Болван! Чуть не застонал я. Нашёл время для расследований. Ты ещё никто для неё. Вот пошлёт тебя сейчас подальше — и будет права!
— Ты неправильно меня поняла! — заторопился я. — Вдруг придёт одноклассник узнать, что задали на дом.
Боже, что я несу?! Это же немцы, может, они никогда ничего не забывают и вовремя записывают в дневник, что задано.
— Я думаю, что я правильно поняла, — слегка улыбнулась Габи. — Поэтому я так и ответила — сейчас у меня нет парня. Был, но мы расстались. Так что звонить можешь как хочешь, я не перепутаю. Но хорошо, пусть у нас будет свой звонок — короткий и длинный.
Фу, пронесло!
— Тогда auf Wiedersehen? — блеснул я знанием немецкого.
— Чус! — улыбнулась Габриэль. — Пока.
Я чуть-чуть задержал её руку. Она прямо посмотрела мне в глаза, мягко высвободила её, открыла дверь и зашла в подъезд. Там, за стеклянной дверью, обернулась и помахала мне, улыбнувшись.
А потом были полтора года любви. Чистые и честные отношения, без единой ссоры и обид! Оказывается, и такое бывает. Бывает, но редко... Единственные слёзы случились, когда я закончил службу и уезжал домой. Последнее прощание. Жаркие объятия, поцелуи и даже слёзы, хотя Габи до последнего сдерживалась.
"Ты больше не придёшь?"
Предчувствовала она, что мы больше никогда не увидимся? Говорят, что женщины в этом отношении чувствительнее нас, а уж Габриэль вообще отличалась проницательным умом и чуткостью. Но могла ли она предвидеть всё, что случилось потом? Конечно нет! Никто бы не смог. Это были обычные слёзы перед разлукой, не более. Мы верили, что скоро встретимся снова и уже не расстанемся никогда. Но судьба распорядилась по-другому... Или, вернее, органы, которые взяли на себя функции судьбы.
Сколько лет мы не виделись? 50? Да, почти 50. А сейчас я чувствую себя так, как будто это было совсем недавно. Как такое может быть? Как всего один её взгляд, звук её голоса, лёгкое прикосновение просто смели все эти полвека, и я снова стал мальчишкой, который и не жил ещё совсем. Не было ни работы в уголовном розыске с кучей опасностей и приключений, ни работы в школе в годы перестройки, когда нам, учителям истории, приходилось труднее всего, ибо пресловутая "линия партии" стала, по меткому выражению анонимного остряка, — "как бык поссал". Ни "ревущих 90-х", ни Первой чеченской, ни Второй, ни абсолютно безумного вторжения в Украину, ни скольжения в пропасть сначала всей страны, а потом Европы и всего мира — с чего и когда это началось и возможно ли было это остановить?
Исчезло всё. Осталась только эта девчонка в её ослепительной юности, и я — ослеплённый ею. И если ещё час назад я шёл к ней только для того, чтобы она дала мне ниточку на Запад, для спасения мира, то сейчас я прежде всего хочу спасти нашу любовь. Нашу бывшую любовь. Хотя, постой! Это для тебя — есть прошлая жизнь, встреча в ней с той, другой Габриэль, есть потерянная любовь. А у Габриэль, с которой ты только что попрощался, ничего этого не было. Она только сегодня вечером впервые увидела странного до безумия русского, который весь вечер таращил на неё глаза, говорил бессвязные речи и пускал слюни. Да-да, парень пускал слюни и поедал глазами! Уж Габриэль это заметила, будь уверен, если это действительно та Габриэль. Или, хотя бы, такая же.
Я немного пришёл в себя. Шок постепенно проходил. Значит, планы немного меняются. Ха, немного! Ещё неизвестно, что труднее: спасти мир или завоевать любовь женщины!
Хотя, если это действительно та Габриэль, которую я знал, мне будет легче. Однажды я её уже завоевал, значит нужно повторить всё ещё раз. Но можно ли дважды войти в одну и ту же реку? Я-то уже другой, даже если она та же самая.
