Частушек я знаю много, но сейчас мне хотелось, чтобы девчонки выпустили пар. И они выпустили. Пели долго, громко, перебивая друг друга, вволю наругались матом. Их недовольство я понимала, тихую злобу прощала, так как это я была немного виновата в нашем нежданном походе.
Надо отметить, что девчонки мы только по половому признаку. Так-то мы уже давно тётки. У двоих даже есть внуки. Нашему единственному «парню» Андрею пятьдесят шесть лет. Мы дружно шагаем в сторону захолустного села, в котором проживает герой Советского Союза, ветеран войны, орденоносец и просто отличный человек Семён Игнатьевич. Сегодня ему исполнилось восемьдесят лет, и мы идём его поздравлять. В этом году Семён Игнатьевич сильно болел. Все вздыхали и говорили: «Птичий грипп. Не доживёт до юбилея!» Пока он лежал в районной больнице, мы по очереди ходили к нему в гости, приносили еду и лекарства. Там он нас и пригласил к себе на юбилей:
– Приезжайте, девчонки! Я вас медовухой угощу!
И вроде бы всё у нас складывалось отлично. Дед звонил в ДК и настойчиво звал каждую из нас к телефону и ещё раз лично приглашал к себе в село. Отказать было просто невозможно! Мы начали выбивать машину, прикрывая обычную поездку на день рождения регалиями Семёна Игнатьевича. В итоге нам пообещали «буханку», на что мы и согласились. И вот сегодня утром эта самая «буханка» наотрез отказалась заводиться! Терзало меня подозрение, что Володя, шофёр, который должен был нас везти, саботировал нашу поездку, сообразив, как тягостно будет ему смотреть на чужое веселье и не принимать в нём непосредственного участия.
Я твёрдо заявила:
– Я пешком к деду пойду. Он, наверное, там потратился, полпенсии грохнул, чтобы на стол накрыть.
Нина поддержала меня:
– Я тоже.
Все подтянулись за нами, только Оля что-то стала говорить про больные ноги, однако Татьяна урезонила её:
– Видела я, как ты перед Юркой на Первое Мая скакала! Ноги, значит, не болели!
Татьяну я сама побаиваюсь, а и без того пугливая Ольга сразу стихла и согласилась. Так мы, семь женщин и один мужчина, местный ансамбль «Рожь высокая», оказались на этой безлюдной дороге. Частушки немного отвлекли уставших женщин, но идти было далеко и полями без единого деревца. Раскрасневшиеся, девчонки сначала по одной, потом всё более дружно стали требовать привала.
– Скоро дуб будет. Под ним родничок бьёт. Давайте до него дойдём, – предложила я.
Мы ещё пару раз спустились с горки и поднялись. Пыхтение сзади напрягало меня всё больше. Грузные Вера, Валя и Ира страдали гипертонией. О ней они говорили с какой-то гордостью, ежедневно хвастаясь друг перед другом высокими показателями. Нина, Таня и Оля взяли их на буксир, но по весовой категории сильно им уступали и тоже пыхтели от натуги. Я несла подарок и припасы к столу, Андрей – гитару и «выпивон», как любовно называл он самогон собственного изготовления, и никому его нести не доверял. Вот, наконец, и огромный раскидистый дуб, одинокий, даже кустов вблизи нет.
Ансамбль «Рожь высокая» в полном составе, как подкошенный, свалился в спасительную тень. Где-то рядом журчал ручеёк, жужжали насекомые, в вышине трелями разливался жаворонок. Когда давление слегка стабилизировалось, мои певуньи начали шевелиться. Таня пихнула Андрея в бок и предложила:
– Сходи к ручью, принеси нам воды.
– А чего это я должен идти? – лениво отозвался наш аккомпаниатор. – Вас много, я один – кто ценнее?
– Ты, конечно, Сергеич, – поддакнула ему я. – Поэтому, друг мой, тебе и идти.
– Не вижу логики, – признался мужчина, взглянув на меня из-под потрёпанной бейсболки.
– Если ты не пойдёшь, никто не пойдёт. И помрём мы тут все от засухи. А так, ты и сам попьёшь, и подвиг совершишь – нас спасёшь!
