Я должна была думать об отце, о той призрачной надежде, что досье даст ответ. Но мысли о том, что для Нейта я была всего лишь «жертвой ветала», «интересным случаем», заглушала все остальное. Я ошиблась в нем? Но что тогда значили его взгляды? Его слова о доверии? Его осторожная забота? Неужели я все выдумала, спроецировала свои чувства на его профессиональный интерес? Находясь наедине с шумом воды, я все равно не могла позволить себе признаться не то что вслух, даже мысленно: Нейт мне нравится. Я гнала эту мысль прочь, но она все возвращалась и возвращалась, словно пытаясь сбить меня с ног.
«Я бы очень этого хотел, Лея». Его слова эхом отдавались в памяти. Его взгляд тогда... он значил больше, чем простое дружеское участие. Я чувствовала. Готова была поклясться. Стал бы он рассказывать про досье, рискуя доверием, если бы видел во мне только источник информации?
Вот черт! Он... заинтересовал меня как мужчина? Серьезно, Лея Уолкер?! – мысленно ругала я себя. Выключив воду, я с силой вытерлась полотенцем, словно стирая его прикосновения. Подошла к запотевшему зеркалу, провела по нему ладонью и уставилась на свое отражение: на бледное лицо с темными кругами под глазами, на влажные пряди волос. Я – фотограф, умеющий ловить мгновения, видеть истину в мимике, в повороте головы, в блеске глаз. Я знаю, как выглядит злость, разочарование, симпатия, влюбленность, ненависть, желание кем-то обладать. Целый спектр, целая палитра человеческих эмоций. Этому нас учили. Этому я училась сама.
– И что же ты пытаешься здесь разглядеть? – прошептала я своему отражению, ощущая полную безысходность. Ответа не было.
В комнате я достала блокнот, где хранила свои наблюдения и догадки. Записала все, что узнала за эти безумные дни, выводя буквы с нажимом:
Он следил за мной. Целое досье. Но в нем столько ошибок! Нет моих тренировок, нет аллергии... Как будто кто-то намеренно исказил факты. Или защитил? Мама всегда скрывала правду об отце. Могла ли она сделать это намеренно? Может, Нейт знает больше? Доверять ли ему? Но если не ему, то кому?
Нейт убил Пирса. В этом нет сомнений. Я должна радоваться, да? Так почему у меня до сих пор сводит желудок при мысли о том, как его пальцы впивались в мои плечи?
"Не носи красное – не могу сдержаться."
Черт, я до сих пор не могу смотреть на этот цвет. Выбросила все. А он все равно находит меня – в кошмарах, в тенях за окном, в каждом случайном прикосновении за спиной. Но он мертв. Мертв.
Маршалл. Он стоял там, на берегу, и смотрел как его друг, Коннор, убивает парня. Они такие же как Пирс!!! Что мне теперь делать? Как вести себя в колледже?
Веталы. Так их называла мама. Но, оказывается, они – не детские сказки. Они реальны. И находятся рядом.
И пропавшие девушки, чьи фото я видела в участке. Почему мне так тревожно вспоминать о них? Словно все они – жертвы Пирса. Или Коннора и Маршалла?
Отложив ручку и закрыв тетрадь, я вдруг осознала, что записи вовсе не принесли успокоения, только усилили мою тревогу. Мне нужно было увидеть это досье. Мысль сверлила мозг все дни напролет, что Нейт не выходил на связь, не давая сосредоточиться ни на лекциях, ни на разговорах с Райли. Она, заметив мою рассеянность и нервные вздрагивания от каждого стука, предложила махнуть в Фогхилл «развеяться». Меня едва не пробило на истерический смех. Развеяться. Там, где меня преследовали, где бродили веталы? Нет уж.
3 октября 20** года
В четверг утром пришло сообщение:
«Ты свободна после пар? Я принесу досье»
Он сдержал слово. Но мое доверие к нему по-прежнему висело на волоске. Если будет еще хоть одна ложь, хоть одно утаивание... Я не ручалась за себя. И почему, почему наша следующая встреча должна была пройти при таких обстоятельствах? Почему причиной была моя разобранная по кусочкам жизнь?
