А потом был тот день на лавочке у качель.
Мы сидели с Вероникой. Обычный день, обычная прогулка. Мы разговаривали, смеялись, всё было как всегда. Она сказала, что Вася должен подойти. Минут через пятнадцать. Я кивнул: ну ладно, подождём.
Он пришёл ровно через пятнадцать минут. Подошёл, поздоровался, и почти сразу повернулся ко мне:
— Отойди ненадолго. Нам поговорить надо.
Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом.
Я посмотрел на Веронику. Она молчала. Опустила глаза и молчала.
Я встал и пошёл к пруду.
Сел на покосившийся мостик. Смотрел на воду и ждал. Минута, пять, десять. Я считал про себя, чтобы не сойти с ума. Двадцать минут. Я просидел там двадцать минут, пока они разговаривали.
О чём? Я не знаю. Мне позвонил Вася и сказал что они уже идут в сторону пруда.
И вот тогда, сидя у этого пруда, я впервые почувствовал: что-то не так. Не в том смысле, что я ревную. А в том, что меня начинают вычеркивать. Что я становлюсь лишним. Тем, кого можно отправить посидеть в сторонке, пока важные люди решают важные вопросы.
Они поговорили, дошли до пруда где сидел я, мы пошли дальше. Всё было как будто нормально. Но осадок остался. Как песок в обуви — вроде мелко, а натирает.
Прошло недели три. Может, чуть больше.
Мы стали реже общаться.
Сначала я не придавал значения. Ну бывает, у всех свои дела, он её отвлекает, я тоже не подарок. Но потом я начал замечать закономерность.
Мы общались, но очень поверхностно.
Раньше мы могли переписываться часами — про всё на свете, про ерунду, про важное, про смешное. Теперь диалоги стали похожи на сухие сводки:
— Как дела?
— Нормально.
У тебя?
— Тоже нормально.
И всё. Точка. Ни тебе «а помнишь», ни «смотри, что я нашёл», ни просто глупых смайликов.
Она отвечала не сразу. Иногда через час, иногда через три, иногда вообще на следующий день. Я понимал: люди заняты. Но внутри уже зудело: раньше было иначе.
Я заходил в мессенджер и смотрел, кто в сети. Она — в сети. Он — в сети. Они всегда были в сети вместе. Как будто подключены к одному проводу. Как будто их присутствие в сети было синхронизировано.
Я не хотел быть тем, кто следит. Но я смотрел. И каждый раз, видя их зелёные точки рядом, чувствовал, как внутри что-то сжимается.
Мы стали реже видеться. Если раньше я мог позвать её гулять и она почти всегда соглашалась, то теперь всё чаще слышал:
— Сегодня не могу.
— Давай в другой раз.
— У меня дела.
А потом я узнавал, что в этот самый «не могу» она гуляла с ним.
Я не лез с расспросами. Не устраивал сцен. Но внутри всё кипело. Это было невыносимо — знать, что тебя заменили. Что твоё место занято. Что ты больше не первый, к кому она идёт. Когда мы всё-таки встречались, я пытался говорить.
Аккуратно, чтобы не спугнуть, чтобы не выглядеть параноиком.
— Слушай, мы стали реже общаться. Мне обидно. Только всё начало налаживаться, и снова…
Она смотрела на меня с лёгким недоумением.
— Тебе кажется, — говорила она. — Я общаюсь с тобой столько же, сколько и с ним. Просто ты замечаешь, потому что ревнуешь. Может, я действительно замечал? Может, мне казалось?
Я хотел верить ей. Очень хотел.
Но факты были упрямы.
Когда я звал её гулять, она отказывалась. Когда звал он — соглашалась. Я не знал этого наверняка, но чувствовал. Чувствовал кожей, каждой клеткой. Она выбирала его. Снова и снова.
Я не винил её. Ну, почти не винил. Я винил себя. Думал: может, я правда стал скучным? Может, мне нечего ей дать? Может, он интереснее, умнее, лучше?
Но была ещё одна мысль. Та, что я гнал от себя, но она возвращалась.
Он делал это специально.
Он забирал её у меня. Не потому что она ему нужна была как человек. А потому что мог. Потому что ему нравилось побеждать.
Потому что я для него всегда был мелким, никчёмным, неинтересным. И он доказывал это — забирая единственное, что у меня было по-настоящему дорогого.