– И кто тебя такую выродил! – недовольно пыхтя, поднялся Андрей. Взял у девчонок их бутылочки и пошёл к ручейку.
– Как это у тебя получается? – вдруг спросила меня Вера. Она была самая старшая, я обращалась к ней по имени, но «на Вы».
– Что именно? – не поворачиваясь, спросила я.
– Подбить нас на всякие приключения! – с возмущением вдруг заявила Оля.
Мне пришлось обернуться.
– И на что же я вас подбила?
– Да мало ли, – аж задохнулась Ирина. – Вот, к примеру, чего мы прёмся к этому деду? Он нам кто?
– Никто, – согласилась я.
– Ну и? – подхватила Таня.
– Воевал он. Чтобы мы сейчас вот так хорошо жили, сладко ели и мирно спали.
Тут уж не стерпела Валя, любительница поругать власть:
– Это где же мы хорошо живём? Я вот на пенсии, а всё работаю, потому что пенсии этой ни на что не хватает!
– И что, разве в этом Семён Игнатьевич виноват? Он за Родину воевал, как её не назови, за людей. За покой вот этот.
Вернулся Андрей, принёс воду. Все жадно стали пить, но сердитое сопение никак не переходило в благостное. Я ждала. Недолго.
– Больше я ни на одну твою аферу не подпишусь! Вот те крест! – яростно замахала Ирина сверху вниз и из стороны в сторону.
Мне стало смешно. Выступать со сцены любили все: костюмы, аплодисменты, цветы, пусть местная, но слава – это им нравилось. Стоило же столкнуться с трудностями, как начиналось нытьё. Я вздохнула:
– Злые вы, уйду я от вас, – привычно и без эмоций сказала я.
– Зато ты весёлая и находчивая – найдёшь нам приключения и веселишься, – так же привычно и почти без эмоций сказала Вера.
И тут меня прорвало. Я хохотала до слёз, рядом со мной так же задыхались от смеха мои девчонки. Даже Андрей схватил меня за голову и чмокнул в макушку.
– Эх ты, неунывашка!
Через десять минут мы, отдохнувшие и посвежевшие, снова пылили по дороге к дому деда. За спиной я услышала неприятный для меня разговор:
– Почему неунывашка? – спросила Валя.
– Ну как же, – охотно стала объяснять ей Таня, – У неё двое деток, одно дитё больное, муж сбежал, родители сами инвалиды. Вон на неё сколько навалилось, а она и сама не хмурится, и нам не даёт.
В душе моей всё перевернулось! Я, конечно, понимала, что в небольшом посёлке сложно утаить личную жизнь, но жалость мне была унизительна. Я любила и детей и родителей, они мне не были в тягость. А то, что муж ушёл, так даже в нашем дружном коллективе всего двое замужем, остальные одинокие, включая Андрея. Что ж его-то никто не жалеет? Я гнала эти мысли, затеяв игру в «угадай героя фильма». Даже когда мы пришли к деду и разыграли для него целое представление с поздравлением, в моём мозгу билась мысль: «Жалеют! Меня жалеют!» Однако, отведав дедовой медовухи, я махнула рукой и решила: ну и пусть!
– Девки, запевай!
«У солдата выходной – пуговицы в ряд
Ярче солнечного дня золотом горят!...»
Июль двадцать первого года выдался до остервенения жарким. Раскалённый шар на блёклом небе изредка прикрывали рваные жиденькие облака, отчего воздух становился ещё более горячим, нещадно наполняя лёгкие горожан автомобильными выхлопами, испарениями асфальта и человеческих тел, смешанных с парфюмом разной степени качества.
Именно в такой, к восьми часам утра протопленный до тридцать пяти градусов по Цельсию субботний день, Елена приехала в райцентр на базар, прикупить кое-что для своих подопечных. Что ни говори, но соцработник – профессия многосложная: и бухгалтер, и психолог, и няня, и клиннинговый работник, иногда повар, а в деревне ещё и агроном с зоотехником и ветеринаром! А куда деваться в селе, где для женщин выбор невелик – идти продавцом в разоряющийся сельмаг или в соцработники с полным соцпакетом.