Нейт предложил встретиться в Фогхилле. Я заколебалась. Кампус после истории с Маршаллом небезопасным. Каждый я словно ступала по минному полю, боясь совершить ошибку. Но Фогхилл... тоже не внушал доверия. Хотя... там будет Нейт. Эта мысль принесла жалкое подобие спокойствия, за которым тут же последовала новая волна злости на саму себя. Полагаться на него? Совсем с ума сошла, Уолкер? Вы не друзья! Он следил за тобой! Как Пирс!!
Я уговаривала себя быть более благоразумной, не устраивать скандалы, не поддаваться на участливый взгляд Нейта, но чувствовала, что это мне удастся с трудом.
Нейт скинул локацию. По дороге, проезжая мимо полицейского участка, я краем глаза заметила знакомую фигуру. Офицер Стенли. Неприятный осадок от наших прошлых встреч тут же всплыл на поверхность. Почему именно сегодня? И он был не один. С ним разговаривал мужчина лет сорока пяти-пятидесяти, но выглядевший ухоженно, моложаво. Незнакомец. Не до Стенли и его сомнительных знакомств.
Кофейня, выбранная Нейтом, затерялась почти на выезде из Фогхилла. Унылое, невзрачное место, мимо которого студенты проезжали, не останавливаясь. Никаких случайных встреч. Он позаботился о конфиденциальности. Маленькая деталь, которая тронула и одновременно разозлила – он знал, что мне это важно. Я припарковалась, заметив его силуэт за стеклом. Он сидел за столиком, склонившись над телефоном, лицо его казался сосредоточенным, даже суровым.
Я замерла у двери кофейни, пытаясь собрать в кулак все свое самообладание. Как вести себя? Как смотреть на него? Я сомневалась во всем. Была ли его симпатия искренней? Или это тоже часть его работы – расположить к себе «объект наблюдения»?
– Как ты добралась? – его голос, когда я подошла, заставил сердце сделать сальто. Он поднял глаза. И в них... Боже, разве так смотрят на человека, который тебе безразличен? Может, он просто хороший актер?
Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы болью напомнить себе, зачем я здесь. Нельзя отвлекаться. Не могу сказать, что вела себя слишком холодно, но Нейт заметил мое настроение, не стал задавать больше вопросов, предложил заказать кофе и молча протянул три увесистых картонных папки. Моя жизнь. Жизни моих родителей. Сердце ушло в пятки. Информация об отце горела в мозгу маяком, но я решила начать с себя. Нужно было понять масштаб вторжения в мою личную жизнь.
Листая страницы, я ощущала жгучую досаду. Он знал все. Где мы жили с матерью после... после. Школы. Табели – и пятерки, и позорные двойки по математике. Выговоры за дерзость в седьмом классе, когда я бунтовала против всего мира. Мои отношения... Имена, даты, короткие пометки. Пальцы невольно сжали бумагу, оставляя заломы. Я была готова забыть про обещание себе не скандалить. Особенно когда увидела... медицинскую карту. Он добрался и до этого.
Я уже готовилась к саркастичному комментарию, когда взгляд зацепился за... несоответствия. Где аллергия на орехи? Где мои годы айкидо и кикбоксинга? Где название того маленького городка у моря, где мы жили с отцом? Тех счастливых лет до его смерти? Это было странно. Такую информацию найти проще, чем медицинскую карту! Я лихорадочно пролистала папки родителей. Тоже самое: частые переезды объяснялись сухо – «смена места работы матери». Даже мне это объяснение казалось натянутым. И самое главное... ни слова о причине смерти отца. Место было указано... неверно. Не тот город.
Я отложила папки. Тяжело. Закрыла лицо руками, пытаясь сдержать подступающие слезы ярости и разочарования. Воздух давал на легкие, кажется у меня начиналась паника. Настроение окончательно испортилось. Хотелось встать и уйти, захлопнув за собой дверь в этот кошмар навсегда.
– Лея, – его голос прозвучал непривычно мягко, почти нежно. – Тебе нехорошо?
