Она говорит: «Помирись с ними, они тебя любят».
Я отвечаю: «Если бы любили — давно бы уже набрали мой номер».
Разговор заканчивается. И мы снова не общаемся.
Четыре месяца. С перерывами на короткие «давай попробуем ещё раз». Которые ничем не заканчиваются.
И знаешь, что самое обидное? Я до сих пор не знаю, где правда, а где его слова. Где её мысли, а где то, что он вложил ей в голову.
Я знаю только одно: ту девочку, которая ждала меня на остановке и узнавала за километры, больше нет.
Осталась та, которая смотрит на меня и видит эгоиста. А я просто хотел, чтобы меня любили.
Знаешь, есть слова, которые забываются через минуту. А есть те, что врезаются в память навсегда. Их не вытравить. Не выжечь. Они остаются с тобой и звучат в голове снова и снова, особенно ночью, когда ты один.
Я собрал здесь все её слова. Те, что ранили больнее всего. Не потому что хочу жаловаться. А потому что это — документ. Доказательство того, что я не сошёл с ума. Что это было на самом деле.
Имя
Наверное, надо объяснить про имя.
Меня зовут Елисей. Я сменил имя сам, по собственному желанию. Сменил документы, привык к новому звучанию. Для всего мира я Елисей.
Но для неё я всегда был Даней. Тем самым Даней из детского сада. И когда она звала меня по-старому, внутри что-то теплело. Значит, помнит. Значит, я для неё тот самый.
Потом она перестала звать меня вообще.
Через подругу
После того как мы перестали общаться, я не мог просто взять и забыть. Я просил свою девушку (она училась с Вероникой в одной группе) узнавать через её подругу, как там Вероника. Что с ней. Всё ли в порядке.
До меня доходили обрывки. Слова, переданные по цепочке. Как испорченный телефон, только больнее.
«Скажи ему, что я не хочу с ним общаться. И вообще, передай, что он придурок».
Я сидел и перечитывал это сообщение, пересланное моей девушкой. Придурок. Она назвала меня придурком.
Потом было ещё: «Мало ли что я во всём виновата и плохая, как он считает. Не говори про него больше. Про этого придурка Елисея».
Она называла меня по новому имени. Но не как друг — как враг.
Моя девушка пыталась её переубедить:
— Почему ты так о нём? Он же хороший.
— Да потому что он такой и есть, — отвечала Вероника. — Он со всеми порвал. С бабушкой, с дедушкой, с родной мамой не общается. А ты ещё с ним встречаешься? Непонятно зачем. Мало тебе того, что он сделал осенью? Хочешь дальше страдать от невзаимной любви?
Тут надо пояснить. Осенью я предлагал своей девушке встречаться. А потом сказал: давай пока не будем, я не разобрался в себе, испугался. Она обиделась. Вероника её утешала и, видимо, наговорила тогда про меня всякого.
Хотя я не давал ложных надежд. Я сказал честно: «Давай попробуем, но я боюсь». Не получилось. Испугался. Человек я такой — боюсь, что меня бросят.
Сейчас, с января, мы встречаемся. И всё хорошо. Слава богу, она меня любит, и я её люблю.
Но осадок от тех слов остался.
Без доверия нет дружбы
Она говорила это не раз:
— Без доверия нет дружбы.
И я понимал: она мне больше не доверяет. С какого-то момента перестала. Наверное, после той истории осенью. Или после всего, что Вася наговорил. Или после того, как я порвал с родными.
Она говорила про них:
— Тебя все любят. Бабушка, дедушка, мама — все тебя любят. Просто ты этого не видишь. Ты не ценишь. Ты ничего не ценишь.
Я слушал и не понимал. Где эта любовь? Где она проявляется?
Я не видел ни одного намёка на то, что мне желают добра. Я видел только одно: постоянно я виноват. Вечно я что-то не так делаю. Вечно я кого-то обижаю. Вечно я неправильно говорю.
А где они? Где их звонки? Где их вопросы: «Как ты? Чем живёшь? Нужна ли помощь?»
Тишина.
Но она говорила: «Они тебя любят». И я начинал сомневаться в себе. Может, правда любят? Может, я слепой?