Однако в «плюсах» всегда есть «минусы». Пожилые люди часто имеют не только несносный характер и массу причуд, но и дикую зависть к другим подопечным. «А чего это ты Нюрке окна вчера помыла, а мне только в мае собралась? А Нинка нынче сказала, что ты ей рассаду высадила, а мне что, самой корячиться? И Зойкину кошку от глистов вылечила, а моего Пирата совсем блохи заедают! Не твои обязанности? Так я сейчас у твоей заведующей уточню», – набирая заветный номерок, грозится «божий одуванчик». И не убедишь бабушек, что за свои копейки, которые она за них получает, не послать их ей не позволяет только пионерское воспитание!
И сейчас, преодолевая сотни метров плотно расположенных друг к другу торговых рядов, между которых, ошалев от жары, бестолково толкались покупатели, то и дело соприкасаясь друг с другом разгорячёнными липкими телами, Лена искала товары по списку для своих подопечных. Для других, конечно, было бы странно узнать, что косметика и парфюмерия, а так же другие атрибуты дамской красоты предназначались не этой пышной привлекательной даме слегка за сорок, а нескольким старушкам глубоко за семьдесят. И только Лена понимала, что у Гаврилыча официально закончился годичный траур по жене, и теперь за его дряхлое сердце и военную пенсию вступили в борьбу почти все бабки их вымирающей деревни. Именно это обстоятельство заставляло её ещё больше бесить продавцов, требуя с них для отчетности товарные чеки.
Наконец, вычеркнув все пункты в списке, а их было девяносто четыре, она со спокойной душой направилась в кулинарию, где собиралась наградить себя чашечкой кофе «Нескафе 3в1» в пластиковом одноразовом стаканчике многоразового использования, и чебуреком с начинкой неизвестного происхождения, пожаренного на трижды прогорклом масле. Однако выбирать было не из чего, да и автобус подойдёт только через час.
Войдя в кулинарию, она тут же приметила знакомую белокурую в больших залысинах голову своего брата. Дружелюбно хлопнув его сзади по спине, от чего мужчина навалился грудью на стол, едва не опрокинув на себя жиденький чай, она весело его поприветствовала:
– Хэлло, братан! Изжога не мучает?
Алексей приветливо ответил:
– Отвали, лошадь! Чуть спину не погнула!
Лена уселась, устроив сумки в ногах у себя и брата.
– Как дела? – поинтересовалась она у недовольного Лёхи.
– Да отстань ты! Какие дела с этим карантином?
– Его разве не отменили? Вроде, ещё в апреле?
– Ну, ты дерёвня! В апреле отменили, а в мае опять ввели. А теперь ещё и ужесточили. Ты, кстати, тут не рассиживайся. Дистанцию никто не отменял! Хорошо тебе там, в бурьяне, живёшь, ничего не знаешь… Ладно, пойдём, провожу тебя до автобуса.
На улице жаркое субботнее базарное утро сменилось на раскалённый послебазарный день. Народ массово, отоварившись на базаре или наторговавшись до тошноты, решил занырнуть в близпротекающую реку, благо прямо под мостом рядом с базаром был городской пляж. Ничего не предвещало беды. Лена шла по мосту, обливаясь потом, и горько сетовала брату, что не надела купальник. Очень уж хотелось ей поплескаться в отведённом для купания месте, где до середины реки можно было дойти, не замочив колени. Лёха сказал ей:
– Массовые купания тоже запрещены, по реке обещали пускать патрули и штрафовать всех, если количество человек на квадратный метр превышает один.
Бурча и негодуя, Лена покинула районный центр. Приехав домой, она надела купальник и потопала на озеро, где в далёком детстве с друзьями проводила все летние дни напролёт. Продравшись сквозь заросли бурьяна, плотно зарастившего бывший когда-то песчаный пляж, разогнав тину и лягушек, она, наконец, погрузилась своё разгоряченное туловище в воду, усевшись на дно пятой точкой. Из воды торчала голова в панаме, рядом летали оводы и стрекозы, где-то обиженно квакала недовольная лягушка. Среди этой благодати зазвонил телефон. Изящно подбирая нецензурные выражения, дама не без труда подняла из воды свои килограммы и, разбрызгивая воду, пошла к берегу. Звонил брат.
