Когда он ступит на подвесной мост, то софит, направленный на его полосу, на секунду моргнёт, погрузив собаку во тьму – это ты как раз и устроишь! Расслабленные хэндлеры вряд ли обратят на это внимание, тем более что сегодня у нас и так жуткие перебои со светом. А я предупрежу судью о приказе его итальянской хозяйки.
– Ладно, – кивнул технарь, – дёрну за нужный проводок.
– Пойду угощу парней спиртным, – сказал кинолог.
– Удачи! – ответила я команде, и мы разошлись в разные стороны.
Финал начался в гнетущей тишине, ибо даже пьяные трибуны затаили дыхание. Голландская овчарка и малинуа вышли на полосы, и рванули вперёд по сигналу судьи. Ветер рвал и метал, гнал по трассе мокрые листья и пыль, а свет вёл себя непредсказуемо. Когда малинуа вскочил на мост, то софит, освещающий этот отрезок трассы моргнул, и на пару секунд полностью погас. Ищейка продолжила движение, но его просто не было видно во тьме. Судья же уверенным тоном возгласил об ошибке, которую, якобы, разглядел во мраке сквозь ураган. Расслабленные алкоголем хэндлеры даже не собирались возмущаться, довольные теплом, растёкшимся по венам, а наставник малинуа, измученный холодом, не заметил подставы. Мнимая ошибка была несправедливо засчитана. А вот голландская овчарка северянина вновь задержалась у барьеров, но это уже не имело значения: формально преимущество оказалось на её стороне, и она пересекла финиш победителем.
Трибуны взорвались, а итальянка, вскочив на ноги, заликовала и захлопала в ладони. Она кричала что–то восторженное, захлёбываясь смехом и подградусным весельем. Северянин махал ей руками в ответ, уже готовый исполнить приказ – переспать с организаторшей за продвижение в аджилити.
По окончании аджилити я распрощалась с технарём и инструктором–кинологом. Они остались демонтировать снаряды, а я, забрав приличную прибыль, направилась домой. Однако, остановившись у шлагбаума, я была задержана нашим сторожем и, приспустив стекло автомобиля, кивнула ему в знак уважения.
– Госпожа, каковы Ваши успехи?
– Погода сегодня холодная, зато на душе тепло, – ответила я. – Мы отлично заработали, мой друг. Ваша доля уже ждёт Вас в кабинете техника, – сразу перешла я к денежному вопросу, разумно предположив, что именно ради него и была приторможена этим лукавым старцем.
– Превелико благодарю, – почтительно поклонился он мне.
– Тогда хорошей Вам ночи, – улыбнулась я, вновь заводя мотор.
– Помедлите, госпожа… Это ещё не всё.
Я замерла, не убирая руки с руля.
– Думаю, Вы должны знать, что Ваш секретарь приезжал сюда около двух часов назад. Однако, наткнувшись на моё сопротивление и дуло оружия, направленное ему в лоб, он рассерженно уехал восвояси. Предположу, что парень перебрал спиртного, судя по неустойчивой походке и несвязной речи.
– Рыжик?.. Пьяный? Приезжал сюда? В этот час, в воскресенье?.. Вы уверены? – глупо переспросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет. Шок и тревога накрыли мгновенно, ведь стало предельно понятно – юноша вынюхивал след моей нелегальной деятельности.
– Госпожа, я, может, и глуховат, но уж точно не слепой, – усмехнулся сторож. – Видел его так же отчётливо, как вижу Вас сейчас.
– И… какую причину визита он Вам назвал?
– Сказал, что Вы ждёте его в здании центра. Но у всех гостей аджилити есть кодовое слово, которого парнишка так и не упомянул. Потому и не прошёл.
Сторож сделал паузу, давая мне время усвоить информацию.
– Моим убеждениям о том, что Вас на месте нет, он, кажется, не поверил. Это большое счастье, что Вы до сих пор не выдали ему ключ от шлагбаума. Иначе перестрелки было бы не избежать. Он телёнок упёртый – рогами бы дорогу пробивать полез. А я бык старый, опытный – и тоже бы не отступил.