Я не знаю, правда ли это. До сих пор не знаю. Но тогда я чувствовал именно это.
И вот однажды, лёжа ночью без сна, я понял. Не головой — всем телом.
Я теряю её.
Не в будущем. Не когда-нибудь. Прямо сейчас. С каждым днём, с каждым её молчанием, с каждой прогулкой с ним, с каждым разом, когда она выбирала не меня.
Я теряю Веронику.
Ту самую, что ждала меня на остановке и узнавала за километры. Ту, с которой мы смеялись до слёз. Ту, ради которой я готов был на всё.
Она была рядом. Но уже не со мной.
А я ничего не мог сделать.
Только сидеть у пруда и ждать, пока они наговорятся.
Знаешь, как тонут люди? Сначала они барахтаются. Хватаются за воздух, за воду, за всё, что попадётся. Потом силы заканчиваются, и они уходят на дно. Я барахтался долго. Очень долго. Я хватался за неё, за нас, за каждую мелочь, которая могла бы её удержать.
Я пытался говорить с ней. Много раз.
— Послушай, — говорил я. — Я понимаю, ты думаешь, что я просто ревную. Но дело не в ревности. Он не тот, за кого себя выдаёт.
Она вздыхала.
— Дань, ну опять ты за своё.
— Я не за своё. Я за тебя. Я знаю его лучше, чем ты. Он мой дядя. Я видел, как он с людьми. Он притворяется. Он умеет быть милым, когда ему что-то нужно. А потом…
— А потом что?
— А потом он показывает своё настоящее лицо.
Она молчала. Я видел, что она не верит. Или не хочет верить.
— Хорошо, — говорила она. — Я поняла.
Но ничего не менялось.
Разговор с Соней
Однажды приехала моя подруга Соня. Та самая, с которой он встречался восемь лет. Восемь лет, представляешь? Она знала его лучше, чем кто-либо. Мы встретились втроём — я, Соня и Вероника — и пошли гулять в соседний посёлок. Тёплый вечер, тихие улицы, мы шли и разговаривали.
И зашла речь о нём.
— Вероник, — начала Соня осторожно. — Я знаю, ты общаешься с Васей. Я не лезу, но… я хочу, чтобы ты знала.
Вероника насторожилась.
— Что знала?
— Я с ним встречалась. Восемь лет. Я знаю его лучше, чем кто-либо.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
— Он притворяется, — сказала Соня. — Всё время. Когда ему что-то надо, он может быть кем угодно. Добрым, заботливым, понимающим. А когда получает своё… он показывает зубы. Я через это прошла. Восемь лет, Вероник. Я не хочу, чтобы ты попалась в ту же ловушку.
Вероника молчала, глядя себе под ноги.
— Он не умеет любить, — продолжила Соня. — Он умеет только брать. И делать вид, что даёт. — Но он… — начала Вероника.
— Он что? — перебила Соня. — Он кажется тебе хорошим? Конечно. Он умеет казаться. Я тоже так думала. Восемь лет.
В этот момент у Вероники зазвонил телефон.
Я мельком увидел экран. Вася.
Она посмотрела на меня, на Соню, снова на экран. Не взяла.
Телефон затих. Потом зазвонил снова. И снова. Три раза подряд.
Он звонил, а она не брала. Впервые, кажется, она действительно сомневалась.
Мы пошли дальше. Соня ещё что-то говорила, объясняла, приводила примеры. А я смотрел на Веронику и видел: она слушает. По-настоящему слушает.
Но надолго ли?
История с углом сараев
— А помнишь тот случай? — сказал я, когда мы проходили мимо старых сараев на окраине посёлка. — Мы тогда гуляли втроём. Он вдруг забежал за угол, сказал, что ему плохо.
Вероника кивнула.
— Помню. Сказал, что тошнит.
— Да. И знаешь, что было дальше?
— я остановился, чтобы она видела мои глаза. — Прошло десять секунд. Я специально запомнил. Десять секунд, Вероник. Он выбегает оттуда и говорит: «Ну всё, нормально, пошли дальше».
Она молчала.
— Человек, которого реально тошнит, так не делает, — сказал я. — Он идёт домой. Он ложится. Он не бежит дальше гулять. И уж точно не закуривает сигарету через пять минут.