Встреча у дома
Был один момент. Мы тогда уже почти не общались. Я позвонил ей:
— Вероник, давай встретимся. Поговорим. Подойди к моему дому.
— Хорошо, — сказала она. — Подойду.
— Только одна, — попросил я. — Без него.
Она пришла. С ним.
Я вышел, увидел их двоих, и внутри всё опустилось. Она не смогла прийти одна. Не смогла или не захотела. Он был рядом, как приклеенный.
Мы начали разговаривать. Я просил прощения, звал мириться, говорил, что не хочу терять её. Она молчала, слушала. А он стоял и кривился.
Потом ему это надоело. Он развернулся и на весь дом, на всю улицу, заорал:
— Да п****** ты!
Я замолчал. Посмотрел на неё. Она отвела глаза.
— Всё, — сказал я. — До свидания.
И ушёл.
Больше я не пытался мириться в тот день.
Она про него
Странно, но она часто говорила про него хорошее. Защищала.
— Он заботится обо мне, — говорила она. — Он переживает. Он не такой, как ты думаешь.
— Ты знаешь, что он про меня говорит? — спрашивал я. — Что я плохой, неинтересный, что со мной не надо общаться?
— Он просто за тебя волнуется. Он тебя любит.
Я не верил своим ушам. Любит? Человек, который отнял у меня всё, который настроил против меня всю семью, который орал на меня матом при ней, — он меня любит?
— Он адекватный, — продолжала она. — Он о тебе беспокоится. Просто ты не видишь.
Я не видел. Потому что этого не было.
Мама
Самое больное — это мама.
Когда я пытался связаться с Вероникой, мама вдруг начинала писать мне. Как будто кто-то ей сигнализировал. Как будто Вероника ставила всех на уши.
— Не тревожь Веронику, — писала мама. — Не пиши ей. Она не хочет с тобой общаться.
Я отвечал. Пытался объяснить. А мама давила. Снова и снова:
— Прекрати её беспокоить. Я даже читать эту переписку не могу. Мне тяжело. Просто перестань.
Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё закипает. Почему она на её стороне? Почему не на моей? Я её сын. Я.
Но мама, как и бабушка, как и дедушка, как и Вася, — все были против меня. Все считали, что я виноват. Что я плохой. Что я эгоист.
Я их всех ненавижу.
Не хочу мириться. Не хочу ничего слышать про «они тебя любят». Если любят — докажите. Позвоните. Напишите. Придите.
Они не придут.
Фраза, которая ранила больше всего
Их было много. Но одна — самая страшная.
Я узнал, что она сказала про меня своей подруге, а та передала моей девушке:
«Не хочу с ним общаться. Я ему отвечать ничего не стану».
Не стану.
Не буду.
Не хочу.
Ты мне никто.
В этих словах не было злости. Не было ненависти. Было что-то хуже — равнодушие. Полное, абсолютное. Когда человек настолько чужой, что даже отвечать не хочешь.
Я прочитал это и понял: всё. Точка. Раньше я ещё надеялся. Думал, может, пройдёт, может, одумается, может, вспомнит, как мы смеялись, как ждали друг друга, как были счастливы.
А теперь — нет.
Потому что против равнодушия нет оружия.
Сейчас конец февраля. Завтра первое марта. Четыре месяца мы почти не общаемся. Были попытки, короткие перемирия, но они ничем не кончались. Она всегда выбирала его. Всегда.
И я устал.
Я не хочу больше мириться. Не хочу ничего доказывать. Не хочу слушать, какой я плохой, какой неблагодарный, какой эгоист.
Я просто хочу, чтобы все эти слова перестали звучать у меня в голове.
Но они звучат.
И будут звучать, наверное, всегда.
Это случилось не в один миг. Не как удар молнии. Это нарастало постепенно, как снежный ком, который катится с горы и с каждым метром становится всё больше, пока не накрывает тебя с головой.
Она ушла.
Не хлопнула дверью, не кричала, не устраивала сцен. Просто перестала быть в моей жизни. Заблокировала везде, где можно, и исчезла. Как будто её никогда и не было.