– Прекрати, – вырвалось у меня шепотом, сквозь пальцы. – Не говори, будто тебе действительно не все равно, как я себя чувствую! – он замолчал, видимо, озадаченный. Я же не могла даже смотреть на него. Поднялась, толкнув стул. – Забудь. Я ухожу.
Я почти бежала к своей машине, слепо нащупывая ключи в кармане джинс, чувствуя, как комок в горле душит. Слезы предательски жгли глаза. Трусиха. Беги. Как всегда.
Резкий звук шагов сзади. Он догнал меня, схватил за плечо. Я замерла, не оборачиваясь, спиной к нему.
– Мне не все равно, – прозвучало сзади. Твердо. Без колебаний.
Я стояла, боясь обернуться. Зная, что если увижу его лицо сейчас, то поверю. Поверю любому слову. Он развернул меня к себе. Его прикосновения на моих плечах были теплыми, не грубыми. Его глаза смотрели прямо, без уловок.
– Что бы ты ни говорила, мне не все равно. Ты можешь не верить, но мне не безразлично, что происходит с тобой, – он сделал паузу, его взгляд стал глубже, серьезнее. – Лея, в прошлый раз я повел себя как слепой идиот. Не увидел, как это тебя задело. Просто... отпустил. Прошлое не исправить, и любые слова сейчас – лишь жалкие оправдания, – его пальцы слегка сжали мои плечи. – Просто дай мне шанс. Позволь быть рядом. Сейчас.
Я ждала извинений. Оправданий. «Это работа», «Я должен был». Но не... этого. Сердце забилось так бешено, будто готовое вырваться из груди. Казалось, он знал, что я хочу услышать. Что мне нужно было услышать. Это осознание одновременно радовало и злило. Значит ли это, что он читает меня как открытую книгу?
Он хочет быть рядом. Ему не все равно. Вопросы кружились вихрем в голове, заполняя все мои мысли: Зачем? Почему? Что это значит? И дикое, неконтролируемое желание дать ему этот шанс. Узнать, куда это приведет. Я никогда не испытывала ничего подобного. Эта смесь влечения, злости, надежды и недоверия была оглушительной. Понимая, что, возможно, совершаю самую большую глупость в своей жизни, я подняла глаза. В его взгляде была тревога, ожидание и... что-то еще. Что-то настоящее.
– Один шанс, Нейт, – голос мой звучал хрипло, но твердо. – Один.
30 сентября 20** года
Осознание того, что я совершил ошибку, окатило меня словно гигантской волной еще когда я смотрел в след уходящей Лее. Возвращаясь в Фогхилл по шоссе, что казалось в тот момент бесконечной серой полосой, я чувствовал, как спокойствие покидает меня. Идиот, Освальд. Зачем ляпнул про досье? Но когда бы я еще рассказал про него? Скрой я сейчас этот факт, не стало бы хуже после?
Ее взгляд в тот момент был словно живая иллюстрация предательства. И чего я ждал? Невозможно оставаться спокойным в такой ситуации. Стоило мне упомянуть досье, между нами тут же образовалась толстая стена из льда. Всю дорогу до колледжа Лея не проронила ни слова. И я видел, как она отдаляется – не физически, а душой. Она закрылась от меня, и теперь я понятия не имел, как пробить эту броню. Я вцепился в руль, чуть не потеряв концентрацию: а почему меня это так волнует? И тут же к собственному удивлению признал, что мне небезразлично, что Лея обо мне думает.
Работа. Только работа могла отвлечь. Флешка в кармане лежала тяжким грузом – улики убийства в Бладрейне. Видео. Фото. Какая ирония: улики, добытые ею, могли сдвинуть дело с мертвой точки. Улики, добытые одной из пострадавших от веталов. Что это если не позор для охотников, которые столько месяцев пытаются сделать хоть что-то, но все без толку.