— Он курил? — тихо спросила она.
— Сразу после этого. Ты разве не помнишь? Мы ещё отошли метров двадцать, и он достал сигарету. Спокойно закурил, как будто ничего не случилось.
Она молчала. Но по глазам было видно — помнит.
— Зачем ему это? — спросила она, хотя, кажется, уже знала ответ.
— Затем, чтобы ты его пожалела. Чтобы ты увидела, какой он бедный, несчастный, больной. Чтобы ты подумала: «Ой, бедный Вася, надо его поддержать». Это игра. Он играет с тобой.
Она ничего не ответила. Просто шла и смотрела вперёд.
Подарки и конспекты
Я не только говорил. Я делал. Всё, что мог.
У неё были проблемы с кожей. Акне, средней степени тяжести. Я знал, как она переживает из-за этого. Знал, что она пробовала кучу всего, но ничего не помогало.
Я купил ей косметику. Хорошую, проверенную, качественную. Не какую-то дешёвку, а то, что реально работает. Потратил время, изучил, посоветовался с людьми, которые разбираются.
Она просила блеск для губ — я купил. Просила тени — купил. Мелочь? Может быть. Но она просила, и я делал.
Я помогал с учёбой. Помню, как перед экзаменом просидел пол ночи, расписывая ей билеты. Строчка за строчкой, вопрос за вопросом. Я устал, глаза слипались, но я писал. Потому что знал: ей это нужно.
Она говорила спасибо. Она ценила. Я видел это в её глазах.
Но этого было мало.
С Васей я не говорил
Многие спросят: а ты пробовал поговорить с ним? Объяснить? Попросить?
Нет. Не пробовал.
Потому что знал: бесполезно. С ним нельзя договориться. Он не понимает языка, на котором говорят нормальные люди.
Я уже проходил это. С Соней.
Он тогда увёл её у меня точно так же. Те же приёмы, те же слова, та же игра. Я потерял подругу на восемь лет. Мы не общались, не виделись, не знали друг о друге ничего. А когда они расстались, Соня вернулась. И мы снова стали дружить, как будто этих лет не было.
Но они были.
И я знал: с Васей бесполезно. Он не прекратит. Ему нравится побеждать.
Когда я опустил руки
Это случилось недавно.
Мы снова поругались. В очередной раз речь зашла о нём, и она снова встала на его сторону. Я говорил, она не слушала. Я доказывал, она не верила.
А потом она сказала:
— Я не хочу больше с тобой общаться.
И заблокировала меня везде.
Везде. Во всех мессенджерах, во всех соцсетях. Просто щёлк — и меня не стало.
Знаешь, что странно? Я не плакал. Я хотел, но не мог. Слёз не было. Было что-то другое. Что-то тяжёлое, горячее, оно давило изнутри. На грудь, на горло, на глаза. Но наружу не выходило.
Я просто сидел и смотрел в одну точку.
Я опустил руки.
Потому что понял: всё. Барахтаться больше нельзя. Вода сомкнулась над головой, и дна не видно.
Я пытался. Я правда пытался. Говорил, дарил, помогал, доказывал, ждал, надеялся.
Но её уже не было со мной.
Она была с ним.
А я остался один.
Октябрь. Конец октября.
Мы уже почти не общались. Не так, как раньше. Редкие сообщения, короткие фразы, никаких прогулок. Я чувствовал, что она далеко, но всё ещё надеялся. Глупо, наверное. Но надеялся.
В тот вечер я сидел дома, смотрел телевизор. Шёл фильм «Три мушкетёра». Старый, добрый, сто раз виденный. И вдруг мне в голову пришла дурацкая идея. Сделать фото экрана, подставить под лица мушкетёров наши лица — моё, её, Васино. И отправить ей.
Зачем? Не знаю. Может, хотел пошутить. Может, хотел как-то привлечь её внимание, напомнить о себе. Может, просто дурак.
Я сделал. Отправил.
Она ответила не сразу. А когда ответила, я понял: зря.
— Ты зачем это сделал? — написала она.
— Да пошутить хотел, — ответил я. — Прикол же.
— Я просила тебя больше так не делать. Ты помнишь? Я просила не делать из меня стикеры, не фотографировать, не трогать мои фото.