Я смотрел на телефон и не верил. Только что мы существовали в одной вселенной, а теперь меня для неё нет. Чёрный экран, пустота, тишина.
Мысли разбегались, как тараканы от света. Я пытался собрать их в кучу, но не мог. Слишком больно, слишком много, слишком всё сразу.
Почему?
За что?
Как так?
Мы же помирились. В мае. После шести лет молчания, после всего, что было, мы снова стали общаться. И это было счастье. Кратковременное, но счастье. Я думал, что теперь всё будет хорошо. Что мы наверстаем. Что эти шесть лет забудутся, сотрутся, станут просто плохим сном.
А оказалось — это был всего лишь перерыв. Антракт. А потом занавес упал окончательно.
Октябрь. Четыре месяца назад. Четыре месяца счастья — и снова пустота. Только теперь уже навсегда.
Ирина
Когда я рассказал обо всём Ирине, она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой. Ирина — бывшая подруга моей мамы, женщина взрослая, видавшая виды. Она всегда говорила мне правду в глаза, даже если эта правда была не сахар.
— Слышь, — сказала она. — Не парься ты так. Что, на этой Веронике свет клином сошёлся? Она что, единственная девушка на планете? У тебя ещё таких много будет, поверь мне.
Я слушал и понимал: она права. По-своему, по-житейски, но права. Мир не рухнул. Солнце продолжает светить. Люди ходят на работу, едят, пьют, смеются. И я тоже должен как-то жить дальше.
Но внутри всё равно болело.
Потому что дело было не в том, что она «девушка». Дело было в том, что это Вероника. Моя Вероника. Та, с которой мы 16 лет. Та, которая видела меня разным. Та, которая ждала на остановке и узнавала за километры.
Заменить её нельзя. Даже если будет тысяча других.
Слёзы
Я плакал.
Не сразу. Сначала был шок. Оцепенение. А потом накатило. Сидел и плакал, как ребёнок. Давно я так не плакал. Очень давно. Слёзы текли сами, я их даже не вытирал. Просто сидел и давал им течь.
Потом было хуже.
Я не хочу об этом говорить, но, наверное, надо. Потому что это было. Потому что это часть правды.
У меня была попытка самоубийства.
Одна.
Я не буду описывать, как и что. Не потому что стыдно. А потому что не хочу, чтобы это звучало как «решение» или как «выход». Это не выход. Это тупик. Это момент, когда боль настолько сильная, что ты готов на всё, лишь бы она прекратилась. Но она не прекращается. Она просто сменяется другой болью.
Я выжил. Слава богу, выжил. И сейчас, когда пишу эти строки, я понимаю, как близко был к краю. Как легко можно было сорваться.
Но я не сорвался.Остался.
Первая ночь
Она была ужасной.
Я лёг, но спать не мог. Ворочался, смотрел в потолок, снова ворочался. Мысли лезли в голову, как тараканы. Я пытался их гнать, но они возвращались.
Знаешь, как это бывает? Днём ты чем-то занят, отвлекаешься, у тебя нет времени думать о боли. А вечером, когда ты остаёшься один, она накрывает с головой. Как волна. Как цунами.
Я думал о ней. О нас. О том, что могло бы быть. О том, что уже никогда не будет.
Я хотел вернуться назад. В май. В те четыре месяца, когда мы были счастливы. Я перематывал в голове каждый день, каждый разговор, каждую прогулку. И не мог понять, где мы ошиблись. Где свернули не туда.
Может, нигде. Может, просто время пришло.
Но от этого не легче.
Телефон
Я заходил к ней на страницу.
Каждый день. По несколько раз. В ВК, в Telegram, везде, где мог увидеть хоть что-то. Я смотрел фотографии, читал старые переписки (те, что сохранились), смотрел на её аватарку и пытался угадать, что она чувствует, о чём думает, счастлива ли она.
Я не писал ей. Ни разу. Рука тянулась, но я себя останавливал. Потому что знал: бесполезно. Она заблокировала. Она не хочет. Я только сделаю хуже.
Но смотреть — смотрел. Как наркоман, который знает, что доза убьёт, но всё равно ищет.