Мне нужно было в орден – забрать обещанное Лее досье, срочно доложить о Маршалле и Конноре и передать материалы. Если первый пока держался в рамках приличия и играл роль идеального преподавателя, то Коннор… Слова Леи эхом раздавались в голове: «Он напомнил мне Пирса». Не могу даже представить, что она почувствовала в тот момент, когда этот… когда он попытался применить на ней гипноз. Но все же, почему Пирса? Аура? Или нечто глубже, что она уловила своим странным чутьем?
Что это: интуиция или все-таки способности, похожие на мои? Что у Леи есть помимо сопротивляемости гипнозу и есть ли вообще что-то? Или я просто себя накручиваю, и Алек прав, что мне пора перестать зацикливаться? Понятия не имею. Но одно знаю точно: ветал, пытающийся применить гипноз средь бела дня, при свидетелях – намного опаснее Пирса. Надо срочно сверить его досье с архивом Пирса. И установить слежку. Давно пора было это сделать. Как любит говорить мой отец в подобных случаях «Когда сделать? Вчера!».
Уже в ордене по пути в кабинет отца мне встретился Алек. Его я благополучно проигнорировал. Знал, если расскажу ему про Лею, мы с ним вновь устроим перепалку, на которую у меня сейчас не было времени.
Игнор для него что красная тряпка для быка. Алек молча последовал за мной. Вот кто действительно непрошибаемый. Можно сказать, наша дружба держится на двух столпах – моем терпении и его упрямстве. Увидев, как я распечатываю криминалистические снимки с места убийства Патрика Гейла (так звали парня, свидетелем убийства которого стала Лея), он остолбенел.
– Откуда? – выпалил он, глаза его сузились до щелок.
– Позже, – отрезал я, чувствуя, как раздражение, горячее и густое, подкатывает к горлу.
Отец был завален работой. Тело в Бладрейне, убийца-призрак – ни зацепок, ни следов, ни свидетелей, ни мотива. Кабинет окутывала напряженная атмосфера. В воздухе витал запах старой бумаги, пыли и едва уловимого озона – невидимая сила отца, готовая в любой момент вырваться наружу. Стоило мне протянуть ему фото, как на его лице проскользнуло недоумение.
– Как?
– Нашел свидетеля, – ответил я. Не соврал, но и не сказал всей правды.
Алек же буквально прожигал меня взглядом – он понял. Он знал о встрече.
Весь путь в Фогхилл меня терзал вопрос: рассказать ли отцу о Лее? Где-то в глубине души, я все еще надеялся, что удастся не привлекать к этому делу Лею… больше, чем она уже погрязла во всей этой истории.
Коннор был словно как дикий зверь, который случайно забрел н чужую территорию и делал там, что хотел. Как он связан с Маршаллом? Нацелился ли он на Лею, как и Пирс в свое время? Если так, отец должен знать масштаб угрозы. Но втянуть Лею еще глубже в нашу игру… Чувства отдались легким уколом в области груди. Лучше приму весь удар на себя, чем позволю еще хоть одной твари приблизиться к ней.
Видимо, уловив тень тревоги на моем лице, отец прищурился и спросил:
– Проблемы, Натаниель? Которые всем орденом расхлебывать будем?
Я выдержал его взгляд, но чувствовал: еще немного, и терпение Лиама Освальда окончательно иссякнет. К счастью, он пока сдерживался и не собирался применять свою силу. Электрошок для охотников, конечно, не смертелен, но каждый раз оставляет ощущение глубокого унижения. Я смогу снизить воздействие до минимума, а вот Алек вряд ли.
– Не могу стереть память свидетелю.
– Что значит «не могу»? – голос отца стал тише, опаснее.
– Повторное стирание… риск разрушить разум.
Говорить об этом вслух было пыткой, отец изучающим взглядом водил по моему лицу, что ощущалось словно нож, приставленный к горлу. Он молчал. Все мы. В кабинете царила гробовая тишина, прерываемая лишь тиканьем часов на стене. Запах озона усилился.
– Кто свидетель, Натаниель?
– Лея Уолкер.