Так, стоп! Хватит бегать по кругу, не стирай мозги в порошок бесполезными размышлизмами, они тебе ещё очень понадобятся. Следи лучше за дорогой. Нарваться сейчас на патруль будет не самым замечательным завершением вечера. Хоть и не менее волнительно. Нет, вру, сейчас никакой патруль и даже гауптвахта не в силах испортить праздник встречи.
Да что же это такое?! Уймётся эта умственная лихорадка когда-нибудь?!
Судьба меня хранила, и я добрался до заветной дырки в заборе без приключений. В овраге стянул с себя спортивный костюм и, зажав его под мышкой вместо галифе, осторожно подошёл к забору. Из-за забора донеслись какие-то звуки. Я замер,
— Вот же сукины дети! — неожиданно раздался громкий голос прямо у моего уха. — Смотри, как хитро устроили!
Доски-двери разошлись, и в проёме показалась голова в шапке. Я вжался в забор сбоку от дырки и затаил дыхание. Надо же было именно в этот момент какому-то бдительному вояке обнаружить столько времени существующий путь на волю! Это что, знак свыше? Ок, я больше не буду, дайте только вернуться в полк.
— Вот тут он и вылез, — обращаясь к кому-то за его спиной, сказал обладатель шапки.
Что?! Неужели обнаружили мою пропажу? Тогда конец всему! Что же делать?
— Хорошо, что вы нашли этот лаз, старшина, — послышался другой, более молодой голос. — Нужно прямо сейчас его заколотить, чтобы больше никто не сбежал.
— Ну, сбежать-то никто не сбежит, — ответила шапка, скрываясь в дыре, которая тут же автоматически закрылась. — Такие побеги бывают очень редко. Обычно паразиты бегают за водкой, а чтоб убежать совсем...
Обладатель шапки хмыкнул и добавил:
— У нас в полку это первый случай на моей памяти.
Ага, значит спалился не я. Неужели практически одновременно со мной кто-то ещё двинул в самоход? Но что значат слова этого шапконосца, видимо старшины какого-то подразделения, о побеге? Какой побег и куда?
— Всё равно, на всякий случай забейте дыру до отбоя, — сказал второй.
— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант, — ответил старшина.
Я прислушался. Шаги за забором стихли. Ушли?
Медленно отодвинул одну из досок и заглянул в щель. За угол дома, с балкона которого я стянул костюм, заворачивали двое в военных шинелях. На рукаве у одного была красная повязка. Ясно, дежурный по полку или роте. Выждав ещё минуту, я проскользнул в дыру и скоренько вырулил на каменную дорожку. Всё, успел! Появись я тут минут на 15–20 позже, у меня возникли бы проблемы с возвращением в полк. Забор был сделан из кованой решётки ещё немцами до войны, не менее трёх метров высотой с острыми пиками наверху, а дыры между металлическими прутьями заделали уже наши начальники. Преодолеть его сверху не было никакой возможности. И как бы я вернулся? Ясно одно — нелегальные выходы теперь отменяются. По крайней мере для меня. Будем думать, как организовать легальные...
Подойдя к мотострелковой роте, где мы только ночевали в отдельной комнате, я ещё в окна увидел построившихся воинов.
Вечерняя поверка? А сколько времени? Что-то долго они стоят, обычно она проходит в режиме турбо. Если, конечно, старослужащих не посещает желание покуражиться над салагами. Несколько таких "представлений" приходилось видеть, проходя мимо строя, в нашу спальню. Слава богу, в оркестре дедовщины никогда не было. Всё-таки интеллектуальный уровень музыкантов был намного выше...
Я поднялся по ступенькам крыльца и открыл дверь. Вся мотострелковая рота стояла навытяжку, и перед строем прохаживался старшина. Сержант стоял рядом. Старшина с удивлённым видом повернулся ко мне, но, увидев, что это не его подопечный, снова повернулся к шеренге:
— Теперь вечерние проверки будут проходить каждый день и так, как положено по уставу! — чеканил он слова. — За нарушение порядка проведения дежурный по роте получает наряд вне очереди!