Кому я рассказывал
Я не молчал. Рассказывал друзьям. Тем, кто был рядом. Говорил: «Вот такая фигня, она меня бросила, мы больше не общаемся». Они слушали, сочувствовали, говорили что-то типа «всё наладится», «забей», «найдешь другую».
Я кивал, но внутри понимал: они не понимают. Никто не понимает, кроме меня. Потому что для них это просто «девушка бросила». А для меня это — 16 лет. Полжизни.
Маме я не рассказывал. Бабушке — нет. Дедушке — нет. Дяде — тем более.
Я вообще с ними не общаюсь. С января месяца. Ни одного слова. Полная тишина.
Они все на её стороне. Все считают, что я виноват. Что я эгоист. Что я не ценю. Я не хочу ничего им доказывать. Не хочу объяснять. Не хочу слышать их «мы же тебе добра желаем».
Если это добро — я пас.
Еда и выходы из дома
Я ел. Странно, но аппетит не пропадал. У меня никогда не было такого, чтобы я отказывался от еды из-за переживаний. Организм требовал своё, и я ел.
А вот сидеть дома — не мог. Если я остаюсь в четырёх стенах, у меня начинается депрессия. Я это знаю по себе. Поэтому я выходил. Гулял, ездил по делам, искал любую возможность не застрять в мыслях.
Потом я устроился на работу. Это спасло. Работа, дорога, люди — всё это отвлекало. Я перестал думать о ней 24/7. Перестал залипать в её страницы. Начал жить.
И книгу начал писать. Это тоже помогает. Выгружать всё сюда, в текст. Как будто я говорю с кем-то, кто слушает.
Сейчас
Сейчас конец февраля. Почти четыре месяца прошло. Четыре месяца с того дня, как она меня заблокировала.
Я не могу сказать, что мне стало легко. Нет. Но я больше не хочу умирать. Не хочу возвращаться в тот октябрьский вечер, когда мир рухнул.
Я просто живу.
Работаю, пишу книгу, встречаюсь с девушкой, которая меня любит. И которую люблю я.
А Вероника… она осталась там. В прошлом. В тех четырёх месяцах счастья. В тех 16 годах, которые теперь просто воспоминание.
Я не знаю, будем ли мы когда-нибудь общаться. Не знаю, простит ли она меня. Не знаю, прощу ли я её.
Но я знаю одно: первую неделю я пережил. И это было самое страшное, что со мной случалось.
Дальше было легче.
Есть места, которые перестают быть просто местами. Они становятся декорациями. Карточным домиком, который вот-вот рухнет от одного твоего шага.
Я иду по поселку и вижу их. Пруд, где мы сидели вечерами. Поле, где бегали и смеялись. Остановка, где она ждала меня и узнавала за километры.
Сейчас эти места — другие. Они как будто выцвели. Как старая фотография, на которой уже не разобрать лиц. Я захожу туда и чувствую: что-то не так. Атмосфера не та. Раньше здесь было тепло, светло, по-настоящему. А теперь — пустота. Как будто декорации остались, а жизнь ушла.
И сидишь там, смотришь на воду или на траву, и тебе не по себе. Потому что всё напоминает. Всё кричит о том, чего больше нет.
Наша песня
У нас была одна любимая песня. Она называлась «Будь моим огнём или водопадом». Мот и Jony.
Я не знаю, почему именно она. Может, потому что там были слова про то, что хочется быть с человеком несмотря ни на что. Может, потому что мы слушали её, когда гуляли у пруда, и она навсегда привязалась к тем вечерам.
Сейчас, если она случайно играет где-то, я вздрагиваю. Внутри всё сжимается. Я не могу её выключить — рука не поднимается. Но и слушать спокойно не могу. Слишком много всего за ней стоит.
Пруд и поле
Мы очень любили ходить на пруд. Там было тихо, спокойно, вода блестела на закате. Мы сидели на траве, болтали, ели чипсы, пили газировку. Иногда брали алкоголь, чтобы расслабиться, и тогда разговоры становились ещё длиннее, ещё откровеннее.