Мгновение непонимания, потом – вспышка осознания. «Инцидент с Пирсом». Он потер переносицу, что было явным признаком сильной усталости, прошептал: «Опять Уолкер?». Какое-то время он, очевидно оценивал риски. Свидетелей-людей обычно передавали властям, в программу защиты. Но Лея… Она помнила Пирса. Она видела Коннора. И тем самым выбивалась из общей массы. Зная, что промедление может сыграть со мной злую шутку, я взглядом попросил Алека выйти.
«Я бы очень этого хотел, Лея». Его слова эхом отдавались в памяти. Его взгляд тогда... он значил больше, чем простое дружеское участие. Я чувствовала. Готова была поклясться. Стал бы он рассказывать про досье, рискуя доверием, если бы видел во мне только источник информации?
Вот черт! Он... заинтересовал меня как мужчина? Серьезно, Лея Уолкер?! – мысленно ругала я себя. Выключив воду, я с силой вытерлась полотенцем, словно стирая его прикосновения. Подошла к запотевшему зеркалу, провела по нему ладонью и уставилась на свое отражение: на бледное лицо с темными кругами под глазами, на влажные пряди волос. Я – фотограф, умеющий ловить мгновения, видеть истину в мимике, в повороте головы, в блеске глаз. Я знаю, как выглядит злость, разочарование, симпатия, влюбленность, ненависть, желание кем-то обладать. Целый спектр, целая палитра человеческих эмоций. Этому нас учили. Этому я училась сама.
– И что же ты пытаешься здесь разглядеть? – прошептала я своему отражению, ощущая полную безысходность. Ответа не было.
В комнате я достала блокнот, где хранила свои наблюдения и догадки. Записала все, что узнала за эти безумные дни, выводя буквы с нажимом:
Он следил за мной. Целое досье. Но в нем столько ошибок! Нет моих тренировок, нет аллергии... Как будто кто-то намеренно исказил факты. Или защитил? Мама всегда скрывала правду об отце. Могла ли она сделать это намеренно? Может, Нейт знает больше? Доверять ли ему? Но если не ему, то кому?
Нейт убил Пирса. В этом нет сомнений. Я должна радоваться, да? Так почему у меня до сих пор сводит желудок при мысли о том, как его пальцы впивались в мои плечи?
"Не носи красное – не могу сдержаться."
Черт, я до сих пор не могу смотреть на этот цвет. Выбросила все. А он все равно находит меня – в кошмарах, в тенях за окном, в каждом случайном прикосновении за спиной. Но он мертв. Мертв.
Маршалл. Он стоял там, на берегу, и смотрел как его друг, Коннор, убивает парня. Они такие же как Пирс!!! Что мне теперь делать? Как вести себя в колледже?
Веталы. Так их называла мама. Но, оказывается, они – не детские сказки. Они реальны. И находятся рядом.
И пропавшие девушки, чьи фото я видела в участке. Почему мне так тревожно вспоминать о них? Словно все они – жертвы Пирса. Или Коннора и Маршалла?
Отложив ручку и закрыв тетрадь, я вдруг осознала, что записи вовсе не принесли успокоения, только усилили мою тревогу. Мне нужно было увидеть это досье. Мысль сверлила мозг все дни напролет, что Нейт не выходил на связь, не давая сосредоточиться ни на лекциях, ни на разговорах с Райли. Она, заметив мою рассеянность и нервные вздрагивания от каждого стука, предложила махнуть в Фогхилл «развеяться». Меня едва не пробило на истерический смех. Развеяться. Там, где меня преследовали, где бродили веталы? Нет уж.
***
3 октября 20** года
В четверг утром пришло сообщение:
«Ты свободна после пар? Я принесу досье»
Он сдержал слово. Но мое доверие к нему по-прежнему висело на волоске. Если будет еще хоть одна ложь, хоть одно утаивание... Я не ручалась за себя. И почему, почему наша следующая встреча должна была пройти при таких обстоятельствах? Почему причиной была моя разобранная по кусочкам жизнь?
Нейт предложил встретиться в Фогхилле. Я заколебалась. Кампус после истории с Маршаллом небезопасным. Каждый я словно ступала по минному полю, боясь совершить ошибку. Но Фогхилл... тоже не внушал доверия. Хотя... там будет Нейт. Эта мысль принесла жалкое подобие спокойствия, за которым тут же последовала новая волна злости на саму себя. Полагаться на него? Совсем с ума сошла, Уолкер? Вы не друзья! Он следил за тобой! Как Пирс!!