– Ваша бдительность должна быть вознаграждена, – сказала я и протянула ему крупную купюру, чувствуя, как ярость раздувает мне ноздри: Рыжик начинал бесить меня уже не любопытством – а опасной, неуместной настырностью.
– Благодарю, – кивнул сторож. – И если не возражаете, я повешу цепь на главные ворота у самого здания. Для пущей безопасности. Пускай висит помимо кодового замка, комбинация цифр к которому известна всем.
– Повесьте, – коротко ответила я и добавила денег на покупку цепи.
Поклонившись, сторож открыл мне шлагбаум. Я выехала за пределы центра с тяжёлым сердцем и мрачными мыслями. Первым импульсом было рвануть к рыжему секретарю и… разорвать его за это неуместное рвение к истине. Но подобный шаг стал бы прямым подтверждением того, что по выходным я занимаюсь чем–то нелегальным. К тому же полковник должен был вернуться из клиники тем поздним вечером, и, разумеется, ему полагался горячий ужин на столе – чтобы он ни на секунду не заподозрил моего отсутствия в доме.
Обидно, но мои старания пропали зря, ибо домой супруг не пришёл ни в ту ночь, ни в следующую, ограничившись лишь коротким звонком с предупреждением о срочной командировке. Эту кодировку я уже знала наизусть: он решил пожить у любовницы или с любовницей в каком–нибудь отеле. «Ну и Бог с ним!» – твердила я себе, отдыхая те двое суток от его контроля и поучений.
Когда мой юный, разобиженный секретарь не вышел на работу во вторник, а никакой медицинской справки так и не предоставил, поскольку по–настоящему болен он, разумеется, не был, моя нервная система всё–таки дала сильный сбой. Неуважение, которое Рыжик демонстративно проявлял ко мне и к протоколу центра, больше не могло оставаться безнаказанным. Несмотря на влюблённость в этого парня, я составила письменный выговор и после окончания рабочего дня отправилась за его подписью на съёмную квартиру, решив, что разговор должен состояться немедленно и лично.
Уже готовая нажать на кнопку звонка, я вдруг заметила щель между проёмом и дверью. Было не заперто, и это насторожило меня. «А вдруг с ним что–то случилось?» – мелькнула тревожная мысль, от которой внутри всё похолодело. Я медленно вошла в квартиру, прислушиваясь к тишине вокруг. Повесив сумочку на вешалку, я осмотрелась.
Досадно, но первое, что бросилось в глаза, были пустые бутылки из–под алкоголя, небрежно разбросанные вдоль коридора. Среди стекла валялись скомканные упаковки от орехов, чипсов и конфет, липкие фантики, крошки, вдавленные в пол. Вонь перегара обожгла мне нос, и, резко сморщившись, я сделала несколько шагов в сторону главной комнаты.
Развалившись на неубранной кровати, юноша спал в одних трусах, раскинув руки и ноги, как человек, которому всё безразлично. На столике рядом стояли банки дешёвого пива и полузасохшая еда на пластиковых тарелках.
Злость и отвращение пронзили меня, словно сотни ядовитых игл, и, подойдя вплотную к пьяному Рыжику, я начала бить его ладонями по телу, уже не сдерживаясь и не фильтруя свою речь.
– Скотина, ничтожная скотина, вот ты кто! – неистово кричала я, выплёскивая все свои эмоции.
Рыжик дёрнулся и, вскочив на постели, уставился на меня испуганным взглядом, не сразу поняв, где находится и что вообще происходит.
– Я ненавижу пьянь! – продолжала я, уже лупя его подушкой по лицу и плечам. – Говоришь, денег нет? А на всю эту вонь тут же нашёл? Мразь малолетняя! Идиот!
– Да прекрати ты! – выхватил он у меня подушку и отбросил её в сторону.
Я отшагнула назад, растрёпанная, взбешённая, почти озверевшая. Дыхание сбилось от ярости, а сердце заколотилось так, будто решило вырваться из груди и набить ему морду. Парень схватился за голову и простонал, явно страдая от накрывшего его похмелья.
