– Руки, наверное, замёрзли? – подошла я ближе и взяла его пальцы в ладони, а, поднеся к губам, согрела тёплым дыханием.
– Спасибо, что вступился за меня. Это был отчаянный, но смелый поступок. Правда, не стоило усугублять конфликт и самому бросаться на полковника.
– Ты что, сама не видела, что драки было не избежать? – нахмурился Рыжик. – Но меня мучает другой вопрос: а сумеешь ли ты защитить меня?
– От чего, дорогой?
– Да как от чего, мать твою?! – рявкнул он. – От увольнения и от заниженной зарплаты.
– Не выражайся и не кричи, – сморщилась я от громкого звука, ударившего по и так болевшей голове. – Супруг – моё высшее начальство. Он куратор и основатель этого центра, а ещё меценат кинологического клуба при академии МВД. Муж – человек занятой, со статусом, репутацией и властью. Но он болен сосудистой деменцией. Это часто выражается в агрессии, смене настроения и провалах в памяти. Возможно, занимаясь другими вопросами и поуспокоившись, он забудет о ваших разногласиях, и ты продолжишь работать моим секретарём.
Конечно, я лгала и Рыжику, и себе. Полковник не забывал людей, которые ему были презренны. Он мог запамятовать про дитя, что я ждала в тюрьме, про то, что бил меня, про свои адюльтеры – в общем, про то, что было выгодно оставить в прошлом. Но вот о раздражителях, будь то события, люди или беседы на задевающие его темы, – супруг помнил всегда. Было ли это осознанным выбором или действительно странным симптомом болезни – я знать наверняка не могла, но предчувствовала, что муж изгонит моего любовника, чего бы это ему ни стоило. Расстраивать парня я не хотела, но уже заранее старалась придумать, как оставить его при себе и не лишить средств к существованию.
– А что, если не забудет? – продолжил Рыжик. – Я слышал ваш скандал, как, наверное, и все в этом центре. Мужик–то явно понимает, что у нас с тобой шуры–муры, – продолжил он, печально усмехнувшись. – Только напрямую тебе претензии не предъявляет, потому что у самого рыльце в пушке. Он найдёт причину избавиться от меня, твоего юного хахоля. И останусь я на улице. Без денег. Без жилья. Без работы. И без тебя.
– Не преувеличивай, – сказала я, хотя внутри всё выше поднималась паника, подступая к самому горлу. – В крайнем случае, переведу тебя в курьеры или… попробую устроить куда–нибудь в другое место.
– Курьеры? Я буду мальчиком на побегушках с мизерной зарплатой?
– То же самое ты говорил и о работе секретарём, а теперь держишься за эту должность, – напомнила я, чувствуя, как надвигается буря, а я устала быть в её эпицентре.
– Да ни за что я не держусь! – взорвался Рыжик и пнул ботинком ножку стола. Глухой удар прошёлся эхом по пустому зданию, и у меня дёрнулось веко. Но глубоко вздохнув, он взял меня ладонями за щёки.
– Я здесь ради тебя, ты понимаешь? Не ради этой постыдной работы бабским угодником, которую ты называешь секретарством. Просто… если твой муж нас разлучит, я не вынесу. А ты и пальцем об палец ударить не хочешь, чтобы сохранить всё, как есть!
Переход от агрессии к уязвимости и неприятный запах от рук любовника, как будто перекрыли мне кислород, а голова разболелась сильней.
– Я не всевластна, пойми ты это! Я и так сделала больше, чем могла, пристроив тебя в ассистенты за больший оклад. Я пошла мужу наперекор. И всё ради того, чтобы ты смог содержать себя сам, и был ближе ко мне.
Слова оправданий давались с трудом. Внутри копилось раздражение, усталость и боль, – всё сразу, спутанным клубком плохого самочувствия.
– Ясно, – протянул нахальный кавалер. – Ты просто баба при властном муженьке, который тебя лупит и тебе изменяет. Начальница ты только формально, а вот по факту – ничего не решаешь.
