Глава 1. Точка отсчета
Меня зовут Елисей. Но для нее я навсегда остался Даниилом. Странно, правда? Сам себе выбрал имя, когда стал старше, прошел все эти бюрократические круги ада с паспортом и документами, а для одного единственного человека на свете так и не сменил его. Для Вероники я — Даня. Тот самый Даня из детсадовской песочницы.
Детский сад «Незабудка». Я ненавидел это название. Какое-то слюнявое, пластмассово-нежное. Но сейчас, спустя столько лет, оно отзывается во мне чем-то тёплым, хотя и щемящим. 2010 год. Времена были размытые, как старые фотографии из «мыльницы».
Я не помню своего первого дня. Не помню, плакал я или гордо прошагал в группу. Но я отлично помню её появление. В нашу размеренную, пахнущую манной кашей и хлоркой жизнь, она ворвалась как цветной вихрь. Вероника.
Она появилась в середине года, когда все группы уже сформировались, а иерархия на детсадовском «песочном фронте» была давно устоявшейся. Воспитательница, Александра Сергеевна, добрая женщина, которую мы все любили, вела её за руку. Маленькая, в ярко-розовой куртке, которая, казалось, светилась на фоне наших серо-синих «дежурных» одежек, и с двумя смешными хвостиками, из которых торчали разноцветные резинки. Она смотрела в пол и шмыгала носом.
— Дети, это ваша новая подружка, Вероника, — ласково сказала Александра Сергеевна. — Прошу любить и жаловать.
Кто-то засмеялся. Кто-то ткнул соседа локтем. А я смотрел на неё и чувствовал что-то странное. Мне захотелось подойти и защитить её от этого дурацкого смеха, от этой новой, чужой обстановки, от всего мира.
Сам не знаю, как это вышло. В «тихий час», когда все возились в кроватках, не в силах уснуть, я слез со своей кровати, подошел к её кроватке, стоящей в углу. Она не спала, смотрела в потолок большими зелеными глазами и тихонько теребила край одеяла.
— Хочешь, покажу, где у нас живёт хомяк? — шепотом спросил я. Это было главное сокровище группы, предмет гордости и тайна за семью печатями, потому что Александра Сергеевна разрешала подходить к нему только с ней.
Она перестала теребить одеяло и уставилась на меня.
— А его не заберут? — так же шепотом спросила она.
— Не бойся, — сказал я тогда. И, наверное, в тот момент я впервые в жизни сказал эти слова не просто так, а вложив в них всё, что мог. — Я с тобой. Я Даня. Давай дружить?
Она улыбнулась. Робко, одними уголками губ. Но это была первая улыбка, адресованная мне. И я запомнил её навсегда. Мы просидели тогда в углу у клетки с хомяком до самого подъема.
Шептались, разглядывая пушистый комок, и я чувствовал себя настоящим героем, проводником в новый, страшный для неё мир. С того дня мы стали неразлучны.
Детский сад — это вообще удивительное место. Там время тянется бесконечно, и каждый день похож на маленькую жизнь. Мы были в одной группе, и «Незабудка» стала нашим первым общим миром. Мы сидели за одним столом во время обеда, и я пододвигал ей свой компот, если ей не нравился её. Мы лепили куличики в одной песочнице, ходили по ковру из пуговиц в игровой. Она выбирала меня в пару на всех занятиях, и меня это ни капли не напрягало, наоборот, наполняло какой-то гордостью. Моя Вероника.
Я помню её смех. Звонкий, заливистый, он разносился по всей группе, заглушая даже наши детские разговоры. Когда она смеялась, у неё смешно морщился нос и начинали блестеть глаза. Я готов был дурачиться часами, лишь бы снова услышать этот смех. Я корчил рожи, падал на ровном месте. И это работало.
Мы делились игрушками — но это казалось для нас слишком мелким. Мы делились тем, что было по-настоящему важным: секретами, страхами, радостями. Я рассказывал ей, как боюсь темноты в своей комнате, а она признавалась, что терпеть не может манную кашу с комочками, хотя мама заставляет её есть. Мы были союзниками в этой маленькой, но очень серьезной детсадовской жизни.