– Дай аспирин и воды! – скомандовал он мне.
– Лечат тех, кто болен! А ты напился, как свинья! Я тебе эту квартиру сняла, чтобы ты жил как человек, а не устраивал здесь дешёвые пьянки! Посмотри вокруг! На себя посмотри! Нечёсаный, грязный, вонючий! Убожество!
Я разглядела в нём отца – косого от алкоголя, с тем же отвратным запахом и несвязной речью, отчего к горлу мгновенно подступила тошнота.
– Это ты виновата! – неожиданно выкрикнул Рыжик. – Из–за тебя я напился!
– Не смей, – дрожа от злости, процедила я сквозь зубы. – Не смей винить меня в собственной слабости.
– Да чего ты взбесилась? Ну, выпил я, дальше что? – сменил он тон на жалобный, почти страдальческий.
– Вставай с постели! – буквально зарычала я, схватив его за плечо.
– Отстань от меня! Мне плохо, и вертолёты в голове! Мне нужен таз! – склонился он к полу.
– Пошёл в душевую! – ударами в спину вытолкнула я его в коридор. – Ещё я твою рвоту после пьянки не наблюдала!
Едва добравшись до унитаза, юноша проблевался, а я за это время собрала весь бардак и выбросила его в мусоропровод за дверью.
– Я бы сам справился после того, как… – промямлил Рыжик, когда я вернулась в квартиру. – После… Мне нужно опохмелиться.
Покачиваясь, он направился на кухню, схватил бутылку водки и начал жадно глотать прямо из горлышка.
– А если хозяин квартиры нагрянет? – гневно спросила я. – Это я с маклером договаривалась о съёме, и что он обо мне подумает, увидев тебя в таком состоянии и наблюдая бардак, что ты здесь устраиваешь?
– Да убрал бы я всё, не ори ты! – огрызнулся он. – Просто расстроился из–за ссоры с тобой, вот и напился как не в себя. Маклер – мужик, он бы понял!
– Знаешь, как поступают взрослые мужчины, когда ссорятся с женщиной? Они приходят и обсуждают проблему, а не запивают горе алкоголем. На работу ты не выходишь, потому что, видите ли, оскорбился, а дома не просыхаешь? В запой ушёл?
– Мы на Балканах пьём, – ухмыльнулся он криво, – а потом, уже заглушив боль выпивкой, звоним бабе–дряни и разрываем отношения навсегда.
– Сначала ты съедешь с этой квартиры и уволишься с должности секретаря, которую тебе эта баба–дрянь предоставила, – отрезала я, – а потом уже будешь вести себя так, как принято у вас на родине. Но не со мной.
– Нееет, – протянул он с пьяной улыбкой и, едва не свалившись с табуретки, попытался подняться. – Твой муж меня оскорбил, а ты защищать не желаешь. И в паре вы хотите использовать меня как рабочую силу в своём собачьем учреждении за мизерную зарплату. Думаете, я раб, раз приехал из другой страны? Но я вам не позволю!
– Что за бред ты несёшь?!
– Ты хитрая сучка! – выкрикнул он мне в лицо, дыхнув перегаром, а потом вдруг резко успокоился. – Я понял закономерность. Каждый второй понедельник у вас санитарный день. Ему всегда предшествует визит инструктора–кинолога и технаря в твой кабинет. Я видел их, пока мыл пол в столовке прошлой пятницей, и заметил, как оба поднялись к тебе. Как и за несколько недель до этого, когда ты выгнала меня за дверь, хотя я просился просто послушать разговор. Какие могут быть секреты между тобой и этими двумя, что даже мне присутствовать при них нельзя? И зачем дважды в месяц устраивать на тренировочной площадке такую генеральную уборку, что приходится вызывать внешнюю фирму?
– Ты совсем не в себе? – попыталась я сбить его рассуждения, но в тот же миг меня накрыла настоящая паника. Я с пугающей ясностью осознала, что нанимать его секретарём было ошибкой, способной дорого мне обойтись.