– Чего ты хочешь от меня? – спросила я нервозным тоном, едва не срываясь, но, не считая нужным что–то ему объяснять и тем более признаваться в том, что эта «формальная власть» была моим прикрытием на время аджилити – единственным шансом на свободу и независимость от полковника и всего, что меня окружало.
– Ладно, прости, – заметив моё негодование, осёкся Рыжик и притянул меня к себе. – А приходи ко мне на выходные. Как в прошлый раз. Проведём с тобой приятно время. Сходим куда–нибудь, в постели повеселимся. Я уж как–нибудь дотяну до конца рабочей недели в этом учреждении, где меня все ненавидят и унижают, если буду знать, что в субботу или в воскресенье ты наградишь меня за терпение.
– В эти выходные никак не смогу, – ответила я несколько резко, вспомнив о предстоящем собачьем мероприятии. – У меня кое–какие важные дела. Да и денег на гулянья нет. Нам с мужем в этом месяце придётся экономить.
– То есть дела и супруг тебе дороже меня, так получается? – мгновенно вспылил неугомонный юноша.
– Рыжик, не заводись! – сказала я, чувствуя, как терпение истончается. – У меня и так был тяжёлый день, чтобы сейчас выдерживать твои детские обиды и вспыльчивость. Я не раз просила тебя не выплёскивать всё это на меня. Я устала от агрессии со стороны супруга, и не желаю терпеть её от тебя!
– А у меня, видимо, лёгкий был день! – всё–таки продолжал он спор. – Я, между прочим, как и ты, озлобленность полковника на своей шкуре испытал.
– Так и не повторяй его ошибок – не срывайся на меня за то, в чём я не виновата!
Я сделала паузу, пытаясь поуспокоиться, и зажала пальцами виски, которые были готовы вылететь из черепа, точно пробки.
– И, Рыжик… насчёт кинологов, которые тебя недолюбливают… ну, не суйся ты к ним. И зачем тебе эти записи в блокноте?
– Я же сказал: мне было интересно! – огрызнулся он. – Я и книжки взял по кинологии. Хотел разделить с тобой интерес к этому делу. Твой интерес! Кто бы знал, что моё стремление к знаниям так возмутит этих злобных придурков! Но раз и ты теперь на их стороне, то к чёрту всех ваших собак и ваш центр.
Неистово крича, он схватил свой блокнот со стола, и истерично стал рвать его страницы..
– Эти кинологи и твой муж серьёзно оскорбили меня этим днём! Я с Балканов! У нас есть самолюбие, мы не прощаем такого! – продолжал он вырывать листы и комкать их в обмороженных руках. – Если бы ты не была здесь начальницей, то я бы проклял это место, гори оно в аду! Так унизить меня – мыть вонючие клетки и драить полы в говёной столовке!
В этот момент его сумасшествия, моё терпение закончилось, оборвалось как оголённый провод.
– Вообще–то мой супруг был прав, – сорвалась я на крик, уже не контролируя себя. – По контракту ты должен помогать на кухне и на тренировочной площадке!
– Ещё и на его защиту встаёшь? – зло бросил Рыжик, отшатнувшись от меня так, будто я его ударила.
– Я за справедливость! Нельзя жить в иллюзиях. Жизнь – это не сказка, и, чтобы иметь достойную зарплату, надо усердно трудиться!
– Но я не просил двойного оклада! А твой муж меня обвинил в безделье и наглости, хотя я на уборку вольеров и готовку для ваших питомцев не подписывался! Это ты меня так оформила! – заорал он, нависнув надо мной. – Я согласился на должность секретаря, чтобы быть ближе к тебе и иметь деньги на аренду жилья! Ничего другого я не требовал!
– На минимальную зарплату тебе было не снять отдельную квартиру, только комнату,– срывала я голос, крича на мальчишку. – И где бы мы с тобой встречались? В отелях? Я не могу снимать нам номер каждый раз, когда тебе вздумается сексом заняться.