– Прикинь, только ты уехала, к городскому пляжу подъехали несколько нарядов полиции и всем поголовно выписали штраф. Какая-то семья попала сразу на 25000 рублей, так как посетили пляж в полном составе. Не отпустили никого!
По словам Алексея, картина была жуткой с истериками и попытками к бегству. Наряды, исполнив свой служебный долг, попрыгали в машины, и, оставляя за собой шлейф пыли и ругательств, ветром гонимые, солнцем палимые, полетели дальше вершить суд над злоумышленниками.
Лена поблагодарила за информацию и попыталась вернуться в прежнее положение тела и духа. И если с телом всё просто, то с душой творилось что-то непонятное: радость от того, что она забыла купальник и не налетела на штраф, сменялась ужасом, что её тоже могут выловить здесь.
Десять минут медитации, и на горизонте показался «милицейский бобик». Высокая трава на пляже теперь казалась Елене вполне симпатичной, так как прятала её от орлиных взоров блюстителей правопорядка. Мотор заглох, тишина стала предательски-прозрачной. Затаив дыхание, она слушала диалог, щедро пересыпанный матом.
– Лень лезть через бурелом!
– Но тропинка к воде есть, надо бы проверить.
Проблему решили, заставив сержанта залезть на раскаленную крышу УАЗика. Услышав о таком решении, дама резко ушла под воду, нагребая над собой островки тины. Просидев под водой долгие 20 секунд, она решила, что это банально – утопиться за пять тысяч рублей! Она резко вынырнула, готовая к криками, смеху, ругани и даже штрафу, но никак не к звуку отъезжающего машины. Настроение продолжать купание совсем испарилось, как только пыль осела на опустевшую дорогу.
Уже дома, третий раз намыливая волосы в безуспешной попытке смыть с них стойкий запах тины, Лена поняла, что, несмотря на свои габариты, она не превысила нормы распределения по поверхности воды, так как была на озере совсем одна!
Надо отметить, что девчонки мы только по половому признаку. Так-то мы уже давно тётки. У двоих даже есть внуки. Нашему единственному «парню» Андрею пятьдесят шесть лет. Мы дружно шагаем в сторону захолустного села, в котором проживает герой Советского Союза, ветеран войны, орденоносец и просто отличный человек Семён Игнатьевич. Сегодня ему исполнилось восемьдесят лет, и мы идём его поздравлять. В этом году Семён Игнатьевич сильно болел. Все вздыхали и говорили: «Птичий грипп. Не доживёт до юбилея!» Пока он лежал в районной больнице, мы по очереди ходили к нему в гости, приносили еду и лекарства. Там он нас и пригласил к себе на юбилей:
– Приезжайте, девчонки! Я вас медовухой угощу!
И вроде бы всё у нас складывалось отлично. Дед звонил в ДК и настойчиво звал каждую из нас к телефону и ещё раз лично приглашал к себе в село. Отказать было просто невозможно! Мы начали выбивать машину, прикрывая обычную поездку на день рождения регалиями Семёна Игнатьевича. В итоге нам пообещали «буханку», на что мы и согласились. И вот сегодня утром эта самая «буханка» наотрез отказалась заводиться! Терзало меня подозрение, что Володя, шофёр, который должен был нас везти, саботировал нашу поездку, сообразив, как тягостно будет ему смотреть на чужое веселье и не принимать в нём непосредственного участия.
Я твёрдо заявила:
– Я пешком к деду пойду. Он, наверное, там потратился, полпенсии грохнул, чтобы на стол накрыть.
Нина поддержала меня:
– Я тоже.
Все подтянулись за нами, только Оля что-то стала говорить про больные ноги, однако Татьяна урезонила её:
– Видела я, как ты перед Юркой на Первое Мая скакала! Ноги, значит, не болели!