Я помнил. Действительно помнил. Она говорила об этом раньше. Я просто… забыл? Нет, не забыл. Я подумал: «Ну это же мелочь, она не будет злиться».
Она злилась.
— Ты вообще слушаешь, что я говорю?
— продолжала она. — Тебе плевать на мои просьбы?
— Да не плевать, просто…
— Просто ничего. Я устала.
И всё. Через минуту я обнаружил, что меня нет в её списке контактов. Заблокировала.
Я сидел перед телевизором, где всё ещё шли мушкетёры, и смотрел в одну точку. Какого чёрта? Из-за какой-то дурацкой картинки?
Но дело было не в картинке. Я понимал это даже тогда. Дело было во всём сразу.
До этого
Чтобы понять, почему она так отреагировала, надо рассказать, что было до.
Я поругался с дядей. С Васей. Перестал с ним общаться совсем. А вслед за ним — с бабушкой и дедушкой.
Ситуация была паршивая.
Я работал, и мне нужно было съехать от родителей. Ненадолго, пока не найду квартиру. Попросился к бабушке с дедушкой. Сначала они согласились. Я выдохнул. А через день перезвонили:
— Нет, не приезжай. У нас места нет, есть нечего, сам как-нибудь решай свои проблемы.
Я не сразу понял, что случилось. А потом до меня дошло: Вася. Это он сказал им, что не хочет со мной жить. Что мы не уживёмся. Что он против.
Я предлагал ему снять квартиру вместе. Не раз. Он отказывался. Говорил: «Мы не уживёмся по характерам». А сам при этом полгода жил у нас. Когда ему было нужно — можно. Когда мне — нет.
Меня это взбесило. Не то чтобы я ждал помощи. Но отношение… Полгода он жил у нас, никто слова не сказал. А как только я попросился — сразу от ворот поворот. И бабушка с дедушкой выбрали его. Как всегда.
Я вспомнил детство. Как бабушка не хотела со мной сидеть. Как я сидел в одной комнате, она в другой, смотрела телевизор. Как я подходил обнять её, а она говорила: «Ой, не надо, я устала». Это мне потом рассказали, когда я вырос. Но я сам помнил это чувство — когда ты лишний.
Я перестал с ними общаться. С бабушкой, с дедушкой, с Васей. Просто вычеркнул. Потому что надоело быть тем, кого терпят, а не любят.
Она говорила
Вероника знала эту историю. Я рассказывал. Думал, она поймёт.
— Попробуй поговорить с ними, — сказала она тогда. — Может, они передумают.
Я усмехнулся. — Ты серьёзно? Они уже сказали нет. Вася им всё решил. Они его слушают, не меня.
— Но это же твои бабушка и дедушка.
— Ага. Которые не хотят меня знать. Которые не звонят, не пишут, не интересуются, как я. Скажи, какая тут любовь?
Она молчала.
— Вот и я молчу.
Потом, уже после ссоры с фотографиями, она сказала мне в лицо:
— Ты эгоист. Ты не ценишь никого. Бабушку, дедушку, меня… Ты думаешь только о себе.
Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Она правда так думает? Или это он ей внушил?
— Это он тебе сказал? — спросил я. — Вася?
— При чём здесь Вася? Я сама вижу.
— Ты видишь то, что он тебе показывает.
Мы стояли друг напротив друга, и между нами была пропасть. Я не знал, как через неё перейти. Она, кажется, и не хотела.
Сейчас
Прошло четыре месяца. Ноябрь, декабрь, январь, февраль… Завтра первое марта.
Мы уже не общаемся совсем.
Были моменты, когда я писал: «Давай помиримся, давай выйдем, поговорим». Мы выходили. Разговаривали. Мирились. А через неделю всё повторялось. Она снова выбирала его. Снова называла меня эгоистом. Снова говорила, что я не ценю тех, кто меня любит.
А я не знал, что ей ответить. Потому что тех, кто меня любит, в её списке не было. Там были только те, кого она считала любящими. Бабушка, которая не звонит. Дед, который молчит. Вася, который отнял у меня всё.
Я не общаюсь с ними до сих пор. И не собираюсь. Потому что любовь — это когда интересуются. Когда пишут. Когда звонят. Когда пытаются понять. А они не делают ничего.
