Стоило мне попытаться установить границу, как он либо обижался до театральной боли, превращаясь в жертву, либо резко шёл в атаку, обвиняя меня в жестокости и недостаточной заботе и любви.
Его сексуальная вседозволенность была не про желание, а про контроль; его разговоры о любви – не про близость, а про привязку; его обиды – не про боль, а про инструмент влияния. Он собирал информацию обо мне, моей личной жизни, сотрудниках, работе, как запасной выход и страховку на случай, если однажды я перестану быть мягкой и податливой.
И вот, когда Рыжик узнал, что я раскусила его манипуляторство, то перестал скрывать своих истинных намерений – и решил шантажировать левым доходом, о котором давно подозревал.
Холодный воздух улицы, на которую я буквально вылетела, ударил в лицо, и этот внезапный физический дискомфорт оказался странным образом спасительным. Он вернул меня в реальность после слишком резкого прозрения, в ту точку, где ещё можно было остановиться. Я больше не верила Рыжику, но боль в разбитом сердце была настолько сильной, что не позволяла мгновенно решить, как жить дальше и что со всем этим делать.
Дойдя до своей машины, я машинально прощупала карманы и с ужасом поняла, что ключи оставила в сумочке, которую забыла в коридоре у рыжего секретаря. Да и выговор вручить ему забыла. Но это было не главное, а вот без ключей, документов и личных вещей, которые всегда лежали в моём дамском аксессуаре, я была достаточно беспомощна. Поэтому, тяжко вздохнув, я всё же двинулась обратно, ругая себя за рассеянность.
Поднявшись на нужный этаж, я нажала на ручку двери и вошла – квартира по–прежнему была не заперта. В ту же секунду послышался голос Рыжика из главной комнаты. Он был занят телефонным разговором и не заметил моего возвращения. Его интонация была до ужаса пьяной и раздражённой.
Я тихо сняла сумочку с крючка, вынула письменный выговор и, швырнув его на бюро, уже собралась уходить, но слова, которые наглец выкрикивал в трубку, внезапно пригвоздили меня к месту. Я замерла, затаив дыхание, и невольно вслушалась.
– Да, говорю же Вам, нет у неё никакого левого бизнеса! – орал он во всё, опухшее от похмелья, горло. – И нарушений в центре нет! Все собаки подучётны, документы в порядке – за этим следит её муженёк, а кинологи работают строго по протоколу!
Меня словно окатили ледяной водой. Шпионаж, о котором не раз упоминал инстуктор–кинолог, похоже, действительно существовал. Я вся напряглась, пытаясь понять, с кем же он говорит.
– Конечно, я придирался! – продолжал Рыжик, не понижая голос. – Я специально выводил этих собаководов из себя, записывал каждый их шаг, торчал рядом, чтобы раздражать их своим присутствием! Но они, суки, держатся друг за друга. Все преданы инструктору–кинологу, а он – своей начальнице и полковнику. Никто из них не уволился и ни с каким предложением ко мне не подошёл!
Шок овладевал мной, точно лёд, замораживающий тело с ног до головы. Внутри что–то ломалось, осыпалось, трескалось – я понимала, что этот разговор был отчётом. Холодным и циничным отчётом мальчишки о проделанной работе. Вот только перед кем?
– Да помню я ваши условия, Генпрокурор! – рявкнул он, ударив кулаком по мебели. – Вы закрываете дело о моём дезертирстве в военном следственном комитете, а я взамен узнаю подноготную жены полковника и стараюсь развалить их центр! Ваша месть начальнице центра взамен на снятие с меня статьи.
У меня потемнело в глазах. «Дезиртирство? Генпрокуратура? Ложь. Предательство. Подстава». – Я невольно сделала шаг назад, прижимая сумку к груди, будто она могла защитить меня от услышанного. Генпрокурор, точивший на меня зуб, никак не мог успокоиться! Вот только было любопытным, когда он успел завербовать рыжего лгуна – до того, как подослал к нам в центр сторожем, или уже во время его трудоустройства в учреждении.