Я отвечаю: «Если бы любили — давно бы уже набрали мой номер».
Разговор заканчивается. И мы снова не общаемся.
Четыре месяца. С перерывами на короткие «давай попробуем ещё раз». Которые ничем не заканчиваются.
И знаешь, что самое обидное? Я до сих пор не знаю, где правда, а где его слова. Где её мысли, а где то, что он вложил ей в голову.
Я знаю только одно: ту девочку, которая ждала меня на остановке и узнавала за километры, больше нет.
Осталась та, которая смотрит на меня и видит эгоиста. А я просто хотел, чтобы меня любили.
Глава 10. Слова, которые режут
Знаешь, есть слова, которые забываются через минуту. А есть те, что врезаются в память навсегда. Их не вытравить. Не выжечь. Они остаются с тобой и звучат в голове снова и снова, особенно ночью, когда ты один.
Я собрал здесь все её слова. Те, что ранили больнее всего. Не потому что хочу жаловаться. А потому что это — документ. Доказательство того, что я не сошёл с ума. Что это было на самом деле.
Имя
Наверное, надо объяснить про имя.
Меня зовут Елисей. Я сменил имя сам, по собственному желанию. Сменил документы, привык к новому звучанию. Для всего мира я Елисей.
Но для неё я всегда был Даней. Тем самым Даней из детского сада. И когда она звала меня по-старому, внутри что-то теплело. Значит, помнит. Значит, я для неё тот самый.
Потом она перестала звать меня вообще.
Через подругу
После того как мы перестали общаться, я не мог просто взять и забыть. Я просил свою девушку (она училась с Вероникой в одной группе) узнавать через её подругу, как там Вероника. Что с ней. Всё ли в порядке.
До меня доходили обрывки. Слова, переданные по цепочке. Как испорченный телефон, только больнее.
«Скажи ему, что я не хочу с ним общаться. И вообще, передай, что он придурок».
Я сидел и перечитывал это сообщение, пересланное моей девушкой. Придурок. Она назвала меня придурком.
Потом было ещё: «Мало ли что я во всём виновата и плохая, как он считает. Не говори про него больше. Про этого придурка Елисея».
Она называла меня по новому имени. Но не как друг — как враг.
Моя девушка пыталась её переубедить:
— Почему ты так о нём? Он же хороший.
— Да потому что он такой и есть, — отвечала Вероника. — Он со всеми порвал. С бабушкой, с дедушкой, с родной мамой не общается. А ты ещё с ним встречаешься? Непонятно зачем. Мало тебе того, что он сделал осенью? Хочешь дальше страдать от невзаимной любви?
Тут надо пояснить. Осенью я предлагал своей девушке встречаться. А потом сказал: давай пока не будем, я не разобрался в себе, испугался. Она обиделась. Вероника её утешала и, видимо, наговорила тогда про меня всякого.
Хотя я не давал ложных надежд. Я сказал честно: «Давай попробуем, но я боюсь». Не получилось. Испугался. Человек я такой — боюсь, что меня бросят.
Сейчас, с января, мы встречаемся. И всё хорошо. Слава богу, она меня любит, и я её люблю.
Но осадок от тех слов остался.
Без доверия нет дружбы
Она говорила это не раз:
— Без доверия нет дружбы.
И я понимал: она мне больше не доверяет. С какого-то момента перестала. Наверное, после той истории осенью. Или после всего, что Вася наговорил. Или после того, как я порвал с родными.
Она говорила про них:
— Тебя все любят. Бабушка, дедушка, мама — все тебя любят. Просто ты этого не видишь. Ты не ценишь. Ты ничего не ценишь.
Я слушал и не понимал. Где эта любовь? Где она проявляется?
Я не видел ни одного намёка на то, что мне желают добра. Я видел только одно: постоянно я виноват. Вечно я что-то не так делаю. Вечно я кого-то обижаю. Вечно я неправильно говорю.
А где они? Где их звонки? Где их вопросы: «Как ты? Чем живёшь? Нужна ли помощь?»
Тишина.
Но она говорила: «Они тебя любят». И я начинал сомневаться в себе. Может, правда любят? Может, я слепой?