Татьяну я сама побаиваюсь, а и без того пугливая Ольга сразу стихла и согласилась. Так мы, семь женщин и один мужчина, местный ансамбль «Рожь высокая», оказались на этой безлюдной дороге. Частушки немного отвлекли уставших женщин, но идти было далеко и полями без единого деревца. Раскрасневшиеся, девчонки сначала по одной, потом всё более дружно стали требовать привала.
– Скоро дуб будет. Под ним родничок бьёт. Давайте до него дойдём, – предложила я.
Мы ещё пару раз спустились с горки и поднялись. Пыхтение сзади напрягало меня всё больше. Грузные Вера, Валя и Ира страдали гипертонией. О ней они говорили с какой-то гордостью, ежедневно хвастаясь друг перед другом высокими показателями. Нина, Таня и Оля взяли их на буксир, но по весовой категории сильно им уступали и тоже пыхтели от натуги. Я несла подарок и припасы к столу, Андрей – гитару и «выпивон», как любовно называл он самогон собственного изготовления, и никому его нести не доверял. Вот, наконец, и огромный раскидистый дуб, одинокий, даже кустов вблизи нет.
Ансамбль «Рожь высокая» в полном составе, как подкошенный, свалился в спасительную тень. Где-то рядом журчал ручеёк, жужжали насекомые, в вышине трелями разливался жаворонок. Когда давление слегка стабилизировалось, мои певуньи начали шевелиться. Таня пихнула Андрея в бок и предложила:
– Сходи к ручью, принеси нам воды.
– А чего это я должен идти? – лениво отозвался наш аккомпаниатор. – Вас много, я один – кто ценнее?
– Ты, конечно, Сергеич, – поддакнула ему я. – Поэтому, друг мой, тебе и идти.
– Не вижу логики, – признался мужчина, взглянув на меня из-под потрёпанной бейсболки.
– Если ты не пойдёшь, никто не пойдёт. И помрём мы тут все от засухи. А так, ты и сам попьёшь, и подвиг совершишь – нас спасёшь!
– И кто тебя такую выродил! – недовольно пыхтя, поднялся Андрей. Взял у девчонок их бутылочки и пошёл к ручейку.
– Как это у тебя получается? – вдруг спросила меня Вера. Она была самая старшая, я обращалась к ней по имени, но «на Вы».
– Что именно? – не поворачиваясь, спросила я.
– Подбить нас на всякие приключения! – с возмущением вдруг заявила Оля.
Мне пришлось обернуться.
– И на что же я вас подбила?
– Да мало ли, – аж задохнулась Ирина. – Вот, к примеру, чего мы прёмся к этому деду? Он нам кто?
– Никто, – согласилась я.
– Ну и? – подхватила Таня.
– Воевал он. Чтобы мы сейчас вот так хорошо жили, сладко ели и мирно спали.
Тут уж не стерпела Валя, любительница поругать власть:
– Это где же мы хорошо живём? Я вот на пенсии, а всё работаю, потому что пенсии этой ни на что не хватает!
– И что, разве в этом Семён Игнатьевич виноват? Он за Родину воевал, как её не назови, за людей. За покой вот этот.
Вернулся Андрей, принёс воду. Все жадно стали пить, но сердитое сопение никак не переходило в благостное. Я ждала. Недолго.
– Больше я ни на одну твою аферу не подпишусь! Вот те крест! – яростно замахала Ирина сверху вниз и из стороны в сторону.
Мне стало смешно. Выступать со сцены любили все: костюмы, аплодисменты, цветы, пусть местная, но слава – это им нравилось. Стоило же столкнуться с трудностями, как начиналось нытьё. Я вздохнула:
– Злые вы, уйду я от вас, – привычно и без эмоций сказала я.
– Зато ты весёлая и находчивая – найдёшь нам приключения и веселишься, – так же привычно и почти без эмоций сказала Вера.
И тут меня прорвало. Я хохотала до слёз, рядом со мной так же задыхались от смеха мои девчонки. Даже Андрей схватил меня за голову и чмокнул в макушку.
– Эх ты, неунывашка!