– В себе, – упрямо сказал он заплетающимся языком. – Почему ты думаешь, я пригласил тебя в гости на эти выходные? Я предполагал, что ты откажешься из–за неотложных дел. А в воскресенье я наведался в учреждение и слышал шум где–то на территории центра, но сторож меня не пустил. В общем, я точно уверен, что ты занимаешься чем–то нелегальным каждое второе воскресенье, пока твой полковник в клинике.
– На что ты сейчас намекаешь? – холодно спросила я. – Забыл, что я говорила о том, как опасно идти против меня?
– Не бойся, – отмахнулся Рыжик. – Никому я не расскажу. Я же верный пёс. Просто мне жутко обидно, что ты настолько мне не доверяешь, что боишься рассказать свою тайну. А ведь я… я искренне мог бы тебе помогать. Мы же с тобой в одной упряжке. Любовной.
– Нет у меня левого дохода! – сорвалась я. – Слышишь ты – нет!
Юноша коварно усмехнулся, и следующая фраза прозвучала уже не как просьба, а как откровенный шантаж:
– Ну, нет так нет. Надеюсь, ты хотя бы постараешься, чтобы я остался твоим любовником на должности секретаря с двойным окладом. Пока я рядом, и тайна твоя в сохранности.
– Какой же ты наглец, – прищурилась я от негодования. – Сейчас я припоминаю, как ты себя мне представил: «Практичный. Сначала деньги, потом эмоции». Работа тебе не нужна. Как и я – в романтическом плане. Твоя цель – материальные блага и власть, но не путём усердного труда, а через постель со мной. Ты нащупал мои слабые места – домашний деспотизм, нехватку мужского внимания, любви, отсутствие лёгкости и радости в жизни. Ты дал мне всё это лишь затем, чтобы получить рычаги давления и за мой счёт обеспечить себе благополучие, не ударив при этом пальцем о палец.
– Да пошла ты к чёрту! Ничего ты не понимаешь! Я влюбился! Я люблю тебя! Прости меня…, – опустил он голову к коленям и разрыдался пьяными слезами.
– Пожалуй, так и поступлю – пойду, куда послал! – не оборачиваясь, покинула я квартиру Рыжика.
Боль, разочарование и страх несли меня вниз по лестнице, подальше от наглого манипулятора, которому я бездумно поверила. Мне стало яснее ясного: всё это время он методично, шаг за шагом, выстраивал систему, в которой мне отводилась роль источника его благополучия. И, если, раньше, глубоко влюблённая в него, я закрывала глаза на свои подозрения, то поступки и слова рыжего любовника всё больше способствовали их открытию, понемногу притупляя чувство восторга новым чувством.
Каждый его жест, каждая вспышка нежности, каждое спонтанное веселье, каждая сцена примирения теперь складывались в единую, пугающе логичную цепь. Рыжик с самого начала проверял границы, начиная с малого, с того, что можно списать на темперамент и молодость. Он прощупывал, насколько я терпима к нему и зависима от этих отношений. И когда понял, что я уязвима из–за влюблённости в него и разницы в возрасте, то перешёл к расширению границ.
В сексе он быстро приучил меня к мысли, что «норм» не существует, что дозволено всё, если это подаётся под соусом близости, доверия и якобы искреннего желания. Так же и в парке развлечений, и на батутах, и везде. Его вседозволенность не выглядела агрессией, она маскировалась под свободу, которой меня лишили и которую он мне дарил. И я клюнула на это, стерев все грани и попав в ловушку благодарности. Тогда–то Рыжик и стал расширять рамки позволенного от постели до быта. Там, где я смущалась, он уверенно кивал, где сомневалась, осторожно давил на то, что была ему «должна». Его логика была проста и опасна: если я позволяла ему больше в интиме, значит, должна была позволить больше и в жизни. Если я принимала его настойчивость как часть страсти, значит, обязана была принять и его наглость как часть характера. Если позволяла радовать и раскрепощать себя, значит и платить должна была исполнением его прихотей.