Я не помню, сколько именно лет мы отходили в «Незабудку». Сейчас это кажется целой вечностью и одновременно мгновением. Но именно там, среди пластиковых игрушек, хлорки и манной каши, между мной и маленькой девочкой в розовой куртке, возникло то, что потом назовут 16 годами дружбы. Тогда мы не знали таких слов. Мы просто были. Мы были вместе. И это казалось единственно правильным устройством мира.
Потом была школа. Разные классы. Она младше на два года. Но это уже совсем другая история. История, которая началась с того самого «Хочешь, покажу хомяка?» и закончилась… Нет. Не закончилась. Просто в этой точке отсчета она еще не могла закончиться.
Глава 2. Язык, понятный только нам
копилка воспоминаний
Есть языки, на которых говорят миллионы. А есть языки, на которых говорят двое. И слова в них значат совсем не то, что написано в словарях.
Наш язык начался даже не со слов. Он начался со смеха. Мы смотрели друг на друга и начинали смеяться. Без повода. Просто потому, что рядом был тот самый человек, с которым можно всё. Мы могли сидеть на лавочке, есть мороженое, встретиться взглядами — и всё, нас уже не остановить. Люди вокруг крутили пальцем у виска, а мы держались за животы и не могли выдохнуть.
Потом появились имена. Я звал её по-всякому. Чаще всего — Вероника. Но если хотелось дурачиться, вылетало что-то совершенно несуразное. «Вероничка-клубничка». Или
«мое солнышко». Откуда взялись эти прозвища — я не знаю до сих пор. Оно просто родилось в один из тех дней, когда мы смеялись до колик, и прижилось навсегда. Она не обижалась. Наоборот, улыбалась и качала головой, мол, Даня, ты дурак.
Она звала меня просто — Даня. Ласково, по-своему. Без выкрутасов. И в этом «Даня» было столько тепла, сколько не вместить ни в одно другое слово. Мы не придумывали обидных прозвищ. Зачем? Мы и так понимали друг друга без всяких обзывательств.
Лето было нашим временем. Посёлок, где мы жили, тогда ещё только начинал просыпаться. Сейчас там понастроили всего, а в те годы — тишина, зелень, пыльные дороги и мы вдвоём. Мы выходили из дома с утра и пропадали до вечера. Родители уже не парились — знали, что мы вместе, значит, всё в порядке. Мы ходили купаться на пруд в соседнем поселке, болтали обо всём на свете. Обнимались просто так, без повода. Потому что хотелось. Потому что дружба — это когда можно просто подойти и обнять, и никто не спросит «чего это ты?».
Зимой всё смещалось на каток и игры. Коньки, холодный воздух, пар изо рта и музыка в наушниках. У неё была любимая песня, и она постоянно слушала именно ее. Я запомнил эти слова навсегда, хотя сам эту музыку никогда не искал:
«И до рассвета пусть горит любовь, и без ответа всё оставлю вновь…»
Она скользила по льду в такт, и улыбалась. А я смотрел на неё и думал: как же хорошо, что мы есть друг у друга. Мы могли кататься часами, падать, вставать, снова падать и смеяться над тем, как смешно разъезжаются ноги.
Ещё мы любили щекотать друг друга. Это была отдельная игра. Кто первый дотронется до рёбер — тот и выиграл. Иногда это перерастало в настоящие баталии на лавочке или дома у кого-нибудь в гостях. Взрослые смотрели косо, мол, уже вон какие выросли, а всё туда же. Но нам было плевать. Мы оставались детьми друг для друга.
Мы очень много переписывались. Каждый день. С утра до ночи. Я мог лечь спать, поставив телефон на беззвучку, а утром проснуться и увидеть: она писала в час ночи, потом в два, потом в три. Просто так. Делилась мыслями, скидывала смешные картинки, спрашивала «спишь?» хотя знала, что сплю. Это был бесконечный диалог, который не прерывался никогда. Даже когда мы молчали, мы были на связи.