Я тихонько проскользнул мимо строя и завернул в наш угол. В комнате все были в сборе. Не успел я войти, как наш командир отделения Виталий воскликнул:
— Любимов, ты где ходишь?!
Я понял, что что-то случилось, потому как обычно никого не интересовало, кто и где из музыкантов находится после ужина и до отбоя. Это было личное время, и каждый мог заниматься своими делами: кто писал письма "на Родину", кто читал, Лёха Алехин обычно закрывался в кабинете дирижёра, где стоял радиоприёмник и слушал западную музыку, а участники рок-группы оттачивали мастерство или все вместе, или каждый свою партию отдельно. Сегодня совместную репетицию не планировали, поэтому я и пошёл "в библиотеку".
— Так я же сказал, что пойду в клуб, — ответил я, уже понимая, что в библиотеке меня не нашли. Виталий тут же подтвердил мою догадку:
— Лёха ходил за тобой в библиотеку, тебя там не было!
— Да я зашёл в будку к Рафику, — на ходу стал придумывать я отмазку, заметив, что киномеханика нет в комнате. Он частенько оставался у себя в клубе ночевать, так как был ещё свободнее нас в своих передвижениях. Из командиров у него был только один начальник клуба, капитан Осипян, которого я за всё время службы видел всего несколько раз.
— Мы с Рафиком чай пили, я и не заметил, что уже поздно, — честно посмотрел в глаза Виталию, — но я же не опоздал на отбой.
— Почти, — остывая, буркнул Виталий, — тут такое творится, а он чаи распивает!
— А что случилось? — уже спокойно спросил я. Опасность миновала. Сколько их было за сегодняшний вечер?
Виталий ничего не ответил и, сев на койку, стал стягивать брюки.
Зато Лёха, который всегда больше всех знал, с горящими глазами выдал новость:
— Представь, у мотострелков «черпак» сбежал! Весь полк на ушах стоит!
— Как сбежал? Куда? — я не сразу понял, почему обычный самоход «черпака», военнослужащего, прослужившего год, вызвал такой ажиотаж. — Это построение в роте из-за этого что ли?
Лёха не успел ответить, как в коридоре раздалась громкая команда:
— Внимание, рота! Построение на плацу! Выходи, стройся!
Это ещё что за новости?! Уже время отбоя...
Коридор наполнился топотом сотен ног и тихим матом солдат, кроящих на чём свет стоит отцов-командиров, уже предвкушавших блаженный отдых. А тут тебе в ночь, да на плацу, ещё и без шинелей...
— Ну, ёкарный бабай! — выругался Виталий, уже улегшийся в постель. — Давайте на построение!
Мы вывалились в коридор и в общей толпе вышли из казармы.
— В колонну по два, становись!
Мотострелки быстро построились и потопали на плац. А мы небольшой кучкой отправились в студию. К ней уже подходили сверхсрочники.
— У кого ключный от Студникова? — услышал я заезженную хохму штатного остряка оркестра Васи Онопко. Василий Ключный, баритонист и запевала, только улыбнулся, а Геннадий Студников, первый корнет, развёл руками:
— Да вон он, Вася Ключный, но он не хочет!
— Чего не хочет? — тут же подхватил неугомонный Онопко. — Не хочет своим ключиком Студникова вскрыть?
Раздалось вялое хихиканье. Народ не очень был настроен на веселье поздним декабрьским вечером перед построением.
— Да я уже открыл своим ключиком пару замочков после обеда, — улыбаясь с довольным видом, парировал Василий. — Так что мой колючик сдан на хранение. Временное!
— Ого, да ты у нас прям ключных дел мастер! — Онопко рад был поржать всегда и при любых обстоятельствах.
— Ну так, мы такие! — развёл руками Ключный.
Пока мы шли к студии, Лёха успел мне сообщить новость, которая меня почти шокировала, хотя я думал, что этим вечером я уже не способен на новые потрясения.
Оказалось, что пулемётчик из мотострелковой роты сбежал в ФРГ. И сейчас нам, по всей видимости, предстоит узнать подробности.