Я вдруг с ужасающей чёткостью осознала: я была для него территорией, которую можно было постепенно захватывать, – сначала через веселье и тело, затем через чувства и страх расставания и, наконец, через шантаж.
– Ладно, – кивнул технарь, – дёрну за нужный проводок.
– Пойду угощу парней спиртным, – сказал кинолог.
– Удачи! – ответила я команде, и мы разошлись в разные стороны.
Финал начался в гнетущей тишине, ибо даже пьяные трибуны затаили дыхание. Голландская овчарка и малинуа вышли на полосы, и рванули вперёд по сигналу судьи. Ветер рвал и метал, гнал по трассе мокрые листья и пыль, а свет вёл себя непредсказуемо. Когда малинуа вскочил на мост, то софит, освещающий этот отрезок трассы моргнул, и на пару секунд полностью погас. Ищейка продолжила движение, но его просто не было видно во тьме. Судья же уверенным тоном возгласил об ошибке, которую, якобы, разглядел во мраке сквозь ураган. Расслабленные алкоголем хэндлеры даже не собирались возмущаться, довольные теплом, растёкшимся по венам, а наставник малинуа, измученный холодом, не заметил подставы. Мнимая ошибка была несправедливо засчитана. А вот голландская овчарка северянина вновь задержалась у барьеров, но это уже не имело значения: формально преимущество оказалось на её стороне, и она пересекла финиш победителем.
Трибуны взорвались, а итальянка, вскочив на ноги, заликовала и захлопала в ладони. Она кричала что–то восторженное, захлёбываясь смехом и подградусным весельем. Северянин махал ей руками в ответ, уже готовый исполнить приказ – переспать с организаторшей за продвижение в аджилити.
Глава 48. Озарение
По окончании аджилити я распрощалась с технарём и инструктором–кинологом. Они остались демонтировать снаряды, а я, забрав приличную прибыль, направилась домой. Однако, остановившись у шлагбаума, я была задержана нашим сторожем и, приспустив стекло автомобиля, кивнула ему в знак уважения.
– Госпожа, каковы Ваши успехи?
– Погода сегодня холодная, зато на душе тепло, – ответила я. – Мы отлично заработали, мой друг. Ваша доля уже ждёт Вас в кабинете техника, – сразу перешла я к денежному вопросу, разумно предположив, что именно ради него и была приторможена этим лукавым старцем.
– Превелико благодарю, – почтительно поклонился он мне.
– Тогда хорошей Вам ночи, – улыбнулась я, вновь заводя мотор.
– Помедлите, госпожа… Это ещё не всё.
Я замерла, не убирая руки с руля.
– Думаю, Вы должны знать, что Ваш секретарь приезжал сюда около двух часов назад. Однако, наткнувшись на моё сопротивление и дуло оружия, направленное ему в лоб, он рассерженно уехал восвояси. Предположу, что парень перебрал спиртного, судя по неустойчивой походке и несвязной речи.
– Рыжик?.. Пьяный? Приезжал сюда? В этот час, в воскресенье?.. Вы уверены? – глупо переспросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет. Шок и тревога накрыли мгновенно, ведь стало предельно понятно – юноша вынюхивал след моей нелегальной деятельности.
– Госпожа, я, может, и глуховат, но уж точно не слепой, – усмехнулся сторож. – Видел его так же отчётливо, как вижу Вас сейчас.
– И… какую причину визита он Вам назвал?
– Сказал, что Вы ждёте его в здании центра. Но у всех гостей аджилити есть кодовое слово, которого парнишка так и не упомянул. Потому и не прошёл.
Сторож сделал паузу, давая мне время усвоить информацию.
– Моим убеждениям о том, что Вас на месте нет, он, кажется, не поверил. Это большое счастье, что Вы до сих пор не выдали ему ключ от шлагбаума. Иначе перестрелки было бы не избежать. Он телёнок упёртый – рогами бы дорогу пробивать полез. А я бык старый, опытный – и тоже бы не отступил.