Иногда мы общались без слов вообще. Зрительно. Один взгляд — и уже понятно: пора валить отсюда, или, наоборот, остаться и дослушать этого зануду. Это сложно объяснить тому, у кого такого не было. Но у нас было. Мы могли сидеть в компании, переглянуться, и через секунду уже хохотать над тем, что никто кроме нас не понял.
А в том году случилась одна история. Мы сидели где-то, разговаривали, и вдруг разговор зашёл про алкоголь. Не помню уж с чего. И она, смеясь, говорит:
— А Вася пьёт!
Я в ту же секунду, не думая, выдал:
— Алкаш!
И мы оба выпали в осадок. Просто выпали. Смех накрыл так, что мы не могли остановиться. Слёзы, икота, попытки что-то сказать и снова взрывы. Вася — это мой дядя, и фраза родилась спонтанно, абсурдно, но именно в этом была вся наша связь. Мы понимали юмор друг друга с полуслова. С полувздоха. С полубуквы.
Мы катались вместе на аттракционах. Просто бродили, ели мороженое, заходили в павильоны, где ничего не покупали, и снова бродили. Это не были какие-то грандиозные события. Это была просто жизнь. Но именно из таких мелочей и состояли наши 16 лет.
Я сейчас пишу это и понимаю: всё, что я перечисляю, происходило с огромными интервалами во времени. Каток — это одна зима. Аттракционы — другое лето. Щекотка — вообще размазано по годам. Но в памяти это лежит одним пластом. Одним огромным, тёплым, бесконечным пластом под названием «Мы».
Наш язык не записан в учебниках. На нём не говорят дикторы в новостях. Но для нас он был самым главным языком на свете. Потому что на нём мы говорили друг с другом.
Глава 3. Она в моих глазах
Я видел в ней ангела.
Не в переносном смысле. Не потому что так принято говорить. А буквально. Я смотрел на неё и видел существо, которое просто прилетело с небес, чтобы побыть здесь. Чтобы дружить со мной. Чтобы я хоть раз в жизни почувствовал, каково это — касаться чего-то настоящего.
Я видел в ней солнце. Когда она появлялась, всё вокруг становилось ярче. Даже в пасмурный день. Даже когда у меня было плохое настроение при встрече с ней оно сменялось на гору радости.
Я видел в ней луну. Тихую, спокойную, мудрую. Ту, на которую можно смотреть часами и не уставать. Ту, которая светит не своим светом, но этот свет всё равно согревает.
Я видел в ней звёзды. Миллионы маленьких огоньков, рассыпанных по небу. Каждый раз, когда я узнавал её чуточку лучше, во мне зажигалась новая звезда. И небо становилось всё ярче.
Я видел в ней вселенную. Целый мир, который умещался в одной девушке. Там были свои галактики, свои планеты, свои законы физики. И я мог просто находиться рядом и наблюдать за этим чудом.
Я видел в ней бесконечность. Потому что когда я смотрел на неё, время останавливалось. Не было вчера и завтра. Было только здесь. Только сейчас. Только она.
И я был счастлив.
Счастлив, что такая девушка вообще существует. Что она ходит по той же земле, что и я. Что она дышит тем же воздухом.
Она любила «заземляться». Что при всей своей небесности она не боялась быть простой. Лежать на траве. Смеяться в голос. Есть мороженое и пачкаться. Быть настоящей.
Она любила природу. Не напоказ, а по-настоящему. Она чувствовала землю под ногами. Она могла остановиться и слушать ветер. Она видела красоту там, где другие проходили мимо.
Она любила животных. Всех. Маленьких и больших, пушистых и не очень. Животные это чувствовали. Они тянулись к ней. Даже чужие собаки виляли хвостом, когда она проходила мимо.
Она любила людей. Даже тех, кто этого не заслуживал. Даже тех, кто делал ей больно. Она умела прощать. Она умела видеть в каждом что-то хорошее.