Через десять минут мы, отдохнувшие и посвежевшие, снова пылили по дороге к дому деда. За спиной я услышала неприятный для меня разговор:
– Почему неунывашка? – спросила Валя.
– Ну как же, – охотно стала объяснять ей Таня, – У неё двое деток, одно дитё больное, муж сбежал, родители сами инвалиды. Вон на неё сколько навалилось, а она и сама не хмурится, и нам не даёт.
В душе моей всё перевернулось! Я, конечно, понимала, что в небольшом посёлке сложно утаить личную жизнь, но жалость мне была унизительна. Я любила и детей и родителей, они мне не были в тягость. А то, что муж ушёл, так даже в нашем дружном коллективе всего двое замужем, остальные одинокие, включая Андрея. Что ж его-то никто не жалеет? Я гнала эти мысли, затеяв игру в «угадай героя фильма». Даже когда мы пришли к деду и разыграли для него целое представление с поздравлением, в моём мозгу билась мысль: «Жалеют! Меня жалеют!» Однако, отведав дедовой медовухи, я махнула рукой и решила: ну и пусть!
– Девки, запевай!
«У солдата выходной – пуговицы в ряд
Ярче солнечного дня золотом горят!...»
Июль двадцать первого года выдался до остервенения жарким. Раскалённый шар на блёклом небе изредка прикрывали рваные жиденькие облака, отчего воздух становился ещё более горячим, нещадно наполняя лёгкие горожан автомобильными выхлопами, испарениями асфальта и человеческих тел, смешанных с парфюмом разной степени качества.
Именно в такой, к восьми часам утра протопленный до тридцать пяти градусов по Цельсию субботний день, Елена приехала в райцентр на базар, прикупить кое-что для своих подопечных. Что ни говори, но соцработник – профессия многосложная: и бухгалтер, и психолог, и няня, и клиннинговый работник, иногда повар, а в деревне ещё и агроном с зоотехником и ветеринаром! А куда деваться в селе, где для женщин выбор невелик – идти продавцом в разоряющийся сельмаг или в соцработники с полным соцпакетом.
Однако в «плюсах» всегда есть «минусы». Пожилые люди часто имеют не только несносный характер и массу причуд, но и дикую зависть к другим подопечным. «А чего это ты Нюрке окна вчера помыла, а мне только в мае собралась? А Нинка нынче сказала, что ты ей рассаду высадила, а мне что, самой корячиться? И Зойкину кошку от глистов вылечила, а моего Пирата совсем блохи заедают! Не твои обязанности? Так я сейчас у твоей заведующей уточню», – набирая заветный номерок, грозится «божий одуванчик». И не убедишь бабушек, что за свои копейки, которые она за них получает, не послать их ей не позволяет только пионерское воспитание!
И сейчас, преодолевая сотни метров плотно расположенных друг к другу торговых рядов, между которых, ошалев от жары, бестолково толкались покупатели, то и дело соприкасаясь друг с другом разгорячёнными липкими телами, Лена искала товары по списку для своих подопечных. Для других, конечно, было бы странно узнать, что косметика и парфюмерия, а так же другие атрибуты дамской красоты предназначались не этой пышной привлекательной даме слегка за сорок, а нескольким старушкам глубоко за семьдесят. И только Лена понимала, что у Гаврилыча официально закончился годичный траур по жене, и теперь за его дряхлое сердце и военную пенсию вступили в борьбу почти все бабки их вымирающей деревни. Именно это обстоятельство заставляло её ещё больше бесить продавцов, требуя с них для отчетности товарные чеки.
Наконец, вычеркнув все пункты в списке, а их было девяносто четыре, она со спокойной душой направилась в кулинарию, где собиралась наградить себя чашечкой кофе «Нескафе 3в1» в пластиковом одноразовом стаканчике многоразового использования, и чебуреком с начинкой неизвестного происхождения, пожаренного на трижды прогорклом масле. Однако выбирать было не из чего, да и автобус подойдёт только через час.
Войдя в кулинарию, она тут же приметила знакомую белокурую в больших залысинах голову своего брата. Дружелюбно хлопнув его сзади по спине, от чего мужчина навалился грудью на стол, едва не опрокинув на себя жиденький чай, она весело его поприветствовала:
– Хэлло, братан! Изжога не мучает?