– Ваша бдительность должна быть вознаграждена, – сказала я и протянула ему крупную купюру, чувствуя, как ярость раздувает мне ноздри: Рыжик начинал бесить меня уже не любопытством – а опасной, неуместной настырностью.
– Благодарю, – кивнул сторож. – И если не возражаете, я повешу цепь на главные ворота у самого здания. Для пущей безопасности. Пускай висит помимо кодового замка, комбинация цифр к которому известна всем.
– Повесьте, – коротко ответила я и добавила денег на покупку цепи.
Поклонившись, сторож открыл мне шлагбаум. Я выехала за пределы центра с тяжёлым сердцем и мрачными мыслями. Первым импульсом было рвануть к рыжему секретарю и… разорвать его за это неуместное рвение к истине. Но подобный шаг стал бы прямым подтверждением того, что по выходным я занимаюсь чем–то нелегальным. К тому же полковник должен был вернуться из клиники тем поздним вечером, и, разумеется, ему полагался горячий ужин на столе – чтобы он ни на секунду не заподозрил моего отсутствия в доме.
Обидно, но мои старания пропали зря, ибо домой супруг не пришёл ни в ту ночь, ни в следующую, ограничившись лишь коротким звонком с предупреждением о срочной командировке. Эту кодировку я уже знала наизусть: он решил пожить у любовницы или с любовницей в каком–нибудь отеле. «Ну и Бог с ним!» – твердила я себе, отдыхая те двое суток от его контроля и поучений.
Когда мой юный, разобиженный секретарь не вышел на работу во вторник, а никакой медицинской справки так и не предоставил, поскольку по–настоящему болен он, разумеется, не был, моя нервная система всё–таки дала сильный сбой. Неуважение, которое Рыжик демонстративно проявлял ко мне и к протоколу центра, больше не могло оставаться безнаказанным. Несмотря на влюблённость в этого парня, я составила письменный выговор и после окончания рабочего дня отправилась за его подписью на съёмную квартиру, решив, что разговор должен состояться немедленно и лично.
Уже готовая нажать на кнопку звонка, я вдруг заметила щель между проёмом и дверью. Было не заперто, и это насторожило меня. «А вдруг с ним что–то случилось?» – мелькнула тревожная мысль, от которой внутри всё похолодело. Я медленно вошла в квартиру, прислушиваясь к тишине вокруг. Повесив сумочку на вешалку, я осмотрелась.
Досадно, но первое, что бросилось в глаза, были пустые бутылки из–под алкоголя, небрежно разбросанные вдоль коридора. Среди стекла валялись скомканные упаковки от орехов, чипсов и конфет, липкие фантики, крошки, вдавленные в пол. Вонь перегара обожгла мне нос, и, резко сморщившись, я сделала несколько шагов в сторону главной комнаты.
Развалившись на неубранной кровати, юноша спал в одних трусах, раскинув руки и ноги, как человек, которому всё безразлично. На столике рядом стояли банки дешёвого пива и полузасохшая еда на пластиковых тарелках.
Злость и отвращение пронзили меня, словно сотни ядовитых игл, и, подойдя вплотную к пьяному Рыжику, я начала бить его ладонями по телу, уже не сдерживаясь и не фильтруя свою речь.
– Скотина, ничтожная скотина, вот ты кто! – неистово кричала я, выплёскивая все свои эмоции.
Рыжик дёрнулся и, вскочив на постели, уставился на меня испуганным взглядом, не сразу поняв, где находится и что вообще происходит.
– Я ненавижу пьянь! – продолжала я, уже лупя его подушкой по лицу и плечам. – Говоришь, денег нет? А на всю эту вонь тут же нашёл? Мразь малолетняя! Идиот!
– Да прекрати ты! – выхватил он у меня подушку и отбросил её в сторону.
Я отшагнула назад, растрёпанная, взбешённая, почти озверевшая. Дыхание сбилось от ярости, а сердце заколотилось так, будто решило вырваться из груди и набить ему морду. Парень схватился за голову и простонал, явно страдая от накрывшего его похмелья.
– Дай аспирин и воды! – скомандовал он мне.