Студию наконец открыли, и все повалили внутрь. Вяло обсуждая последние события в полку, музыканты разбирали свои инструменты. Какова бы ни была причина построения, в любое время года и суток оркестр всегда выходит на плац с инструментами.
Стремительно, как всегда, вошёл дирижёр:
— Вячеслав Владимирович, выводите оркестр, — отдал он распоряжение старшине.
— Выходи, строиться! — зычным голосом скомандовал прапорщик.
На плацу мы заняли свой правый фланг. В ночной тишине стоял гул переговаривающихся между собой солдат и офицеров. Происшествие было из ряда вон...
— Становись! Равняйсь! Смирно! — скомандовал дежурный по полку, развернулся и, печатая шаг, направился к командиру. Мы грянули встречный марш.
— Товарищ полковник, по вашему приказанию полк построен! — дежурный отдал честь и отрапортовал. — Дежурный по полку, капитан Анисимов.
Командир полка, не давая команду «Вольно», прошёл несколько шагов и остановился совсем близко от замершего по стойке « Смирно», строя.
Он оглядел шеренги, словно проверяя, все ли на месте, и начал.
Речи нашего полкана достойны пера: такие они были колоритные, так были пересыпаны эпитетами, которыми он чествовал доблестных защитников отечества, что вокруг плаца собирались жены офицеров и прапорщиков, зачастую с детьми и с интересом слушали все эти мат-перемат через колено. Каждый раз полкан в этой же матерной манере обращался к зрителям, разгоняя их по домам, но каждое новое построение всё повторялось снова. Сейчас из-за позднего времени мы остались с командиром одни. И он полностью раскрепостился.
Из его пламенной речи мы узнали, что из мотострелковой роты, этого отстойника дебилов и дармоедов, нашего прославленного полка, сбежал пулемётчик. Синий, мать его, платочек. Что имел ввиду полкан, упоминая платочек, было не ясно. Причины ещё не известны, но расследование будет проведено, и виновные, конечно же, понесут. И понесут больше, чем обычно, потому как сбежал пулемётчик — синий платочек (неужели голубой?) — ещё три дня назад. И все эти дни об этом не было известно. Солдат "присутствовал" на работах и всех занятиях роты. "Ходил" на завтраки, обеды и ужины, исправно съедая свою порцию и — самое главное! — отмечался на всех вечерних поверках, мать вашу за ногу, едрит-переедрит!
Мощный баритон полковника слышен был наверняка в округе, и агенты вражеских разведок получили богатый материал для углублённого изучения специфики военного мышления и способов донесения до подчинённых задач, необходимых к исполнению.
— Мне звонит командир дивизии после того, как ему позвонил командующий армии, и спрашивает, всё ли у меня в порядке! — полковник подошёл к кульминации происшествия. — И я, как желторотый лейтенант, не владеющий обстановкой, со спокойной совестью докладываю: — Всё в порядке, товарищ генерал!
Полковник сделал паузу и обвёл строй глазами.
— А генерал и спрашивает: "Как, мол, настроение у солдатушек-ребятушек наших, хорошо ли они себя чувствуют, не жалуются ли на тяготы службы? Может, кто отдохнуть хочет?"
— Да нет, говорю, товарищ генерал, недовольных нет, все как один, говорю, готовы...
— "Готовы к чему?", — спрашивает комдив, — "К измене Родине?"
— Что вы, что вы, товарищ генерал, нет таких у нас, говорю я. А он мне и отвечает: "Правильно, у вас нет, они уже у них!"
Полк недоуменно молчал и ждал продолжения. И оно последовало.
Полкан буквально взорвался! Умел он это делать.
— Выбля, совсем забросили службу! Уже и вечернюю поверку лень провести! Командир роты оставляет это дело заместителю, тот — старшине, старшина — сержанту, а сержанту хрен по деревне, два по селу! Всё у всех в ажуре, а их пулемётчик уже третий день как в Западной Германии по телевизору интервью даёт, поливает грязью наше социалистическое отечество!
Чуть слышный гул прошёл по строю.
— А если бы не телевизор этот буржуйский, мы бы и до дембеля не знали, что у нас пулемётчик пропал? А, командир роты?