Встреча у дома
Был один момент. Мы тогда уже почти не общались. Я позвонил ей:
— Вероник, давай встретимся. Поговорим. Подойди к моему дому.
— Хорошо, — сказала она. — Подойду.
— Только одна, — попросил я. — Без него.
Она пришла. С ним.
Я вышел, увидел их двоих, и внутри всё опустилось. Она не смогла прийти одна. Не смогла или не захотела. Он был рядом, как приклеенный.
Мы начали разговаривать. Я просил прощения, звал мириться, говорил, что не хочу терять её. Она молчала, слушала. А он стоял и кривился.
Потом ему это надоело. Он развернулся и на весь дом, на всю улицу, заорал:
— Да п****** ты!
Я замолчал. Посмотрел на неё. Она отвела глаза.
— Всё, — сказал я. — До свидания.
И ушёл.
Больше я не пытался мириться в тот день.
Она про него
Странно, но она часто говорила про него хорошее. Защищала.
— Он заботится обо мне, — говорила она. — Он переживает. Он не такой, как ты думаешь.
— Ты знаешь, что он про меня говорит? — спрашивал я. — Что я плохой, неинтересный, что со мной не надо общаться?
— Он просто за тебя волнуется. Он тебя любит.
Я не верил своим ушам. Любит? Человек, который отнял у меня всё, который настроил против меня всю семью, который орал на меня матом при ней, — он меня любит?
— Он адекватный, — продолжала она. — Он о тебе беспокоится. Просто ты не видишь.
Я не видел. Потому что этого не было.
Мама
Самое больное — это мама.
Когда я пытался связаться с Вероникой, мама вдруг начинала писать мне. Как будто кто-то ей сигнализировал. Как будто Вероника ставила всех на уши.
— Не тревожь Веронику, — писала мама. — Не пиши ей. Она не хочет с тобой общаться.
Я отвечал. Пытался объяснить. А мама давила. Снова и снова:
— Прекрати её беспокоить. Я даже читать эту переписку не могу. Мне тяжело. Просто перестань.
Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё закипает. Почему она на её стороне? Почему не на моей? Я её сын. Я.
Но мама, как и бабушка, как и дедушка, как и Вася, — все были против меня. Все считали, что я виноват. Что я плохой. Что я эгоист.
Я их всех ненавижу.
Не хочу мириться. Не хочу ничего слышать про «они тебя любят». Если любят — докажите. Позвоните. Напишите. Придите.
Они не придут.
Фраза, которая ранила больше всего
Их было много. Но одна — самая страшная.
Я узнал, что она сказала про меня своей подруге, а та передала моей девушке:
«Не хочу с ним общаться. Я ему отвечать ничего не стану».
Не стану.
Не буду.
Не хочу.
Ты мне никто.
В этих словах не было злости. Не было ненависти. Было что-то хуже — равнодушие. Полное, абсолютное. Когда человек настолько чужой, что даже отвечать не хочешь.
Я прочитал это и понял: всё. Точка. Раньше я ещё надеялся. Думал, может, пройдёт, может, одумается, может, вспомнит, как мы смеялись, как ждали друг друга, как были счастливы.
А теперь — нет.
Потому что против равнодушия нет оружия.
Эпилог к главе
Сейчас конец февраля. Завтра первое марта. Четыре месяца мы почти не общаемся. Были попытки, короткие перемирия, но они ничем не кончались. Она всегда выбирала его. Всегда.
И я устал.
Я не хочу больше мириться. Не хочу ничего доказывать. Не хочу слушать, какой я плохой, какой неблагодарный, какой эгоист.
Я просто хочу, чтобы все эти слова перестали звучать у меня в голове.
Но они звучат.
И будут звучать, наверное, всегда.
Глава 11. Агония первой недели
Это случилось не в один миг. Не как удар молнии. Это нарастало постепенно, как снежный ком, который катится с горы и с каждым метром становится всё больше, пока не накрывает тебя с головой.
Она ушла.
Не хлопнула дверью, не кричала, не устраивала сцен. Просто перестала быть в моей жизни. Заблокировала везде, где можно, и исчезла. Как будто её никогда и не было.