– Ах, вздумается? То есть интим интересен только мне, а тебе пофиг, так что ли?
– Мне не двадцать! – выпалила я. – Секс волнует меня в последнюю очередь.
– Ах да, ты же ребёнка хочешь! – ядовито усмехнулся он, понизив тон до презренного. – Даёшь мне так, как я хочу, в надежде, что не сдержусь и кончу в тебя?
Эти слова прошлись по сердцу точно лезвием. Меня передёрнуло, но я сдержалась, потому что была старше и мудрее, а переход на язвительные реплики мог оставить горький след в памяти каждого из нас.
– Я не желаю ругаться! – сказала я, стараясь вернуться к спокойному тону.
– А я продолжать эту беседу не желаю! – выкрикнул он. – А может, и наши отношения тоже!
Рыжик надулся и развернулся к лестнице, готовый уходить, но я задержала его за руку.
– Я устала, – трясясь от раздражения, сказала я. – Ото всех и от всего. Не выдавливай из меня последние капли терпения своими детскими выходками.
– Ты меня используешь в постели ради зачатия, – продолжил он, одёрнув руку. – Ты хочешь питаться моей юностью и лёгкостью в жизни, потому что сама уже не так молода. Ты решила пристегнуть меня за ошейник в этой своей приёмной, как сторожевого пса, вместо того чтобы предоставить должность повыше. И я согласился. Из любви к тебе. Но что взамен?
Каждая фраза юного любовника била по слабым местам, которые он выбирал нарочно и расчётливо.
– А взамен, дорогой, – сквозь боль и гнев ответила я Рыжику, уже не давая отчёта своим эмоциям и словам, которые внезапно возникли во рту, – я обеспечиваю тебя жильём, выплачиваю приличную зарплату и плачу за развлечения. Обычно этим занимается мужчина в паре. Но я делаю скидку на твой возраст и свои чувства к тебе. Тем не менее, муж, как ни прискорбно, верно заметил: ты нытик и лентяй. И, что хуже всего, манипулятор. Не тот, который душит физически, а тот, который обижается, внушая чувство вины, и давит на жалость, чтобы пожалели и исполнили любую прихоть. Ты устраиваешь сцены, чтобы я тебя утешала, платила, решала, прикрывала – как мама сыночка, потому что ты сообразил, что бездетность – моя открытая рана.
Юноша растерялся и взглянул на меня ошарашенным взглядом, но я уже была без тормозов.
– Или ты, правда, думал, что я, взрослая женщина, прошедшая через брак с супругом–деспотом, настолько глупа и слепа, что не увижу этой схемы? Что я не пойму, в какой руке ты держишь «кнут», а какой – протягиваешь «пряник»? Так вот, я всё вижу. И каждый раз, когда ты пытаешься меня уколоть, унизить или выставить равнодушной, ты делаешь это, чтобы вернуть себе контроль, который боишься упустить, ведь моих чувств к тебе может и не хватить надолго. Наиграюсь с красивым и брошу! Тебе же нужно, чтобы я тобой дышала, чтобы в твоих руках был мой кислород. Потому что ты – манипулятор и вампир! Как мой муж, только действуешь не напрямую.
Это был срыв. Я говорила всё это не потому, что хотела, а потому, что была доведена до ручки и больше не могла молчать. Рыжик остолбенел. Он смотрел на меня долго и неподвижно, но в его взгляде не было ни стыда, ни раскаяния. Зато возмущения – хоть отбавляй!
– Ну, охренеть, – наконец сказал он глухо. – Значит, так ты теперь со мной разговариваешь?! Но… если я такой плохой, зачем ты меня терпишь?