– Не моя вина, что кинологи солидарны и держатся за свои места! – продолжал Рыжик со злостью в надорванном голосе. – И не моя вина в том, что у начальницы нет левого дохода! Я Вам всё сказал и всё проверил! Я даже больше сделал – доложил про тюремный пошив!
Последняя фраза добила меня окончательно. Я стояла, не в силах пошевелиться, с бешено колотящимся сердцем и ощущением, будто пол подо мной исчез, и я зависла над пропастью. «Он раскрыл мои планы по мести начальнику тюрьмы! – сжималось всё нутро, как скомканный листок бумаги. – Какой кошмар! Что же мне теперь делать? – путались мысли в голове. – Но… почему свои догадки о моём левом доходе вдруг скрыл? Неужели и правда поверил, что я не занимаюсь чем–то нелегальным?».
– Какое Вам дело до моих чувств к начальнице?! По договору я всё выполнил, влюблён я или нет – значения для Вас иметь не должно! Теперь настала Ваша очередь сдержать обещание! – резко прервал предатель беседу и разразился яростным ором, кляня в своих бедах весь мир.
Опомнившись, я на цыпочках направилась к двери, стараясь не выдать себя ни звуком, ни дыханием. Меня трясло от ужаса и осознания того, насколько близко ко мне подобрался продажный лживый юноша, которого я впустила не только в постель, но и в душу.
Тихонько выйдя из квартиры и домчавшись до своего автомобиля, я лишь в салоне позволила себе вдохнуть полной грудью и разрыдаться. Боль от предательства, лжи и шантажа, перемешанная с отвращением к самой себе за то, что так долго отказывалась видеть очевидное, била током каждую клетку тела, лишая воли и опоры. Парень, в которого я влюбилась, в котором нашла отдушину и которому доверилась, несмотря на то, что меня предавали уже тысячу раз, оказался таким же, как все остальные. А я, сорокалетняя дура, позволила себе поверить в счастье, дала себе шанс быть любимой, желанной и по–настоящему нужной кому–то. Самым обидным было даже не это, а то, что рухнула не только вера в Рыжика – окончательно и бесповоротно умерла моя вера в себя: в собственную интуицию, в ясность ума, в свою привлекательность и право на любовь, честную и настоящую. «Больше никогда. Никогда никому не поверю», – повторяла я сквозь всхлипы, с отчаянием ударяя ладонями по рулю.
Осознание того, что я никогда не была и не буду счастливой, потому что счастье – не для всех – просто так устроена жизнь, и с этим надо смириться – было больнее всего.
Я не знала, приедет ли супруг домой, но возвращаться самой в нашу квартиру в таком состоянии не могла. Он бы сразу заметил моё раздражение, боль и немую печаль, а слов оправданий у меня не было.
Остановившись у телефонной будки, я набрала знакомый номер бывшей начальницы и, как всегда, попросила приюта на несколько дней. Признаюсь, последние недели я упорно оставляла её звонки без ответа, потому что знала, что не смогу спокойно выслушивать критику в адрес Рыжика, а она, беспокоясь обо мне, непременно начала бы её высказывать – ту самую критику, к которой мне следовало прислушаться с самого начала. Мне было стыдно за своё упрямство и слепоту, но моя приёмная мама не стала задавать лишних вопросов, а просто сказала, что будет ждать, и что я могу приехать в любое время.
Оставив мужу короткое голосовое сообщение с предупреждением об отъезде, я не стала тянуть и почти сразу отправилась к ней, а уже под утро стояла на пороге своего тихого, спасительного приюта.
Я постучала, и дверь открылась почти что сразу, как будто бывшая начальница ждала меня за ней. И в тот же миг, как я увидела её доброе, родное лицо, что–то во мне окончательно надломилось. Я не смогла произнести ни слова, а только расплакавшись вновь, просто шагнула вперёд в материнские объятия, вцепившись пальцами в ткань её домашнего свитера.