Мы сидели с Вероникой. Обычный день, обычная прогулка. Мы разговаривали, смеялись, всё было как всегда. Она сказала, что Вася должен подойти. Минут через пятнадцать. Я кивнул: ну ладно, подождём.
Он пришёл ровно через пятнадцать минут. Подошёл, поздоровался, и почти сразу повернулся ко мне:
— Отойди ненадолго. Нам поговорить надо.
Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом.
Я посмотрел на Веронику. Она молчала. Опустила глаза и молчала.
Я встал и пошёл к пруду.
Сел на покосившийся мостик. Смотрел на воду и ждал. Минута, пять, десять. Я считал про себя, чтобы не сойти с ума. Двадцать минут. Я просидел там двадцать минут, пока они разговаривали.
О чём? Я не знаю. Мне позвонил Вася и сказал что они уже идут в сторону пруда.
И вот тогда, сидя у этого пруда, я впервые почувствовал: что-то не так. Не в том смысле, что я ревную. А в том, что меня начинают вычеркивать. Что я становлюсь лишним. Тем, кого можно отправить посидеть в сторонке, пока важные люди решают важные вопросы.
Они поговорили, дошли до пруда где сидел я, мы пошли дальше. Всё было как будто нормально. Но осадок остался. Как песок в обуви — вроде мелко, а натирает.
Прошло недели три. Может, чуть больше.
Мы стали реже общаться.
Сначала я не придавал значения. Ну бывает, у всех свои дела, он её отвлекает, я тоже не подарок. Но потом я начал замечать закономерность.
Мы общались, но очень поверхностно.
Раньше мы могли переписываться часами — про всё на свете, про ерунду, про важное, про смешное. Теперь диалоги стали похожи на сухие сводки:
— Как дела?
— Нормально.
У тебя?
— Тоже нормально.
И всё. Точка. Ни тебе «а помнишь», ни «смотри, что я нашёл», ни просто глупых смайликов.
Она отвечала не сразу. Иногда через час, иногда через три, иногда вообще на следующий день. Я понимал: люди заняты. Но внутри уже зудело: раньше было иначе.
Я заходил в мессенджер и смотрел, кто в сети. Она — в сети. Он — в сети. Они всегда были в сети вместе. Как будто подключены к одному проводу. Как будто их присутствие в сети было синхронизировано.
Я не хотел быть тем, кто следит. Но я смотрел. И каждый раз, видя их зелёные точки рядом, чувствовал, как внутри что-то сжимается.
Мы стали реже видеться. Если раньше я мог позвать её гулять и она почти всегда соглашалась, то теперь всё чаще слышал:
— Сегодня не могу.
— Давай в другой раз.
— У меня дела.
А потом я узнавал, что в этот самый «не могу» она гуляла с ним.
Я не лез с расспросами. Не устраивал сцен. Но внутри всё кипело. Это было невыносимо — знать, что тебя заменили. Что твоё место занято. Что ты больше не первый, к кому она идёт. Когда мы всё-таки встречались, я пытался говорить.
Аккуратно, чтобы не спугнуть, чтобы не выглядеть параноиком.
— Слушай, мы стали реже общаться. Мне обидно. Только всё начало налаживаться, и снова…
Она смотрела на меня с лёгким недоумением.
— Тебе кажется, — говорила она. — Я общаюсь с тобой столько же, сколько и с ним. Просто ты замечаешь, потому что ревнуешь. Может, я действительно замечал? Может, мне казалось?
Я хотел верить ей. Очень хотел.
Но факты были упрямы.
Когда я звал её гулять, она отказывалась. Когда звал он — соглашалась. Я не знал этого наверняка, но чувствовал. Чувствовал кожей, каждой клеткой. Она выбирала его. Снова и снова.
Я не винил её. Ну, почти не винил. Я винил себя. Думал: может, я правда стал скучным? Может, мне нечего ей дать? Может, он интереснее, умнее, лучше?
Но была ещё одна мысль. Та, что я гнал от себя, но она возвращалась.
Он делал это специально.
Он забирал её у меня. Не потому что она ему нужна была как человек. А потому что мог. Потому что ему нравилось побеждать.
Потому что я для него всегда был мелким, никчёмным, неинтересным. И он доказывал это — забирая единственное, что у меня было по-настоящему дорогого.