— Ты неправильно меня поняла! — заторопился я. — Вдруг придёт одноклассник узнать, что задали на дом.
Боже, что я несу?! Это же немцы, может, они никогда ничего не забывают и вовремя записывают в дневник, что задано.
— Я думаю, что я правильно поняла, — слегка улыбнулась Габи. — Поэтому я так и ответила — сейчас у меня нет парня. Был, но мы расстались. Так что звонить можешь как хочешь, я не перепутаю. Но хорошо, пусть у нас будет свой звонок — короткий и длинный.
Фу, пронесло!
— Тогда auf Wiedersehen? — блеснул я знанием немецкого.
— Чус! — улыбнулась Габриэль. — Пока.
Я чуть-чуть задержал её руку. Она прямо посмотрела мне в глаза, мягко высвободила её, открыла дверь и зашла в подъезд. Там, за стеклянной дверью, обернулась и помахала мне, улыбнувшись.
Прода от 29.04.2026, 14:56
Глава 8
А потом были полтора года любви. Чистые и честные отношения, без единой ссоры и обид! Оказывается, и такое бывает. Бывает, но редко... Единственные слёзы случились, когда я закончил службу и уезжал домой. Последнее прощание. Жаркие объятия, поцелуи и даже слёзы, хотя Габи до последнего сдерживалась.
"Ты больше не придёшь?"
Предчувствовала она, что мы больше никогда не увидимся? Говорят, что женщины в этом отношении чувствительнее нас, а уж Габриэль вообще отличалась проницательным умом и чуткостью. Но могла ли она предвидеть всё, что случилось потом? Конечно нет! Никто бы не смог. Это были обычные слёзы перед разлукой, не более. Мы верили, что скоро встретимся снова и уже не расстанемся никогда. Но судьба распорядилась по-другому... Или, вернее, органы, которые взяли на себя функции судьбы.
Сколько лет мы не виделись? 50? Да, почти 50. А сейчас я чувствую себя так, как будто это было совсем недавно. Как такое может быть? Как всего один её взгляд, звук её голоса, лёгкое прикосновение просто смели все эти полвека, и я снова стал мальчишкой, который и не жил ещё совсем. Не было ни работы в уголовном розыске с кучей опасностей и приключений, ни работы в школе в годы перестройки, когда нам, учителям истории, приходилось труднее всего, ибо пресловутая "линия партии" стала, по меткому выражению анонимного остряка, — "как бык поссал". Ни "ревущих 90-х", ни Первой чеченской, ни Второй, ни абсолютно безумного вторжения в Украину, ни скольжения в пропасть сначала всей страны, а потом Европы и всего мира — с чего и когда это началось и возможно ли было это остановить?
Исчезло всё. Осталась только эта девчонка в её ослепительной юности, и я — ослеплённый ею. И если ещё час назад я шёл к ней только для того, чтобы она дала мне ниточку на Запад, для спасения мира, то сейчас я прежде всего хочу спасти нашу любовь. Нашу бывшую любовь. Хотя, постой! Это для тебя — есть прошлая жизнь, встреча в ней с той, другой Габриэль, есть потерянная любовь. А у Габриэль, с которой ты только что попрощался, ничего этого не было. Она только сегодня вечером впервые увидела странного до безумия русского, который весь вечер таращил на неё глаза, говорил бессвязные речи и пускал слюни. Да-да, парень пускал слюни и поедал глазами! Уж Габриэль это заметила, будь уверен, если это действительно та Габриэль. Или, хотя бы, такая же.
Я немного пришёл в себя. Шок постепенно проходил. Значит, планы немного меняются. Ха, немного! Ещё неизвестно, что труднее: спасти мир или завоевать любовь женщины!
Хотя, если это действительно та Габриэль, которую я знал, мне будет легче. Однажды я её уже завоевал, значит нужно повторить всё ещё раз. Но можно ли дважды войти в одну и ту же реку? Я-то уже другой, даже если она та же самая.