– Что случилось, девочка моя? – тихо спросила инспектор–кинолог, гладя меня по спине.
Я лишь замотала головой и крепко уткнулась ей в плечо, потому что язык словно одеревенел, а любое слово грозило сорваться в неконтролируемую истерику. Приёмная мама не стала торопить меня, а просто взяла за руку и повела в дом – бережно и заботливо, понимая, что любое давление могло сделать лишь хуже.
– Для начала согреешься и успокоишься, – мягко сказала она, и в её голосе не было ни тревоги, ни суеты. Усадив меня за стол, она налила нам мятного чаю, тёплого и ароматного.
Смягчающий вкус мяты постепенно пробил мне ком в груди, и только тогда я смогла говорить – правда сбивчиво, рваными фразами, словно вытаскивала из себя занозы одну за другой. Я рассказала про свой недороман с рыжим секретарём, про его ложь, шантаж, договорённость с Генпрокуратурой и намерение жить за мой счёт, разрушая то, что было для меня важным и сокровенным.
Инспектор–кинолог слушала молча, не перебивая, лишь изредка сжимала губы в сожалении. Когда я замолчала и опустила взгляд в чашку, она глубоко вздохнула и заговорила:
– Ваши отношения развивались слишком стремительно. Слишком быстро, чтобы ты успела заподозрить, что его поступки и признания расчётливы, а не искренны. Ты обманулась, потому что поторопилась. Тебе нетерпелось снова почувствовать себя живой, счастливой, нужной и приласканной.
– Рыжик действительно возвращал меня к жизни, – грустно ответила я. – Дарил радость, улыбки, новые ощущения, ту лёгкость, которой я никогда раньше не знала. Он снимал запреты, будто срывал оковы с рук. А теперь мне кажется, что я была ужасно глупой: я искренне смеялась, как недалёкая девчонка, на тех проклятых батутах и горках, пока он, лживо улыбаясь, в душе хихикал над моей позорной наивностью.
Приёмная мама посмотрела на меня внимательно, но без осуждения.
– Думаю, ты преувеливаешь со своей глупостью и его фальшью. Судя по твоему рассказу о телефонном разговоре, парень не отрицал симпатии к тебе, когда генпрокурор его об этом спросил. Разве не так?
– «По договору я всё выполнил, а влюблён я или нет – значения для Вас иметь не должно», – процитировала я Рыжика слово в слово.
– Предположу, что он действительно влюбился в тебя. И ваше веселье, и интимная близость шли от чистого сердца. Но при этом он сам по себе – гнилой. Я сначала решила, что юноша просто зелёный, но уже созревший для жизни за счёт взрослой женщины. Современный Альфонс, не более. Но вот то, что он шантажист, грубиян и продажный шпион, мне бы и в голову не пришло. Мда, гниловат… любовь такого и за даром не нужна!
– Я малыша от него хотела…, – давясь сквозь слёзы, проговорила я. – А он не желал становиться отцом… Вот только гадалка предсказала, что если мне суждено забеременеть, то папой ребёночка будет юный служивый парень, смелый до безумия, но обещанный другой.
– И где же в этом предсказании ты Рыжика своего углядела? – хихикнула бывшая начальница. – Как выясняется – он дезертир, и смелость его только от внутренней агрессии. Другой женщине такое счастье тоже не обещано. Единственное, что совпало – молодость.
Я подняла на неё покрасневшие глаза.
– Девочка моя, если тебе судьба стать мамой, то она сама тебя найдёт! Может, здесь, а может уже за границей.
– Заграница... Аджилити... Мне непонятно одно, – поделилась я с приёмной мамой. – Почему этот подлец не рассказал генпрокурору, что подозревает меня в левом доходе? Почему не сдал сразу?
Испектор–кинолог взглянула на меня внимательно и строго, как будто проверяя, готова ли я услышать правду до конца.