Я не знаю, правда ли это. До сих пор не знаю. Но тогда я чувствовал именно это.
И вот однажды, лёжа ночью без сна, я понял. Не головой — всем телом.
Я теряю её.
Не в будущем. Не когда-нибудь. Прямо сейчас. С каждым днём, с каждым её молчанием, с каждой прогулкой с ним, с каждым разом, когда она выбирала не меня.
Я теряю Веронику.
Ту самую, что ждала меня на остановке и узнавала за километры. Ту, с которой мы смеялись до слёз. Ту, ради которой я готов был на всё.
Она была рядом. Но уже не со мной.
А я ничего не мог сделать.
Только сидеть у пруда и ждать, пока они наговорятся.
Глава 8. Мои попытки удержать тепло
Знаешь, как тонут люди? Сначала они барахтаются. Хватаются за воздух, за воду, за всё, что попадётся. Потом силы заканчиваются, и они уходят на дно. Я барахтался долго. Очень долго. Я хватался за неё, за нас, за каждую мелочь, которая могла бы её удержать.
Я пытался говорить с ней. Много раз.
— Послушай, — говорил я. — Я понимаю, ты думаешь, что я просто ревную. Но дело не в ревности. Он не тот, за кого себя выдаёт.
Она вздыхала.
— Дань, ну опять ты за своё.
— Я не за своё. Я за тебя. Я знаю его лучше, чем ты. Он мой дядя. Я видел, как он с людьми. Он притворяется. Он умеет быть милым, когда ему что-то нужно. А потом…
— А потом что?
— А потом он показывает своё настоящее лицо.
Она молчала. Я видел, что она не верит. Или не хочет верить.
— Хорошо, — говорила она. — Я поняла.
Но ничего не менялось.
Разговор с Соней
Однажды приехала моя подруга Соня. Та самая, с которой он встречался восемь лет. Восемь лет, представляешь? Она знала его лучше, чем кто-либо. Мы встретились втроём — я, Соня и Вероника — и пошли гулять в соседний посёлок. Тёплый вечер, тихие улицы, мы шли и разговаривали.
И зашла речь о нём.
— Вероник, — начала Соня осторожно. — Я знаю, ты общаешься с Васей. Я не лезу, но… я хочу, чтобы ты знала.
Вероника насторожилась.
— Что знала?
— Я с ним встречалась. Восемь лет. Я знаю его лучше, чем кто-либо.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
— Он притворяется, — сказала Соня. — Всё время. Когда ему что-то надо, он может быть кем угодно. Добрым, заботливым, понимающим. А когда получает своё… он показывает зубы. Я через это прошла. Восемь лет, Вероник. Я не хочу, чтобы ты попалась в ту же ловушку.
Вероника молчала, глядя себе под ноги.
— Он не умеет любить, — продолжила Соня. — Он умеет только брать. И делать вид, что даёт. — Но он… — начала Вероника.
— Он что? — перебила Соня. — Он кажется тебе хорошим? Конечно. Он умеет казаться. Я тоже так думала. Восемь лет.
В этот момент у Вероники зазвонил телефон.
Я мельком увидел экран. Вася.
Она посмотрела на меня, на Соню, снова на экран. Не взяла.
Телефон затих. Потом зазвонил снова. И снова. Три раза подряд.
Он звонил, а она не брала. Впервые, кажется, она действительно сомневалась.
Мы пошли дальше. Соня ещё что-то говорила, объясняла, приводила примеры. А я смотрел на Веронику и видел: она слушает. По-настоящему слушает.
Но надолго ли?
История с углом сараев
— А помнишь тот случай? — сказал я, когда мы проходили мимо старых сараев на окраине посёлка. — Мы тогда гуляли втроём. Он вдруг забежал за угол, сказал, что ему плохо.
Вероника кивнула.
— Помню. Сказал, что тошнит.
— Да. И знаешь, что было дальше?
— я остановился, чтобы она видела мои глаза. — Прошло десять секунд. Я специально запомнил. Десять секунд, Вероник. Он выбегает оттуда и говорит: «Ну всё, нормально, пошли дальше».
Она молчала.
— Человек, которого реально тошнит, так не делает, — сказал я. — Он идёт домой. Он ложится. Он не бежит дальше гулять. И уж точно не закуривает сигарету через пять минут.