Я уговаривала себя быть более благоразумной, не устраивать скандалы, не поддаваться на участливый взгляд Нейта, но чувствовала, что это мне удастся с трудом.
Нейт скинул локацию. По дороге, проезжая мимо полицейского участка, я краем глаза заметила знакомую фигуру. Офицер Стенли. Неприятный осадок от наших прошлых встреч тут же всплыл на поверхность. Почему именно сегодня? И он был не один. С ним разговаривал мужчина лет сорока пяти-пятидесяти, но выглядевший ухоженно, моложаво. Незнакомец. Не до Стенли и его сомнительных знакомств.
Кофейня, выбранная Нейтом, затерялась почти на выезде из Фогхилла. Унылое, невзрачное место, мимо которого студенты проезжали, не останавливаясь. Никаких случайных встреч. Он позаботился о конфиденциальности. Маленькая деталь, которая тронула и одновременно разозлила – он знал, что мне это важно. Я припарковалась, заметив его силуэт за стеклом. Он сидел за столиком, склонившись над телефоном, лицо его казался сосредоточенным, даже суровым.
Я замерла у двери кофейни, пытаясь собрать в кулак все свое самообладание. Как вести себя? Как смотреть на него? Я сомневалась во всем. Была ли его симпатия искренней? Или это тоже часть его работы – расположить к себе «объект наблюдения»?
– Как ты добралась? – его голос, когда я подошла, заставил сердце сделать сальто. Он поднял глаза. И в них... Боже, разве так смотрят на человека, который тебе безразличен? Может, он просто хороший актер?
Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы болью напомнить себе, зачем я здесь. Нельзя отвлекаться. Не могу сказать, что вела себя слишком холодно, но Нейт заметил мое настроение, не стал задавать больше вопросов, предложил заказать кофе и молча протянул три увесистых картонных папки. Моя жизнь. Жизни моих родителей. Сердце ушло в пятки. Информация об отце горела в мозгу маяком, но я решила начать с себя. Нужно было понять масштаб вторжения в мою личную жизнь.
Листая страницы, я ощущала жгучую досаду. Он знал все. Где мы жили с матерью после... после. Школы. Табели – и пятерки, и позорные двойки по математике. Выговоры за дерзость в седьмом классе, когда я бунтовала против всего мира. Мои отношения... Имена, даты, короткие пометки. Пальцы невольно сжали бумагу, оставляя заломы. Я была готова забыть про обещание себе не скандалить. Особенно когда увидела... медицинскую карту. Он добрался и до этого.
Я уже готовилась к саркастичному комментарию, когда взгляд зацепился за... несоответствия. Где аллергия на орехи? Где мои годы айкидо и кикбоксинга? Где название того маленького городка у моря, где мы жили с отцом? Тех счастливых лет до его смерти? Это было странно. Такую информацию найти проще, чем медицинскую карту! Я лихорадочно пролистала папки родителей. Тоже самое: частые переезды объяснялись сухо – «смена места работы матери». Даже мне это объяснение казалось натянутым. И самое главное... ни слова о причине смерти отца. Место было указано... неверно. Не тот город.
Я отложила папки. Тяжело. Закрыла лицо руками, пытаясь сдержать подступающие слезы ярости и разочарования. Воздух давал на легкие, кажется у меня начиналась паника. Настроение окончательно испортилось. Хотелось встать и уйти, захлопнув за собой дверь в этот кошмар навсегда.
– Лея, – его голос прозвучал непривычно мягко, почти нежно. – Тебе нехорошо?
– Прекрати, – вырвалось у меня шепотом, сквозь пальцы. – Не говори, будто тебе действительно не все равно, как я себя чувствую! – он замолчал, видимо, озадаченный. Я же не могла даже смотреть на него. Поднялась, толкнув стул. – Забудь. Я ухожу.