Так, стоп! Хватит бегать по кругу, не стирай мозги в порошок бесполезными размышлизмами, они тебе ещё очень понадобятся. Следи лучше за дорогой. Нарваться сейчас на патруль будет не самым замечательным завершением вечера. Хоть и не менее волнительно. Нет, вру, сейчас никакой патруль и даже гауптвахта не в силах испортить праздник встречи.
Да что же это такое?! Уймётся эта умственная лихорадка когда-нибудь?!
Судьба меня хранила, и я добрался до заветной дырки в заборе без приключений. В овраге стянул с себя спортивный костюм и, зажав его под мышкой вместо галифе, осторожно подошёл к забору. Из-за забора донеслись какие-то звуки. Я замер,
— Вот же сукины дети! — неожиданно раздался громкий голос прямо у моего уха. — Смотри, как хитро устроили!
Доски-двери разошлись, и в проёме показалась голова в шапке. Я вжался в забор сбоку от дырки и затаил дыхание. Надо же было именно в этот момент какому-то бдительному вояке обнаружить столько времени существующий путь на волю! Это что, знак свыше? Ок, я больше не буду, дайте только вернуться в полк.
— Вот тут он и вылез, — обращаясь к кому-то за его спиной, сказал обладатель шапки.
Что?! Неужели обнаружили мою пропажу? Тогда конец всему! Что же делать?
— Хорошо, что вы нашли этот лаз, старшина, — послышался другой, более молодой голос. — Нужно прямо сейчас его заколотить, чтобы больше никто не сбежал.
— Ну, сбежать-то никто не сбежит, — ответила шапка, скрываясь в дыре, которая тут же автоматически закрылась. — Такие побеги бывают очень редко. Обычно паразиты бегают за водкой, а чтоб убежать совсем...
Обладатель шапки хмыкнул и добавил:
— У нас в полку это первый случай на моей памяти.
Ага, значит спалился не я. Неужели практически одновременно со мной кто-то ещё двинул в самоход? Но что значат слова этого шапконосца, видимо старшины какого-то подразделения, о побеге? Какой побег и куда?
— Всё равно, на всякий случай забейте дыру до отбоя, — сказал второй.
— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант, — ответил старшина.
Я прислушался. Шаги за забором стихли. Ушли?
Медленно отодвинул одну из досок и заглянул в щель. За угол дома, с балкона которого я стянул костюм, заворачивали двое в военных шинелях. На рукаве у одного была красная повязка. Ясно, дежурный по полку или роте. Выждав ещё минуту, я проскользнул в дыру и скоренько вырулил на каменную дорожку. Всё, успел! Появись я тут минут на 15–20 позже, у меня возникли бы проблемы с возвращением в полк. Забор был сделан из кованой решётки ещё немцами до войны, не менее трёх метров высотой с острыми пиками наверху, а дыры между металлическими прутьями заделали уже наши начальники. Преодолеть его сверху не было никакой возможности. И как бы я вернулся? Ясно одно — нелегальные выходы теперь отменяются. По крайней мере для меня. Будем думать, как организовать легальные...
Подойдя к мотострелковой роте, где мы только ночевали в отдельной комнате, я ещё в окна увидел построившихся воинов.
Вечерняя поверка? А сколько времени? Что-то долго они стоят, обычно она проходит в режиме турбо. Если, конечно, старослужащих не посещает желание покуражиться над салагами. Несколько таких "представлений" приходилось видеть, проходя мимо строя, в нашу спальню. Слава богу, в оркестре дедовщины никогда не было. Всё-таки интеллектуальный уровень музыкантов был намного выше...
Я поднялся по ступенькам крыльца и открыл дверь. Вся мотострелковая рота стояла навытяжку, и перед строем прохаживался старшина. Сержант стоял рядом. Старшина с удивлённым видом повернулся ко мне, но, увидев, что это не его подопечный, снова повернулся к шеренге:
— Теперь вечерние проверки будут проходить каждый день и так, как положено по уставу! — чеканил он слова. — За нарушение порядка проведения дежурный по роте получает наряд вне очереди!