А теперь я хочу, чтобы ты её увидел.
У неё зелёные глаза. Настоящие зелёные. Не серые, не голубые с оттенком, а именно зелёные. Как трава. Как листья после дождя. Как бутылочное стекло на солнце. Я мог смотреть в эти глаза вечно. Когда она злилась, они становились тёмными, как лес. Когда смеялась — загорались искорками. Когда грустила — в них хотелось прыгнуть, чтобы спасти её от этой грусти.
Её длинные русые волосы. Густые, тяжёлые. Когда она распускала их, они ложились на плечи, как вода. Я любил смотреть, как ветер играет с ними. Как они блестят на солнце. Как она поправляет их, когда они лезут в глаза.
Её густые ресницы. От природы. Ей не нужно было ничего с ними делать — они и так выглядели так, будто она только что накрасилась. Когда она моргала, эти ресницы взлетали и опускались, и это завораживало.
Её густые брови. Тоже от природы. Она могла одним движением брови сказать то, что другие говорили часами. Поднимет одну — и ты уже знаешь, что она сомневается. Сдвинет — лучше не подходить.
Щёки с лёгким румянцем. Естественным. Чуть розоватые. Этот румянец появлялся, когда она смущалась, когда смеялась, когда замерзала на морозе. Он делал её ещё живее, ещё настоящее.
Её светлая кожа. Не бледная, а именно светлая. Как фарфор. Как первый снег. На этой коже было видно всё — и лёгкие тени от ресниц, и то, как она краснеет, когда ей говорят комплименты.
Я смотрел на неё и не верил, что такое бывает. Что такая красота существует не в кино, не в журналах, а в моей жизни. Рядом со мной.
Я видел в ней ангела. Солнце. Луну. Звёзды. Вселенную. Бесконечность.
Я видел в ней всё.
И я был счастлив, что она есть.
Глава 4. Я в её глазах:
соврал самому себе, но
так и не поверил
Знаешь, есть такое выражение: «Смотри на меня её глазами». Я никогда не умел этого делать. Не мог посмотреть на себя со стороны. Но если бы я мог увидеть себя её глазами… я бы, наверное, увидел того, кем хотел быть.
Я в её глазах был добрым.
Не потому что я старался. Не потому что играл роль. Просто рядом с ней невозможно было быть злым. Она светилась — и я отогревался. Она верила в добро — и я хотел соответствовать. Я помню, как она смотрела на меня, когда я делал что-то хорошее. Не для кого-то, а просто так. Она замечала. Она видела. И в её глазах загорался огонёк, ради которого хотелось становиться ещё лучше.
Я в её глазах был честным.
Она знала: я не совру. Не предам. Не ударю в спину. С ней я мог быть любым — злым, уставшим, разбитым, слабым — и при этом не бояться, что меня осудят. Но главное: я никогда не врал ей. Даже когда правда была неудобной. Даже когда легче было промолчать. Потому что врать ей — это как врать самому себе. Бессмысленно и больно.
Я в её глазах был смышлёным.
Она часто смотрела на меня, когда я что-то рассказывал, и в её взгляде читалось: «Ты умный, ты справишься, ты разберёшься». Она верила в мой мозг больше, чем я сам. Когда я сомневался в себе, мне достаточно было вспомнить этот её взгляд — и я находил решение.
Я в её глазах был весёлым.
Потому что с ней я реально был весёлым. Не наигранно, не для галочки. Она умела вытаскивать из меня то, что другие не видели. Рядом с ней я шутил, дурачился, ржал до слёз. Она была моим зрителем, моим соавтором, моим критиком и моим фанатом одновременно. И когда она смеялась над моими шутками, я чувствовал себя звездой эстрады.
Я в её глазах был интересным.
Ей было со мной не скучно. Мы могли говорить часами — и время пролетало незаметно. О чём угодно. О жизни, о людях, о книгах, о фильмах, о всякой ерунде. Ей было важно моё мнение. Она спрашивала: «А ты как думаешь?» — и правда слушала. Не делала вид, а слушала.
