посмотрел дежурный майор красными глазами на вошедшего.
— Товарищ майор, вы вчера посылали дежурную машину за музыкантами в ГДО? — задал прапорщик главный вопрос.
— Не, не посылал, — майор покачал головой и скривился. — Звонил начальник ГДО, сказал, что аппаратуру везти не надо, а музыканты дойдут сами. А что-то не так?
Градус тревоги у Слатвинского повысился.
— Товарищ майор, а вы не могли бы позвонить на КПП и узнать, в котором часу они пришли?
Майор неопределённо хмыкнул и поднял трубку.
— КПП? Дежурный, посмотри там в журнале, во сколько вчера вечером вернулись музыканты? Сколько их? — повернулся он к старшине.
— Шесть человек...
— Должно быть шесть солдат срочной службы... — майор немного подождал. — Ни одного? А посмотри время поближе к утру, может, они там задержались. Ни одного срочника не было? Ну, правильно — откуда им быть...
— Не проходили через КПП твои музыканты, прапорщик, —, положив трубку на рычаг, повернулся дежурный к старшине и, зевая, добавил: — загуляли где-то...
Но прапорщик знал, что его ребята такие вещи себе не позволят. Они дорожили своей службой в оркестре, да и просто шалопаев среди них не было.
Задумавшись на секунду, он снова обратился к дежурному:
— Товарищ майор, соедините меня, пожалуйста, с начальником ГДО.
Майор, понимая, что отсутствие солдат в части уже ЧП, молча поднял трубку.
— Это дежурный по части, майор Галинка. Соедините меня с начальником ГДО. — И после небольшой паузы: — Здравия желаю, товарищ полковник. С наступившим вас. Это дежурный 23-го полка вас беспокоит. Тут старшина оркестра хочет с вами поговорить.
Слатвинский взял трубку и после обязательного приветствия спросил:
— Товарищ полковник, в котором часу вчера ушли наши музыканты?
Хорошо отыграли, говорите? Да, спасибо! Так когда? Ага, до двенадцати? Да, я знаю, что им скоро надо выдвигаться к вам, но дело в том, что в полку их нет. Да, не вернулись. Вы сами займётесь? Спасибо, товарищ полковник. Если что-то узнаете, сообщите, пожалуйста, дежурному. Так точно!
Прапорщик передал трубку дежурному.
— Начальник ГДО сам будет звонить в комендатуру. Он обещал позвонить, когда что-то выяснит. Товарищ майор, если будут новости, позвоните, пожалуйста, в студию — я буду там.
— Хорошо, прапорщик, позвоню, — майор мечтал о кружке холодного немецкого пива; на крайний случай сгодится и бутылка, припрятанная в сейфе, и рад был поскорее избавиться от проблем старшины оркестра.
Слатвинский вернулся в студию и послал Юру к дирижёру:
— По дороге забеги сначала в батальон, где вы с Алехиным пьянствовали, пусть пулей летит сюда и приводит себя в порядок, гуляки!
— Да мы просто, товарищ прапорщик... — попытался как-то оправдаться Юра, но старшина перебил его.
— Я с вами потом поговорю, а сейчас — бегом!
Прода от 06.05.2026, 14:58
Глава 15
Полковник Сидоренко крякнул от досады и, не вешая трубку, нажал на рычаг. Под стеклом на столе лежал список телефонов важных подразделений и служб. Палец полковника заскользил вниз по списку и остановился на слове «комендатура». Набор номера.
— Дежурный по комендатуре, капитан Осипенко!
— День добрый, капитан, это начальник ГДО полковник Сидоренко. Сегодня ночью много было доставлено патрулями самоходов?
— Так точно, товарищ полковник, много! — ответил дежурный. — Забили гауптвахту под завязку. Оно и понятно — Новый год.
— Ясно, спасибо, капитан! — полковник повесил трубку. Быстро надел шинель, шапку и вышел из кабинета. В конце коридора располагалась комната личного состава Дома офицеров. Сидоренко распахнул дверь и скомандовал:
— Юра, поехали!
Сержант Юра Возняк, шофёр УАЗика, прикреплённого к ГДО, закрыл книгу, которую он пытался читать сквозь дремоту, и чуть не бегом последовал за своим начальником. УАЗик стоял прямо возле входа, и полковник уже забирался на переднее сиденье. Юра оббежал машину и вскочил на место шофёра.
— На гарнизонную гауптвахту! — коротко бросил полковник. Юра сразу понял, что шеф не в духе, и самое разумное — делать всё молча и быстро. Мотор заурчал, и Юра лихо вырулил на проезжую часть. Ехать было совсем недалеко. Риза — город небольшой, и все советские воинские части в нём находились компактно. Только 23-й танковый полк, в котором и служили музыканты, находился несколько на отшибе, возле железнодорожного вокзала. Что и понятно — танки из полка сразу попадали на погрузку на железнодорожные платформы.
Всего за пять минут Юра домчал шефа до гауптвахты.