— Он курил? — тихо спросила она.
— Сразу после этого. Ты разве не помнишь? Мы ещё отошли метров двадцать, и он достал сигарету. Спокойно закурил, как будто ничего не случилось.
Она молчала. Но по глазам было видно — помнит.
— Зачем ему это? — спросила она, хотя, кажется, уже знала ответ.
— Затем, чтобы ты его пожалела. Чтобы ты увидела, какой он бедный, несчастный, больной. Чтобы ты подумала: «Ой, бедный Вася, надо его поддержать». Это игра. Он играет с тобой.
Она ничего не ответила. Просто шла и смотрела вперёд.
Подарки и конспекты
Я не только говорил. Я делал. Всё, что мог.
У неё были проблемы с кожей. Акне, средней степени тяжести. Я знал, как она переживает из-за этого. Знал, что она пробовала кучу всего, но ничего не помогало.
Я купил ей косметику. Хорошую, проверенную, качественную. Не какую-то дешёвку, а то, что реально работает. Потратил время, изучил, посоветовался с людьми, которые разбираются.
Она просила блеск для губ — я купил. Просила тени — купил. Мелочь? Может быть. Но она просила, и я делал.
Я помогал с учёбой. Помню, как перед экзаменом просидел пол ночи, расписывая ей билеты. Строчка за строчкой, вопрос за вопросом. Я устал, глаза слипались, но я писал. Потому что знал: ей это нужно.
Она говорила спасибо. Она ценила. Я видел это в её глазах.
Но этого было мало.
С Васей я не говорил
Многие спросят: а ты пробовал поговорить с ним? Объяснить? Попросить?
Нет. Не пробовал.
Потому что знал: бесполезно. С ним нельзя договориться. Он не понимает языка, на котором говорят нормальные люди.
Я уже проходил это. С Соней.
Он тогда увёл её у меня точно так же. Те же приёмы, те же слова, та же игра. Я потерял подругу на восемь лет. Мы не общались, не виделись, не знали друг о друге ничего. А когда они расстались, Соня вернулась. И мы снова стали дружить, как будто этих лет не было.
Но они были.
И я знал: с Васей бесполезно. Он не прекратит. Ему нравится побеждать.
Когда я опустил руки
Это случилось недавно.
Мы снова поругались. В очередной раз речь зашла о нём, и она снова встала на его сторону. Я говорил, она не слушала. Я доказывал, она не верила.
А потом она сказала:
— Я не хочу больше с тобой общаться.
И заблокировала меня везде.
Везде. Во всех мессенджерах, во всех соцсетях. Просто щёлк — и меня не стало.
Знаешь, что странно? Я не плакал. Я хотел, но не мог. Слёз не было. Было что-то другое. Что-то тяжёлое, горячее, оно давило изнутри. На грудь, на горло, на глаза. Но наружу не выходило.
Я просто сидел и смотрел в одну точку.
Я опустил руки.
Потому что понял: всё. Барахтаться больше нельзя. Вода сомкнулась над головой, и дна не видно.
Я пытался. Я правда пытался. Говорил, дарил, помогал, доказывал, ждал, надеялся.
Но её уже не было со мной.
Она была с ним.
А я остался один.
Глава 9. Тот самый день
Октябрь. Конец октября.
Мы уже почти не общались. Не так, как раньше. Редкие сообщения, короткие фразы, никаких прогулок. Я чувствовал, что она далеко, но всё ещё надеялся. Глупо, наверное. Но надеялся.
В тот вечер я сидел дома, смотрел телевизор. Шёл фильм «Три мушкетёра». Старый, добрый, сто раз виденный. И вдруг мне в голову пришла дурацкая идея. Сделать фото экрана, подставить под лица мушкетёров наши лица — моё, её, Васино. И отправить ей.
Зачем? Не знаю. Может, хотел пошутить. Может, хотел как-то привлечь её внимание, напомнить о себе. Может, просто дурак.
Я сделал. Отправил.
Она ответила не сразу. А когда ответила, я понял: зря.
— Ты зачем это сделал? — написала она.
— Да пошутить хотел, — ответил я. — Прикол же.
— Я просила тебя больше так не делать. Ты помнишь? Я просила не делать из меня стикеры, не фотографировать, не трогать мои фото.