Я тихонько проскользнул мимо строя и завернул в наш угол. В комнате все были в сборе. Не успел я войти, как наш командир отделения Виталий воскликнул:
— Любимов, ты где ходишь?!
Я понял, что что-то случилось, потому как обычно никого не интересовало, кто и где из музыкантов находится после ужина и до отбоя. Это было личное время, и каждый мог заниматься своими делами: кто писал письма "на Родину", кто читал, Лёха Алехин обычно закрывался в кабинете дирижёра, где стоял радиоприёмник и слушал западную музыку, а участники рок-группы оттачивали мастерство или все вместе, или каждый свою партию отдельно. Сегодня совместную репетицию не планировали, поэтому я и пошёл "в библиотеку".
— Так я же сказал, что пойду в клуб, — ответил я, уже понимая, что в библиотеке меня не нашли. Виталий тут же подтвердил мою догадку:
— Лёха ходил за тобой в библиотеку, тебя там не было!
— Да я зашёл в будку к Рафику, — на ходу стал придумывать я отмазку, заметив, что киномеханика нет в комнате. Он частенько оставался у себя в клубе ночевать, так как был ещё свободнее нас в своих передвижениях. Из командиров у него был только один начальник клуба, капитан Осипян, которого я за всё время службы видел всего несколько раз.
— Мы с Рафиком чай пили, я и не заметил, что уже поздно, — честно посмотрел в глаза Виталию, — но я же не опоздал на отбой.
— Почти, — остывая, буркнул Виталий, — тут такое творится, а он чаи распивает!
— А что случилось? — уже спокойно спросил я. Опасность миновала. Сколько их было за сегодняшний вечер?
Виталий ничего не ответил и, сев на койку, стал стягивать брюки.
Зато Лёха, который всегда больше всех знал, с горящими глазами выдал новость:
— Представь, у мотострелков «черпак» сбежал! Весь полк на ушах стоит!
— Как сбежал? Куда? — я не сразу понял, почему обычный самоход «черпака», военнослужащего, прослужившего год, вызвал такой ажиотаж. — Это построение в роте из-за этого что ли?
Лёха не успел ответить, как в коридоре раздалась громкая команда:
— Внимание, рота! Построение на плацу! Выходи, стройся!
Это ещё что за новости?! Уже время отбоя...
Коридор наполнился топотом сотен ног и тихим матом солдат, кроящих на чём свет стоит отцов-командиров, уже предвкушавших блаженный отдых. А тут тебе в ночь, да на плацу, ещё и без шинелей...
— Ну, ёкарный бабай! — выругался Виталий, уже улегшийся в постель. — Давайте на построение!
Мы вывалились в коридор и в общей толпе вышли из казармы.
— В колонну по два, становись!
Мотострелки быстро построились и потопали на плац. А мы небольшой кучкой отправились в студию. К ней уже подходили сверхсрочники.
— У кого ключный от Студникова? — услышал я заезженную хохму штатного остряка оркестра Васи Онопко. Василий Ключный, баритонист и запевала, только улыбнулся, а Геннадий Студников, первый корнет, развёл руками:
— Да вон он, Вася Ключный, но он не хочет!
— Чего не хочет? — тут же подхватил неугомонный Онопко. — Не хочет своим ключиком Студникова вскрыть?
Раздалось вялое хихиканье. Народ не очень был настроен на веселье поздним декабрьским вечером перед построением.
— Да я уже открыл своим ключиком пару замочков после обеда, — улыбаясь с довольным видом, парировал Василий. — Так что мой колючик сдан на хранение. Временное!
— Ого, да ты у нас прям ключных дел мастер! — Онопко рад был поржать всегда и при любых обстоятельствах.
— Ну так, мы такие! — развёл руками Ключный.
Пока мы шли к студии, Лёха успел мне сообщить новость, которая меня почти шокировала, хотя я думал, что этим вечером я уже не способен на новые потрясения.
Оказалось, что пулемётчик из мотострелковой роты сбежал в ФРГ. И сейчас нам, по всей видимости, предстоит узнать подробности.