– Лечат тех, кто болен! А ты напился, как свинья! Я тебе эту квартиру сняла, чтобы ты жил как человек, а не устраивал здесь дешёвые пьянки! Посмотри вокруг! На себя посмотри! Нечёсаный, грязный, вонючий! Убожество!
Я разглядела в нём отца – косого от алкоголя, с тем же отвратным запахом и несвязной речью, отчего к горлу мгновенно подступила тошнота.
– Это ты виновата! – неожиданно выкрикнул Рыжик. – Из–за тебя я напился!
– Не смей, – дрожа от злости, процедила я сквозь зубы. – Не смей винить меня в собственной слабости.
– Да чего ты взбесилась? Ну, выпил я, дальше что? – сменил он тон на жалобный, почти страдальческий.
– Вставай с постели! – буквально зарычала я, схватив его за плечо.
– Отстань от меня! Мне плохо, и вертолёты в голове! Мне нужен таз! – склонился он к полу.
– Пошёл в душевую! – ударами в спину вытолкнула я его в коридор. – Ещё я твою рвоту после пьянки не наблюдала!
Едва добравшись до унитаза, юноша проблевался, а я за это время собрала весь бардак и выбросила его в мусоропровод за дверью.
– Я бы сам справился после того, как… – промямлил Рыжик, когда я вернулась в квартиру. – После… Мне нужно опохмелиться.
Покачиваясь, он направился на кухню, схватил бутылку водки и начал жадно глотать прямо из горлышка.
– А если хозяин квартиры нагрянет? – гневно спросила я. – Это я с маклером договаривалась о съёме, и что он обо мне подумает, увидев тебя в таком состоянии и наблюдая бардак, что ты здесь устраиваешь?
– Да убрал бы я всё, не ори ты! – огрызнулся он. – Просто расстроился из–за ссоры с тобой, вот и напился как не в себя. Маклер – мужик, он бы понял!
– Знаешь, как поступают взрослые мужчины, когда ссорятся с женщиной? Они приходят и обсуждают проблему, а не запивают горе алкоголем. На работу ты не выходишь, потому что, видите ли, оскорбился, а дома не просыхаешь? В запой ушёл?
– Мы на Балканах пьём, – ухмыльнулся он криво, – а потом, уже заглушив боль выпивкой, звоним бабе–дряни и разрываем отношения навсегда.
– Сначала ты съедешь с этой квартиры и уволишься с должности секретаря, которую тебе эта баба–дрянь предоставила, – отрезала я, – а потом уже будешь вести себя так, как принято у вас на родине. Но не со мной.
– Нееет, – протянул он с пьяной улыбкой и, едва не свалившись с табуретки, попытался подняться. – Твой муж меня оскорбил, а ты защищать не желаешь. И в паре вы хотите использовать меня как рабочую силу в своём собачьем учреждении за мизерную зарплату. Думаете, я раб, раз приехал из другой страны? Но я вам не позволю!
– Что за бред ты несёшь?!
– Ты хитрая сучка! – выкрикнул он мне в лицо, дыхнув перегаром, а потом вдруг резко успокоился. – Я понял закономерность. Каждый второй понедельник у вас санитарный день. Ему всегда предшествует визит инструктора–кинолога и технаря в твой кабинет. Я видел их, пока мыл пол в столовке прошлой пятницей, и заметил, как оба поднялись к тебе. Как и за несколько недель до этого, когда ты выгнала меня за дверь, хотя я просился просто послушать разговор. Какие могут быть секреты между тобой и этими двумя, что даже мне присутствовать при них нельзя? И зачем дважды в месяц устраивать на тренировочной площадке такую генеральную уборку, что приходится вызывать внешнюю фирму?
– Ты совсем не в себе? – попыталась я сбить его рассуждения, но в тот же миг меня накрыла настоящая паника. Я с пугающей ясностью осознала, что нанимать его секретарём было ошибкой, способной дорого мне обойтись.