Полковник прошёл в комнату дежурного. В нос ударил запах застарелого табака, который образуется в помещении, где много и постоянно курят, но сегодня к нему добавился и перегар. «Гуляют все!»
— Зидравия желаю, товарищу польковник! — сержант, сидевший за стеклом, вскочил и приложил руку к шапке. — Помощника дежурная, сержанта Хабибулин!
— Где дежурный? — не выдержав, полковник поморщился. Уж очень здесь воняло.
— Товарища старший лейтенанта отыдыхает! — Хабибулин старался выговаривать трудные слова, но от лицезрения начальства выходило хуже обычного.
— А чего это он до сих пор отдыхает? — удивился полковник и, не дожидаясь ответа, приказал: — Буди! И побыстрее!
Сержант метнулся в комнату отдыха, и оттуда вскоре послышались звуки перебранки. Видимо, дежурный никак не хотел просыпаться и посылал своего помощника куда подальше. Полковник не выдержал и крикнул:
— Старший лейтенант, вас здесь целый полковник дожидается! Потрудитесь встать!
Шум брани прекратился, и в дверях показался дежурный. Вид его был совсем не боевой.
— Товарищ полковник, — слегка заплетающимся языком попытался рапортовать старший лейтенант, — дежурный по...
— Мне всё равно, кто вы! — перебил полковник Сидоренко. — Мне нужно знать, доставлялись ли сегодня ночью на гауптвахту музыканты в количестве шести человек?
— Музыканты? — переспросил дежурный, и на его помятом лице отразились усилия понять, о чём его спрашивают. — Сегодня много кого доставляли, товарищ полковник, может, и музыканты есть.
Поняв, что большего от старлея не добьёшься, полковник приказал:
— Проведите меня к камерам, где содержат задержанных!
— Извините, товарищ полковник, а у вас есть полномочия проверять гауптвахту?
— Тебе нужны полномочия? — медленно, закипая, переспросил полковник. Вид непротрезвевшего помятого старлея выводил из себя старого фронтовика.
Он молча шагнул в дежурку и поднял трубку телефона:
— Соедини меня с начальником Особого отдела дивизии. Да, немедленно! Полковник Сидоренко.
Держа трубку возле уха, он с презрением посмотрел на дежурного.
В этот момент в трубке раздался голос начальника Особого отдела:
— Павел Васильевич? Приветствую, дорогой! Мы же с тобой совсем недавно расстались, что случилось?
— Доброе утро, Степан Афанасьевич! Да вот случилось! Я сейчас нахожусь на гарнизонной гауптвахте и есть все основания полагать, что здесь провели ночь музыканты из 23-го полка. Те самые ребята, которые вчера нам такой замечательный вечер помогли организовать.
— А как такое могло случиться? — услышал полковник удивлённый голос главного особиста дивизии.
— Да, моя это вина, Степан Афанасьевич! — повинился полковник. — Им же сегодня снова играть у меня для наших школьников. Твоя дочь, наверное, уже наряжается? Ну, я и предложил им не возить аппаратуру туда-сюда, а оставить как есть в зале. Они там хитрые подключения делали, так чтобы снова не возиться. Так аппаратуру оставили, а их я пешим порядком отправил в полк. Ну что тут идти? А их, видимо, встретил патруль...
— Видимо? — перебил особист. — Так они на гауптвахте или нет?
— Так поэтому и звоню, что дежурный сомневается в моих полномочиях!
— Требовательный, значит, офицер попался! — засмеялся особист.
— Лучше бы он к себе был требователен! — раздражённо сказал Сидоренко. — До сих пор не отошёл от ночных возлияний!
— Ах, даже так?! — весёлость мигом исчезла из голоса особиста. — Я всё понял, Павел Васильевич. Не беспокойся, сейчас всё уладим. Передай-ка ему трубочку.
Полковник протянул телефон дежурному и брезгливо отстранился от него.
— Дежурный по гарнизонной гауптвахте… — начал старший лейтенант и замолчал.
Далее полковник Сидоренко в течение десяти минут наблюдал смену красок и гримас на лице не успевшего опохмелиться старлея. И по всему было видно, что мысль об этом у него пропала окончательно.
Красный и потный дежурный бережно положил трубку телефона на рычаг и, пряча глаза, сказал, обращаясь к начальнику ГДО:
— Извините, товарищ полковник, ошибочка вышла. Сейчас вас проводят к камерам. Можете забирать, кого посчитаете нужным.
И, повернувшись к сержанту, приказал, постаравшись добавить командирские нотки в голос:
— Хабибулин, возьми ключи от камер и проводи товарища полковника. Выполняй все его распоряжения.
*******
Старлей гордо вышагивал впереди, мы — в колонну по двое за ним, и замыкали это скорбное шествие два патрульных сзади.
«Зараза, вот же попался служака чёртов!» — вертелось у меня в голове всю дорогу. В прошлой жизни мне сидеть на губе не пришлось, впрочем, как и никому другому в оркестре. По рассказам Лёхи Алёхина, ещё до нас на полковой губе побывал тромбонист-срочник по фамилии Годьня, но это как-то не оставило следа в моей памяти, и я даже не помнил, за что именно он попал. И вот теперь мы, практически полным составом служащих-срочников, топаем в это место, овеянное солдатскими легендами.