Студию наконец открыли, и все повалили внутрь. Вяло обсуждая последние события в полку, музыканты разбирали свои инструменты. Какова бы ни была причина построения, в любое время года и суток оркестр всегда выходит на плац с инструментами.
Стремительно, как всегда, вошёл дирижёр:
— Вячеслав Владимирович, выводите оркестр, — отдал он распоряжение старшине.
— Выходи, строиться! — зычным голосом скомандовал прапорщик.
На плацу мы заняли свой правый фланг. В ночной тишине стоял гул переговаривающихся между собой солдат и офицеров. Происшествие было из ряда вон...
— Становись! Равняйсь! Смирно! — скомандовал дежурный по полку, развернулся и, печатая шаг, направился к командиру. Мы грянули встречный марш.
— Товарищ полковник, по вашему приказанию полк построен! — дежурный отдал честь и отрапортовал. — Дежурный по полку, капитан Анисимов.
Командир полка, не давая команду «Вольно», прошёл несколько шагов и остановился совсем близко от замершего по стойке « Смирно», строя.
Он оглядел шеренги, словно проверяя, все ли на месте, и начал.
Речи нашего полкана достойны пера: такие они были колоритные, так были пересыпаны эпитетами, которыми он чествовал доблестных защитников отечества, что вокруг плаца собирались жены офицеров и прапорщиков, зачастую с детьми и с интересом слушали все эти мат-перемат через колено. Каждый раз полкан в этой же матерной манере обращался к зрителям, разгоняя их по домам, но каждое новое построение всё повторялось снова. Сейчас из-за позднего времени мы остались с командиром одни. И он полностью раскрепостился.
Из его пламенной речи мы узнали, что из мотострелковой роты, этого отстойника дебилов и дармоедов, нашего прославленного полка, сбежал пулемётчик. Синий, мать его, платочек. Что имел ввиду полкан, упоминая платочек, было не ясно. Причины ещё не известны, но расследование будет проведено, и виновные, конечно же, понесут. И понесут больше, чем обычно, потому как сбежал пулемётчик — синий платочек (неужели голубой?) — ещё три дня назад. И все эти дни об этом не было известно. Солдат "присутствовал" на работах и всех занятиях роты. "Ходил" на завтраки, обеды и ужины, исправно съедая свою порцию и — самое главное! — отмечался на всех вечерних поверках, мать вашу за ногу, едрит-переедрит!
Мощный баритон полковника слышен был наверняка в округе, и агенты вражеских разведок получили богатый материал для углублённого изучения специфики военного мышления и способов донесения до подчинённых задач, необходимых к исполнению.
— Мне звонит командир дивизии после того, как ему позвонил командующий армии, и спрашивает, всё ли у меня в порядке! — полковник подошёл к кульминации происшествия. — И я, как желторотый лейтенант, не владеющий обстановкой, со спокойной совестью докладываю: — Всё в порядке, товарищ генерал!
Полковник сделал паузу и обвёл строй глазами.
— А генерал и спрашивает: "Как, мол, настроение у солдатушек-ребятушек наших, хорошо ли они себя чувствуют, не жалуются ли на тяготы службы? Может, кто отдохнуть хочет?"
— Да нет, говорю, товарищ генерал, недовольных нет, все как один, говорю, готовы...
— "Готовы к чему?", — спрашивает комдив, — "К измене Родине?"
— Что вы, что вы, товарищ генерал, нет таких у нас, говорю я. А он мне и отвечает: "Правильно, у вас нет, они уже у них!"
Полк недоуменно молчал и ждал продолжения. И оно последовало.
Полкан буквально взорвался! Умел он это делать.
— Выбля, совсем забросили службу! Уже и вечернюю поверку лень провести! Командир роты оставляет это дело заместителю, тот — старшине, старшина — сержанту, а сержанту хрен по деревне, два по селу! Всё у всех в ажуре, а их пулемётчик уже третий день как в Западной Германии по телевизору интервью даёт, поливает грязью наше социалистическое отечество!
Чуть слышный гул прошёл по строю.
— А если бы не телевизор этот буржуйский, мы бы и до дембеля не знали, что у нас пулемётчик пропал? А, командир роты?