– Потому что он не дурак, славная моя. Этот юноша быстро смекнул, что ему куда выгоднее шантажировать тебя самому, чем нести всё это в Генпрокуратуру. С ними у него разовая сделка, а с тобой – постоянный источник дохода. Он может держать тебя на крючке сразу за всё: за измену, за «чёрные» деньги, за страх потерять кинологический центр. Это двойная, а то и тройная выгода. Именно поэтому он не торопится, а выжидает момент, когда ты станешь максимально уязвимой.
Я сжала чашку обеими руками, чувствуя, как дрожь снова охватывает тело, и нахмурилась, изо всех сил сдерживая слёзы.
– Милая, – приёмная мама взяла моё лицо в ладони, заставив посмотреть ей в глаза. – Ты хотела рискнуть с этим рыжим любовником – и рискнула. Но я сказала тебе ещё вначале, что буду против, если ты станешь жертвовать собой ради его удобства. И сейчас я против, чтобы это безобразие продолжалось, а потому дам тебе совет, который, возможно, противоречит моим собственным моральным принципам, однако звучит он так: не плачь о том, кто тебя не достоин, как бы больно ни было. Напротив – смахни слёзы со своей души и озлобься! Стань волчицей. Помни, что он пытается отнять у тебя самое главное – аджилити – твой билет на свободу, и разрушить то, что ты создавала вместе с супругом – ваш кинологический центр.
– Я очень боюсь, что Рыжик испортит мне всё, как только я объявлю о разрыве? – призналась я на истеричных нотах.
– Тебе не впервой подыгрывать мужчинам ради собственного спасения, – жёстко ответила бывшая начальница. – Сделай то же самое и с этим парнем. Сейчас твоё преимущество в том, что он уверен, что всё ещё контролирует ситуацию. Он не знает, что ты слышала его телефонный разговор. Благодари небеса за то, что озарение пришло не слишком поздно и пока ещё можно всё исправить, подыгрывая и меняясь с ним ролями.
– Какими ролями? – не сразу поняла я.
– Жертвы и охотника, – с улыбкой сказала она. – Теперь охотиться должна ты. Ты – теперь волчица, а он тот, кто решил направить на тебя ружьё, но в результате - единственный, кто останется с перегрызанным горлом. Притворись, что хочешь помириться, что веришь в его любовь и доверяешь ему. Покажи, как тебе страшно и насколько ты от него зависишь. А параллельно нащупай его слабые места. И когда придёт время – ударь по ним. Изгони его из своей жизни и из центра так, чтобы он не смог навредить ни тебе, ни учреждению, ни аджилити.
После этих слов где–то глубоко внутри меня впервые за последние сутки шевельнулись иные чувства – не боль и не отчаяние, – а злость и решимость.
Моя приёмная мама была права: Рыжик мог уничтожить всё, что было мне жизненно важно. И я решила исполнить приказ своей оскорблённой женской души – уничтожить его первым.
Глава 49. Мужская «нужда»
Инспектор–кинолог оставила меня у себя в гостях, и в её доме мне удалось пережить очередную бурю своей жизни – ту самую, после которой человек долго ещё не может понять, что именно разрушилось в нём сильнее: любовь, доверие к людям или собственное представление о мире. Сердце болело – разбитое и вновь преданное мужчиной, которому я, слава Богу, не решилась довериться до конца, хотя где–то в глубине души всё же надеялась, что его чувства ко мне окажутся сильнее продажности и подлости, на которую он, как выяснилось, оказался способен.
Память упрямо возвращала меня к тем драгоценным минутам счастья, которые я когда–то испытала рядом с Рыжиком: к его интонациям и взглядам, в которых мне чудилась искренность, к ласковым прикосновениям, от которых по коже бежали мурашки, к нашему смеху и беззаботному веселью, к поцелуям и ночам, наполненным страстью, и даже к той грубой, порой почти агрессивной манере, которой он меня защищал и которая тогда казалась мне проявлением силы и мужской доминантности. На деле же он был трусливым подлецом, предателем и лгуном.