Я почти бежала к своей машине, слепо нащупывая ключи в кармане джинс, чувствуя, как комок в горле душит. Слезы предательски жгли глаза. Трусиха. Беги. Как всегда.
Резкий звук шагов сзади. Он догнал меня, схватил за плечо. Я замерла, не оборачиваясь, спиной к нему.
– Мне не все равно, – прозвучало сзади. Твердо. Без колебаний.
Я стояла, боясь обернуться. Зная, что если увижу его лицо сейчас, то поверю. Поверю любому слову. Он развернул меня к себе. Его прикосновения на моих плечах были теплыми, не грубыми. Его глаза смотрели прямо, без уловок.
– Что бы ты ни говорила, мне не все равно. Ты можешь не верить, но мне не безразлично, что происходит с тобой, – он сделал паузу, его взгляд стал глубже, серьезнее. – Лея, в прошлый раз я повел себя как слепой идиот. Не увидел, как это тебя задело. Просто... отпустил. Прошлое не исправить, и любые слова сейчас – лишь жалкие оправдания, – его пальцы слегка сжали мои плечи. – Просто дай мне шанс. Позволь быть рядом. Сейчас.
Я ждала извинений. Оправданий. «Это работа», «Я должен был». Но не... этого. Сердце забилось так бешено, будто готовое вырваться из груди. Казалось, он знал, что я хочу услышать. Что мне нужно было услышать. Это осознание одновременно радовало и злило. Значит ли это, что он читает меня как открытую книгу?
Он хочет быть рядом. Ему не все равно. Вопросы кружились вихрем в голове, заполняя все мои мысли: Зачем? Почему? Что это значит? И дикое, неконтролируемое желание дать ему этот шанс. Узнать, куда это приведет. Я никогда не испытывала ничего подобного. Эта смесь влечения, злости, надежды и недоверия была оглушительной. Понимая, что, возможно, совершаю самую большую глупость в своей жизни, я подняла глаза. В его взгляде была тревога, ожидание и... что-то еще. Что-то настоящее.
– Один шанс, Нейт, – голос мой звучал хрипло, но твердо. – Один.
Глава 7. Охотник Н. О. Грань предательства
30 сентября 20** года
Осознание того, что я совершил ошибку, окатило меня словно гигантской волной еще когда я смотрел в след уходящей Лее. Возвращаясь в Фогхилл по шоссе, что казалось в тот момент бесконечной серой полосой, я чувствовал, как спокойствие покидает меня. Идиот, Освальд. Зачем ляпнул про досье? Но когда бы я еще рассказал про него? Скрой я сейчас этот факт, не стало бы хуже после?
Ее взгляд в тот момент был словно живая иллюстрация предательства. И чего я ждал? Невозможно оставаться спокойным в такой ситуации. Стоило мне упомянуть досье, между нами тут же образовалась толстая стена из льда. Всю дорогу до колледжа Лея не проронила ни слова. И я видел, как она отдаляется – не физически, а душой. Она закрылась от меня, и теперь я понятия не имел, как пробить эту броню. Я вцепился в руль, чуть не потеряв концентрацию: а почему меня это так волнует? И тут же к собственному удивлению признал, что мне небезразлично, что Лея обо мне думает.
Работа. Только работа могла отвлечь. Флешка в кармане лежала тяжким грузом – улики убийства в Бладрейне. Видео. Фото. Какая ирония: улики, добытые ею, могли сдвинуть дело с мертвой точки. Улики, добытые одной из пострадавших от веталов. Что это если не позор для охотников, которые столько месяцев пытаются сделать хоть что-то, но все без толку.
Мне нужно было в орден – забрать обещанное Лее досье, срочно доложить о Маршалле и Конноре и передать материалы. Если первый пока держался в рамках приличия и играл роль идеального преподавателя, то Коннор… Слова Леи эхом раздавались в голове: «Он напомнил мне Пирса». Не могу даже представить, что она почувствовала в тот момент, когда этот… когда он попытался применить на ней гипноз. Но все же, почему Пирса? Аура? Или нечто глубже, что она уловила своим странным чутьем?