Я смотрел на телефон и не верил. Только что мы существовали в одной вселенной, а теперь меня для неё нет. Чёрный экран, пустота, тишина.
Мысли разбегались, как тараканы от света. Я пытался собрать их в кучу, но не мог. Слишком больно, слишком много, слишком всё сразу.
Почему?
За что?
Как так?
Мы же помирились. В мае. После шести лет молчания, после всего, что было, мы снова стали общаться. И это было счастье. Кратковременное, но счастье. Я думал, что теперь всё будет хорошо. Что мы наверстаем. Что эти шесть лет забудутся, сотрутся, станут просто плохим сном.
А оказалось — это был всего лишь перерыв. Антракт. А потом занавес упал окончательно.
Октябрь. Четыре месяца назад. Четыре месяца счастья — и снова пустота. Только теперь уже навсегда.
Ирина
Когда я рассказал обо всём Ирине, она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой. Ирина — бывшая подруга моей мамы, женщина взрослая, видавшая виды. Она всегда говорила мне правду в глаза, даже если эта правда была не сахар.
— Слышь, — сказала она. — Не парься ты так. Что, на этой Веронике свет клином сошёлся? Она что, единственная девушка на планете? У тебя ещё таких много будет, поверь мне.
Я слушал и понимал: она права. По-своему, по-житейски, но права. Мир не рухнул. Солнце продолжает светить. Люди ходят на работу, едят, пьют, смеются. И я тоже должен как-то жить дальше.
Но внутри всё равно болело.
Потому что дело было не в том, что она «девушка». Дело было в том, что это Вероника. Моя Вероника. Та, с которой мы 16 лет. Та, которая видела меня разным. Та, которая ждала на остановке и узнавала за километры.
Заменить её нельзя. Даже если будет тысяча других.
Слёзы
Я плакал.
Не сразу. Сначала был шок. Оцепенение. А потом накатило. Сидел и плакал, как ребёнок. Давно я так не плакал. Очень давно. Слёзы текли сами, я их даже не вытирал. Просто сидел и давал им течь.
Потом было хуже.
Я не хочу об этом говорить, но, наверное, надо. Потому что это было. Потому что это часть правды.
У меня была попытка самоубийства.
Одна.
Я не буду описывать, как и что. Не потому что стыдно. А потому что не хочу, чтобы это звучало как «решение» или как «выход». Это не выход. Это тупик. Это момент, когда боль настолько сильная, что ты готов на всё, лишь бы она прекратилась. Но она не прекращается. Она просто сменяется другой болью.
Я выжил. Слава богу, выжил. И сейчас, когда пишу эти строки, я понимаю, как близко был к краю. Как легко можно было сорваться.
Но я не сорвался.Остался.
Первая ночь
Она была ужасной.
Я лёг, но спать не мог. Ворочался, смотрел в потолок, снова ворочался. Мысли лезли в голову, как тараканы. Я пытался их гнать, но они возвращались.
Знаешь, как это бывает? Днём ты чем-то занят, отвлекаешься, у тебя нет времени думать о боли. А вечером, когда ты остаёшься один, она накрывает с головой. Как волна. Как цунами.
Я думал о ней. О нас. О том, что могло бы быть. О том, что уже никогда не будет.
Я хотел вернуться назад. В май. В те четыре месяца, когда мы были счастливы. Я перематывал в голове каждый день, каждый разговор, каждую прогулку. И не мог понять, где мы ошиблись. Где свернули не туда.
Может, нигде. Может, просто время пришло.
Но от этого не легче.
Телефон
Я заходил к ней на страницу.
Каждый день. По несколько раз. В ВК, в Telegram, везде, где мог увидеть хоть что-то. Я смотрел фотографии, читал старые переписки (те, что сохранились), смотрел на её аватарку и пытался угадать, что она чувствует, о чём думает, счастлива ли она.
Я не писал ей. Ни разу. Рука тянулась, но я себя останавливал. Потому что знал: бесполезно. Она заблокировала. Она не хочет. Я только сделаю хуже.
Но смотреть — смотрел. Как наркоман, который знает, что доза убьёт, но всё равно ищет.