– В себе, – упрямо сказал он заплетающимся языком. – Почему ты думаешь, я пригласил тебя в гости на эти выходные? Я предполагал, что ты откажешься из–за неотложных дел. А в воскресенье я наведался в учреждение и слышал шум где–то на территории центра, но сторож меня не пустил. В общем, я точно уверен, что ты занимаешься чем–то нелегальным каждое второе воскресенье, пока твой полковник в клинике.
– На что ты сейчас намекаешь? – холодно спросила я. – Забыл, что я говорила о том, как опасно идти против меня?
– Не бойся, – отмахнулся Рыжик. – Никому я не расскажу. Я же верный пёс. Просто мне жутко обидно, что ты настолько мне не доверяешь, что боишься рассказать свою тайну. А ведь я… я искренне мог бы тебе помогать. Мы же с тобой в одной упряжке. Любовной.
– Нет у меня левого дохода! – сорвалась я. – Слышишь ты – нет!
Юноша коварно усмехнулся, и следующая фраза прозвучала уже не как просьба, а как откровенный шантаж:
– Ну, нет так нет. Надеюсь, ты хотя бы постараешься, чтобы я остался твоим любовником на должности секретаря с двойным окладом. Пока я рядом, и тайна твоя в сохранности.
– Какой же ты наглец, – прищурилась я от негодования. – Сейчас я припоминаю, как ты себя мне представил: «Практичный. Сначала деньги, потом эмоции». Работа тебе не нужна. Как и я – в романтическом плане. Твоя цель – материальные блага и власть, но не путём усердного труда, а через постель со мной. Ты нащупал мои слабые места – домашний деспотизм, нехватку мужского внимания, любви, отсутствие лёгкости и радости в жизни. Ты дал мне всё это лишь затем, чтобы получить рычаги давления и за мой счёт обеспечить себе благополучие, не ударив при этом пальцем о палец.
– Да пошла ты к чёрту! Ничего ты не понимаешь! Я влюбился! Я люблю тебя! Прости меня…, – опустил он голову к коленям и разрыдался пьяными слезами.
– Пожалуй, так и поступлю – пойду, куда послал! – не оборачиваясь, покинула я квартиру Рыжика.
Боль, разочарование и страх несли меня вниз по лестнице, подальше от наглого манипулятора, которому я бездумно поверила. Мне стало яснее ясного: всё это время он методично, шаг за шагом, выстраивал систему, в которой мне отводилась роль источника его благополучия. И, если, раньше, глубоко влюблённая в него, я закрывала глаза на свои подозрения, то поступки и слова рыжего любовника всё больше способствовали их открытию, понемногу притупляя чувство восторга новым чувством.
Каждый его жест, каждая вспышка нежности, каждое спонтанное веселье, каждая сцена примирения теперь складывались в единую, пугающе логичную цепь. Рыжик с самого начала проверял границы, начиная с малого, с того, что можно списать на темперамент и молодость. Он прощупывал, насколько я терпима к нему и зависима от этих отношений. И когда понял, что я уязвима из–за влюблённости в него и разницы в возрасте, то перешёл к расширению границ.
В сексе он быстро приучил меня к мысли, что «норм» не существует, что дозволено всё, если это подаётся под соусом близости, доверия и якобы искреннего желания. Так же и в парке развлечений, и на батутах, и везде. Его вседозволенность не выглядела агрессией, она маскировалась под свободу, которой меня лишили и которую он мне дарил. И я клюнула на это, стерев все грани и попав в ловушку благодарности. Тогда–то Рыжик и стал расширять рамки позволенного от постели до быта. Там, где я смущалась, он уверенно кивал, где сомневалась, осторожно давил на то, что была ему «должна». Его логика была проста и опасна: если я позволяла ему больше в интиме, значит, должна была позволить больше и в жизни. Если я принимала его настойчивость как часть страсти, значит, обязана была принять и его наглость как часть характера. Если позволяла радовать и раскрепощать себя, значит и платить должна была исполнением его прихотей.
Я вдруг с ужасающей чёткостью осознала: я была для него территорией, которую можно было постепенно захватывать, – сначала через веселье и тело, затем через чувства и страх расставания и, наконец, через шантаж.