Я помнил. Действительно помнил. Она говорила об этом раньше. Я просто… забыл? Нет, не забыл. Я подумал: «Ну это же мелочь, она не будет злиться».
Она злилась.
— Ты вообще слушаешь, что я говорю?
— продолжала она. — Тебе плевать на мои просьбы?
— Да не плевать, просто…
— Просто ничего. Я устала.
И всё. Через минуту я обнаружил, что меня нет в её списке контактов. Заблокировала.
Я сидел перед телевизором, где всё ещё шли мушкетёры, и смотрел в одну точку. Какого чёрта? Из-за какой-то дурацкой картинки?
Но дело было не в картинке. Я понимал это даже тогда. Дело было во всём сразу.
До этого
Чтобы понять, почему она так отреагировала, надо рассказать, что было до.
Я поругался с дядей. С Васей. Перестал с ним общаться совсем. А вслед за ним — с бабушкой и дедушкой.
Ситуация была паршивая.
Я работал, и мне нужно было съехать от родителей. Ненадолго, пока не найду квартиру. Попросился к бабушке с дедушкой. Сначала они согласились. Я выдохнул. А через день перезвонили:
— Нет, не приезжай. У нас места нет, есть нечего, сам как-нибудь решай свои проблемы.
Я не сразу понял, что случилось. А потом до меня дошло: Вася. Это он сказал им, что не хочет со мной жить. Что мы не уживёмся. Что он против.
Я предлагал ему снять квартиру вместе. Не раз. Он отказывался. Говорил: «Мы не уживёмся по характерам». А сам при этом полгода жил у нас. Когда ему было нужно — можно. Когда мне — нет.
Меня это взбесило. Не то чтобы я ждал помощи. Но отношение… Полгода он жил у нас, никто слова не сказал. А как только я попросился — сразу от ворот поворот. И бабушка с дедушкой выбрали его. Как всегда.
Я вспомнил детство. Как бабушка не хотела со мной сидеть. Как я сидел в одной комнате, она в другой, смотрела телевизор. Как я подходил обнять её, а она говорила: «Ой, не надо, я устала». Это мне потом рассказали, когда я вырос. Но я сам помнил это чувство — когда ты лишний.
Я перестал с ними общаться. С бабушкой, с дедушкой, с Васей. Просто вычеркнул. Потому что надоело быть тем, кого терпят, а не любят.
Она говорила
Вероника знала эту историю. Я рассказывал. Думал, она поймёт.
— Попробуй поговорить с ними, — сказала она тогда. — Может, они передумают.
Я усмехнулся. — Ты серьёзно? Они уже сказали нет. Вася им всё решил. Они его слушают, не меня.
— Но это же твои бабушка и дедушка.
— Ага. Которые не хотят меня знать. Которые не звонят, не пишут, не интересуются, как я. Скажи, какая тут любовь?
Она молчала.
— Вот и я молчу.
Потом, уже после ссоры с фотографиями, она сказала мне в лицо:
— Ты эгоист. Ты не ценишь никого. Бабушку, дедушку, меня… Ты думаешь только о себе.
Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Она правда так думает? Или это он ей внушил?
— Это он тебе сказал? — спросил я. — Вася?
— При чём здесь Вася? Я сама вижу.
— Ты видишь то, что он тебе показывает.
Мы стояли друг напротив друга, и между нами была пропасть. Я не знал, как через неё перейти. Она, кажется, и не хотела.
Сейчас
Прошло четыре месяца. Ноябрь, декабрь, январь, февраль… Завтра первое марта.
Мы уже не общаемся совсем.
Были моменты, когда я писал: «Давай помиримся, давай выйдем, поговорим». Мы выходили. Разговаривали. Мирились. А через неделю всё повторялось. Она снова выбирала его. Снова называла меня эгоистом. Снова говорила, что я не ценю тех, кто меня любит.
А я не знал, что ей ответить. Потому что тех, кто меня любит, в её списке не было. Там были только те, кого она считала любящими. Бабушка, которая не звонит. Дед, который молчит. Вася, который отнял у меня всё.
Я не общаюсь с ними до сих пор. И не собираюсь. Потому что любовь — это когда интересуются. Когда пишут. Когда звонят. Когда пытаются понять. А они не делают ничего.