Кому я рассказывал
Я не молчал. Рассказывал друзьям. Тем, кто был рядом. Говорил: «Вот такая фигня, она меня бросила, мы больше не общаемся». Они слушали, сочувствовали, говорили что-то типа «всё наладится», «забей», «найдешь другую».
Я кивал, но внутри понимал: они не понимают. Никто не понимает, кроме меня. Потому что для них это просто «девушка бросила». А для меня это — 16 лет. Полжизни.
Маме я не рассказывал. Бабушке — нет. Дедушке — нет. Дяде — тем более.
Я вообще с ними не общаюсь. С января месяца. Ни одного слова. Полная тишина.
Они все на её стороне. Все считают, что я виноват. Что я эгоист. Что я не ценю. Я не хочу ничего им доказывать. Не хочу объяснять. Не хочу слышать их «мы же тебе добра желаем».
Если это добро — я пас.
Еда и выходы из дома
Я ел. Странно, но аппетит не пропадал. У меня никогда не было такого, чтобы я отказывался от еды из-за переживаний. Организм требовал своё, и я ел.
А вот сидеть дома — не мог. Если я остаюсь в четырёх стенах, у меня начинается депрессия. Я это знаю по себе. Поэтому я выходил. Гулял, ездил по делам, искал любую возможность не застрять в мыслях.
Потом я устроился на работу. Это спасло. Работа, дорога, люди — всё это отвлекало. Я перестал думать о ней 24/7. Перестал залипать в её страницы. Начал жить.
И книгу начал писать. Это тоже помогает. Выгружать всё сюда, в текст. Как будто я говорю с кем-то, кто слушает.
Сейчас
Сейчас конец февраля. Почти четыре месяца прошло. Четыре месяца с того дня, как она меня заблокировала.
Я не могу сказать, что мне стало легко. Нет. Но я больше не хочу умирать. Не хочу возвращаться в тот октябрьский вечер, когда мир рухнул.
Я просто живу.
Работаю, пишу книгу, встречаюсь с девушкой, которая меня любит. И которую люблю я.
А Вероника… она осталась там. В прошлом. В тех четырёх месяцах счастья. В тех 16 годах, которые теперь просто воспоминание.
Я не знаю, будем ли мы когда-нибудь общаться. Не знаю, простит ли она меня. Не знаю, прощу ли я её.
Но я знаю одно: первую неделю я пережил. И это было самое страшное, что со мной случалось.
Дальше было легче.
Глава 12. Триггеры
Есть места, которые перестают быть просто местами. Они становятся декорациями. Карточным домиком, который вот-вот рухнет от одного твоего шага.
Я иду по поселку и вижу их. Пруд, где мы сидели вечерами. Поле, где бегали и смеялись. Остановка, где она ждала меня и узнавала за километры.
Сейчас эти места — другие. Они как будто выцвели. Как старая фотография, на которой уже не разобрать лиц. Я захожу туда и чувствую: что-то не так. Атмосфера не та. Раньше здесь было тепло, светло, по-настоящему. А теперь — пустота. Как будто декорации остались, а жизнь ушла.
И сидишь там, смотришь на воду или на траву, и тебе не по себе. Потому что всё напоминает. Всё кричит о том, чего больше нет.
Наша песня
У нас была одна любимая песня. Она называлась «Будь моим огнём или водопадом». Мот и Jony.
Я не знаю, почему именно она. Может, потому что там были слова про то, что хочется быть с человеком несмотря ни на что. Может, потому что мы слушали её, когда гуляли у пруда, и она навсегда привязалась к тем вечерам.
Сейчас, если она случайно играет где-то, я вздрагиваю. Внутри всё сжимается. Я не могу её выключить — рука не поднимается. Но и слушать спокойно не могу. Слишком много всего за ней стоит.
Пруд и поле
Мы очень любили ходить на пруд. Там было тихо, спокойно, вода блестела на закате. Мы сидели на траве, болтали, ели чипсы, пили газировку. Иногда брали алкоголь, чтобы расслабиться, и тогда разговоры становились ещё длиннее, ещё откровеннее.