Алексей приветливо ответил:
– Отвали, лошадь! Чуть спину не погнула!
Лена уселась, устроив сумки в ногах у себя и брата.
– Как дела? – поинтересовалась она у недовольного Лёхи.
– Да отстань ты! Какие дела с этим карантином?
– Его разве не отменили? Вроде, ещё в апреле?
– Ну, ты дерёвня! В апреле отменили, а в мае опять ввели. А теперь ещё и ужесточили. Ты, кстати, тут не рассиживайся. Дистанцию никто не отменял! Хорошо тебе там, в бурьяне, живёшь, ничего не знаешь… Ладно, пойдём, провожу тебя до автобуса.
На улице жаркое субботнее базарное утро сменилось на раскалённый послебазарный день. Народ массово, отоварившись на базаре или наторговавшись до тошноты, решил занырнуть в близпротекающую реку, благо прямо под мостом рядом с базаром был городской пляж. Ничего не предвещало беды. Лена шла по мосту, обливаясь потом, и горько сетовала брату, что не надела купальник. Очень уж хотелось ей поплескаться в отведённом для купания месте, где до середины реки можно было дойти, не замочив колени. Лёха сказал ей:
– Массовые купания тоже запрещены, по реке обещали пускать патрули и штрафовать всех, если количество человек на квадратный метр превышает один.
Бурча и негодуя, Лена покинула районный центр. Приехав домой, она надела купальник и потопала на озеро, где в далёком детстве с друзьями проводила все летние дни напролёт. Продравшись сквозь заросли бурьяна, плотно зарастившего бывший когда-то песчаный пляж, разогнав тину и лягушек, она, наконец, погрузилась своё разгоряченное туловище в воду, усевшись на дно пятой точкой. Из воды торчала голова в панаме, рядом летали оводы и стрекозы, где-то обиженно квакала недовольная лягушка. Среди этой благодати зазвонил телефон. Изящно подбирая нецензурные выражения, дама не без труда подняла из воды свои килограммы и, разбрызгивая воду, пошла к берегу. Звонил брат.
– Прикинь, только ты уехала, к городскому пляжу подъехали несколько нарядов полиции и всем поголовно выписали штраф. Какая-то семья попала сразу на 25000 рублей, так как посетили пляж в полном составе. Не отпустили никого!
По словам Алексея, картина была жуткой с истериками и попытками к бегству. Наряды, исполнив свой служебный долг, попрыгали в машины, и, оставляя за собой шлейф пыли и ругательств, ветром гонимые, солнцем палимые, полетели дальше вершить суд над злоумышленниками.
Лена поблагодарила за информацию и попыталась вернуться в прежнее положение тела и духа. И если с телом всё просто, то с душой творилось что-то непонятное: радость от того, что она забыла купальник и не налетела на штраф, сменялась ужасом, что её тоже могут выловить здесь.
Десять минут медитации, и на горизонте показался «милицейский бобик». Высокая трава на пляже теперь казалась Елене вполне симпатичной, так как прятала её от орлиных взоров блюстителей правопорядка. Мотор заглох, тишина стала предательски-прозрачной. Затаив дыхание, она слушала диалог, щедро пересыпанный матом.
– Лень лезть через бурелом!
– Но тропинка к воде есть, надо бы проверить.
Проблему решили, заставив сержанта залезть на раскаленную крышу УАЗика. Услышав о таком решении, дама резко ушла под воду, нагребая над собой островки тины. Просидев под водой долгие 20 секунд, она решила, что это банально – утопиться за пять тысяч рублей! Она резко вынырнула, готовая к криками, смеху, ругани и даже штрафу, но никак не к звуку отъезжающего машины. Настроение продолжать купание совсем испарилось, как только пыль осела на опустевшую дорогу.
Уже дома, третий раз намыливая волосы в безуспешной попытке смыть с них стойкий запах тины, Лена поняла, что, несмотря на свои габариты, она не превысила нормы распределения по поверхности воды, так как была на озере совсем одна!