– Я делаю это осознанно. Не потому, что не понимаю, что происходит, и не потому, что ты такой особенный и хитрый. А потому что в сложный момент моей жизни ты оказался глотком чистого воздуха. Ты стал для меня отдушиной, и я влюбилась в этот маленький мир покоя, где можно отдохнуть от тягости своей судьбы. Да, ты моложе, и мне это нравится, потому что рядом с тобой я забываю свой возраст, свою усталость, свою пустоту. Потому что ты смотришь на меня так, как давно никто не смотрел – не как на обязанность, а как на женщину. И да, я знаю, что ты этим пользуешься. Но не путай эту зависимость от отношений с тобой со слабостью. Я терплю, но это не значит, что я согласна, и что готова терпеть твою наглость всегда, – выговорилась я, открывая истину наших отношений не только для Рыжика, но и для самой себя. Это осознание пришло ко мне внезапно, прямо во время пламенной речи, и расставило точки над «и».
Он ничего не ответил. Просто сбежал вниз по лестнице, гулко стуча каблуками, и выражая тем самым, насколько сильно я задела его.
– Дьявол! – закричала я, когда он выбежал из здания, хлопнув дверью нарочито громко. Я так устала от всего, лейтенант: от Рыжика и его мерзкого характера; от своих чувств к нему; от центра кинологии и всех его сотрудников; от итальянских партнёров, ставивших нам бездушные условия в погоне за славой и деньгами; от супруга – его агрессии, контроля, бесконечных измен; от холода этой страны, пробиравшего до костей; от самой себя и своей бессмысленной жизни – без детей, без свободы, без опоры.
Придя в квартиру, супруга я в ней не застала, и мне довольно быстро стало ясно, что он не вернётся домой этой ночью, предпочтя спустить пар в объятиях очередной любовницы. Однако я была этому только рада, потому что у меня не оставалось сил скандалить ещё и с ним. Приняв горячую ванну и выпив анальгетик, я улеглась в постель и почти сразу же уснула.
На следующее утро меня ждало новое раздражение: недавно принятая на службу юная сотрудница отдела кадров доложила, что Рыжик отпросился по телефону ввиду плохого самочувствия, заранее уточнив, что во время больничного никто не вправе тревожить его, в связи с чем он отключает телефон и сам выйдет на связь тогда, когда сочтёт себя способным вернуться к работе. Этот поступок вывел меня из себя окончательно, и я отдала распоряжение направить ему на домашний адрес официальное письмо с выпиской из протокола, в котором чётко указывалось, что в случае неявки на службу он обязан предоставить медицинскую справку в течение пяти рабочих дней.
Я и не думала бегать за юношей, звонить и уговаривать вернуться или, тем более, просить прощения за правду, которую сказала. К этому откровению меня подвёл он сам – своими обидчивыми выходками и бесконечными колкостями. А с учётом того, что я и без того находилась на грани нервного срыва, слова, обращённые к Рыжику, стали закономерным итогом накопившегося напряжения; более того, вместе с этим признанием ко мне пришло и понимание того, почему я вообще с ним и что именно происходит в этих отношениях.
Нет, расставаться с ним я пока не собиралась, потому что, как уже сказала, парнишка действительно был для меня глотком свежего воздуха, редким ощущением живости и спонтанности, которых мне так не хватало. Однако я искренне надеялась, что после этого неприятного, болезненного разговора он перестанет вести себя по–скотски и всё–таки примет человеческое обличие – по крайней мере в том случае, если и правда любил меня так, как неоднократно утверждал.
Поздним вечером в воскресенье настало время аджилити, заявленного под громким и нарочито пафосным названием «Колизей». Трибуны мы выстроили по кругу, создавая иллюзию замкнутой арены, по площади которой были расставлены софиты и рассыпан песок. Вот только после утреннего ливня он превратился в тяжёлую, вязкую слякоть, а местами и вовсе в грязные лужи. На трассах симметрично друг напротив друга стояли два надувных бассейна, стилизованных под фонтаны Римской империи, над которыми были подвешены тонкие балки, требующие от собак безупречного чувства равновесия. Вдоль поля располагались тоннели, подвисные мосты и барьеры – всё именно так, как мы заранее обсуждали с командой, выверяя не только сложность, но и визуальный эффект, который должен был работать на публику не хуже самого соревнования.
Погода выдалась слишком суровой даже для ноября – пасмурной, сырой