Дошли мы достаточно быстро. Патрульные впихнули нас в тёмное приёмное отделение и остались бдить снаружи, а начальник патруля пошёл докладывать дежурному. О чём они там говорили — для нас осталось тайной, но вернулся он в сопровождении здоровенного сержанта, то ли узбека, то ли татарина, который заставил нас снять ремни и повёл по длинному коридору, в конце которого обнаружилась узкая дверь с табличкой «Камера для временно задержанных».
«Ну, хоть не для арестованных», — подумал я, считая, что это даёт надежду на быстрое освобождение. Сейчас позвонят в полк или в ГДО, выяснят, что никакие мы не «самоходы» за праздничным бухлом, и мы ещё успеем в кроватки. Как же я жестоко ошибался!
Хабибулин загремел ключами, со скрипом открыл дверь и скомандовал:
— Давай, ходи унутырь!
Мы, по одному, протиснулись «унутырь». Камера оказалась узкой, под стать двери, примерно метра три на полтора. Никакой мебели. Нет даже окна. Вдоль стен стояли четверо бедолаг, которые повернулись на скрип открываемой двери, скорее всего в надежде, что «произошла чудовищная ошибка», но добрые командиры разобрались и их сейчас с извинениями отпустят в родные подразделения. Хотя они были согласны и без извинений обойтись. Но вместо этого им добавили компанию. Дверь закрылась, и мы в тусклом свете единственной лампочки на высоком потолке, под колпаком из металлических прутьев, рассредоточились вдоль стен.
— Ничего себе, ночной отель, — пробормотал я, попытавшись опереться спиной о стену и обнаружив, что она покрыта грубо набросанной штукатуркой, которая комфорт не предусматривает.
— Привет, мужики! — Виталий протянул руку крайнему, стоящему у самой двери, ефрейтору. — Не знаете, сколько нас тут держать будут? Как быстро разбираются?
— Привет, — ефрейтор пожал руку. — Да хер их знает, я уже вторые сутки, этих троих сегодня утром засунули. Или вчера, какой там день на улице?
— Как вторые сутки?! — даже в полумраке стали видны белки Виталинных вытаращенные глаз. — Вот так, стоя?
— Ха, а мебель нам не полагается! — невесело усмехнулся ефрейтор и привалился к стене, видно, уже привык. — Мы же не арестованные, а временно задержанные. Нам ни хавчик, ни ссальчик не полагается.
— В смысле? — не понял Серёга.
— В смысле, что в туалет даже выводить не полагается. Вы что, на губе никогда не были? Не знаете, в чём разница?
— Ну, не были…
— Ну кто-нибудь из роты или взвода ведь точно был! — уверенно сказал ефрейтор. — Они что ли не рассказывали? Вы откуда, кстати?
— 23-й… — коротко ответил Сергей.
— Танкисты? — уточнил ефрейтор. — Ну ваши тут точно часто бывают — соляру немцам же толкают.
— Музыканты мы, из оркестра, — встрял Малов.
— Аааа, сачки! — радостно протянул ефрейтор, и остальные трое тоже заулыбались. — Не всегда коту Масленица, и вы попались!
Ефрейтор прямо на глазах ожил, словно ему была какая-то выгода от того, что «сачки» попали на губу.
— Так а как быть с туалетом? — Виталий попытался увести разговор от вечной темы «сачков», которая и мне надоела ещё в прошлой жизни.
— А вот же он! — совсем развеселился ефрейтор, махнув рукой в дальний угол. Там стояло слегка помятое ведро со следами ржавчины.
Бляяя, я уж думал, что кошмар с туалетом по пути в Германию в эшелоне никогда не повторится! Смогу ли я при всех пожурчать в ведро?
— Только о серьёзных делах в это ведро забудьте! — вспомнил ефрейтор. — Терпите, пока вас не переведут в арестованных.
— Я об этом мечтал с детства! — не выдержав, съязвил я.
— Ну, наслаждайся теперь! — снова весело заржал ефрейтор.
Я слегка опёрся о стену и попытался расслабиться, насколько это было возможно. Хорошо хоть, что сейчас зима и на нас шинели, в тонкой гимнастёрке так вот не прижмёшься. Да и моча в ведре не так воняла в холоде.
— А чё вы все толпой за бухлом поперлись? — ефрейтор желал продолжить общение.
— Кто сказал, что за бухлом? — Сергей, видимо, тоже был не против поболтать.
— Ну а зачем ещё? — удивился ефрейтор.
Ну да, зачем ещё может идти солдат советской армии в самоволку? Не в музей же! Логично, чо!
— Да мы из ГДО шли, танцы там играли, — Сергей криво улыбнулся, — а нас повязали.
— Ха, вот это номер! — все четверо старожил камеры радостно загоготали. — Вы их, значит, развлекали, а они вас — на губу! Отблагодарили! Ну, умора!