Что это: интуиция или все-таки способности, похожие на мои? Что у Леи есть помимо сопротивляемости гипнозу и есть ли вообще что-то? Или я просто себя накручиваю, и Алек прав, что мне пора перестать зацикливаться? Понятия не имею. Но одно знаю точно: ветал, пытающийся применить гипноз средь бела дня, при свидетелях – намного опаснее Пирса. Надо срочно сверить его досье с архивом Пирса. И установить слежку. Давно пора было это сделать. Как любит говорить мой отец в подобных случаях «Когда сделать? Вчера!».
Уже в ордене по пути в кабинет отца мне встретился Алек. Его я благополучно проигнорировал. Знал, если расскажу ему про Лею, мы с ним вновь устроим перепалку, на которую у меня сейчас не было времени.
Игнор для него что красная тряпка для быка. Алек молча последовал за мной. Вот кто действительно непрошибаемый. Можно сказать, наша дружба держится на двух столпах – моем терпении и его упрямстве. Увидев, как я распечатываю криминалистические снимки с места убийства Патрика Гейла (так звали парня, свидетелем убийства которого стала Лея), он остолбенел.
– Откуда? – выпалил он, глаза его сузились до щелок.
– Позже, – отрезал я, чувствуя, как раздражение, горячее и густое, подкатывает к горлу.
Отец был завален работой. Тело в Бладрейне, убийца-призрак – ни зацепок, ни следов, ни свидетелей, ни мотива. Кабинет окутывала напряженная атмосфера. В воздухе витал запах старой бумаги, пыли и едва уловимого озона – невидимая сила отца, готовая в любой момент вырваться наружу. Стоило мне протянуть ему фото, как на его лице проскользнуло недоумение.
– Как?
– Нашел свидетеля, – ответил я. Не соврал, но и не сказал всей правды.
Алек же буквально прожигал меня взглядом – он понял. Он знал о встрече.
Весь путь в Фогхилл меня терзал вопрос: рассказать ли отцу о Лее? Где-то в глубине души, я все еще надеялся, что удастся не привлекать к этому делу Лею… больше, чем она уже погрязла во всей этой истории.
Коннор был словно как дикий зверь, который случайно забрел н чужую территорию и делал там, что хотел. Как он связан с Маршаллом? Нацелился ли он на Лею, как и Пирс в свое время? Если так, отец должен знать масштаб угрозы. Но втянуть Лею еще глубже в нашу игру… Чувства отдались легким уколом в области груди. Лучше приму весь удар на себя, чем позволю еще хоть одной твари приблизиться к ней.
Видимо, уловив тень тревоги на моем лице, отец прищурился и спросил:
– Проблемы, Натаниель? Которые всем орденом расхлебывать будем?
Я выдержал его взгляд, но чувствовал: еще немного, и терпение Лиама Освальда окончательно иссякнет. К счастью, он пока сдерживался и не собирался применять свою силу. Электрошок для охотников, конечно, не смертелен, но каждый раз оставляет ощущение глубокого унижения. Я смогу снизить воздействие до минимума, а вот Алек вряд ли.
– Не могу стереть память свидетелю.
– Что значит «не могу»? – голос отца стал тише, опаснее.
– Повторное стирание… риск разрушить разум.
Говорить об этом вслух было пыткой, отец изучающим взглядом водил по моему лицу, что ощущалось словно нож, приставленный к горлу. Он молчал. Все мы. В кабинете царила гробовая тишина, прерываемая лишь тиканьем часов на стене. Запах озона усилился.
– Кто свидетель, Натаниель?
– Лея Уолкер.
Мгновение непонимания, потом – вспышка осознания. «Инцидент с Пирсом». Он потер переносицу, что было явным признаком сильной усталости, прошептал: «Опять Уолкер?». Какое-то время он, очевидно оценивал риски. Свидетелей-людей обычно передавали властям, в программу защиты. Но Лея… Она помнила Пирса. Она видела Коннора. И тем самым выбивалась из общей массы. Зная, что промедление может сыграть со мной злую шутку, я взглядом попросил Алека выйти.
