и промозглой, а внезапно поднявшийся ураган сделал трассу ещё более коварной, потому что подвесные элементы раскачивало из стороны в сторону, внося в прохождение дополнительную сложность, как, собственно, и хотела партнёрша из Италии.
Она прибыла эффектно, на чёрном лимузине, в сопровождении местной компаньонши и своих деловых партнёров, а её «лакеи», открывшие багажник, выгрузили оттуда ящики с крепким спиртным.
Следом за ней въехал микроавтобус с итальянскими номерами, привёзший обслуживающий персонал – красивых девушек, похожих на эскортниц, а не на официанток.
Через какое–то время к воротам центра подоспела вереница дорогих иномарок с «важными» зрителями – теми самыми, кто должен был сделать огромные ставки не только из азарта, но и ради демонстрации собственного всемогущества. Заграничные актёры, певцы, политики, бизнесмены – некоторых из них я знала в лицо, видела на экранах телевизоров, читала о них в газетах и слышала в новостных сплетнях. Появление этой тепло разодетой элиты превращало арену в подобие светского приёма, где спорт был лишь декорацией, а настоящей основой происходящего были их деньги, власть и изощрённое удовольствие, что они получали за счёт чужих нервов – моих и хэндлеров. Кто–то из этих мужчин галантно целовал мне руку в приветствие, кто–то просто кивал, а вот дамы проходили мимо с такой надменностью, будто мой центр принадлежал им по праву, а я была часть обслуги. Сделав ставки и неторопливо рассевшись на трибунах, они достали дорогие портсигары, закурили и принялись обсуждать арену, хэндлеров и собак, не забывая при этом пошло разглядывать девушек из персонала.
Что же, фуршетная зона в это время года выглядела вызывающе неуместно: полураздетые итальянки в лёгких топах и длинных юбках, слишком тонких для холодного северного воздуха, стояли вдоль столов с напитками, и по их посиневшим от холода плечам, по застывшим улыбкам и скованным движениям было понятно, что об особенностях местной осени их никто не удосужился предупредить. У вольеров тем временем разогревались наставники с собаками – сосредоточенные, собранные, старающиеся не смотреть по сторонам и не замечать фарса вокруг, ведь целью их визита была победа на трассе. В отличие от официанток, им позволялось оставаться одетыми до выхода на арену, на которой они, уже обнажённые по пояс, должны были стать частью той же демонстративной витрины.
Итальянская организаторша пребывала в приподнятом, показательно весёлом настроении, в котором слишком легко читалась личная драма и желание заглушить её шумом, зрелищем, красивыми телами, шоу и крепким алкоголем.
– Эй, обслуга! – выкрикнула она с трибуны для партнёров. – Что стоите без дела, глупые девки? Разлить всем зрителям и партнёрам коньяк и виски, иначе мы тут задубеем! Шевелитесь! Я плачу вам не за красивые глаза! – сорвалась она на юных официанток, будто в каждой из них видела ту девушку, к которой ушёл её муж.
Стаканы пополнялись и опустошались слишком быстро, и уже вскоре трибуны буквально «поплыли» в опьянении, а аджилити начали терять последние остатки профессиональной строгости. Я наблюдала за всем со стороны, как и обычно расположившись у стенки здания, и чем дольше длилась эта прелюдия к соревнованиям, тем отчётливее во мне росло негодование. Мне не нравилось сразу всё: и подчёркнутая роскошь ставок, словно плата за любой каприз, и холод на обнажённых телах персонала, и то, как выпившие толстосумы похабно трогали официанток, не встречая ни малейшего сопротивления от тех, кому было приказано терпеть.
– Что это за вакханалия, госпожа? – спросил меня технарь, так же, как и я, с откровенным изумлением разглядывая позорное бескультурье, которое по недоразумению именовало себя элитой.
– Им позволено всё, – сухо ответила я. – Сегодняшние игры зависят не от техники хэндлеров и не от подготовки собак, а от прихоти пьяной итальянки. От неё же муж к молоденькой ушёл – и посмотри, как она, разодетая в дорогие меха, с видимым удовольствием наблюдает за тем, как замерзают официантки, облапанные толстосумами.
– Мда… – недовольно прокряхтел мужчина, поёживаясь от очередного порыва ветра. – Зато банк ставок – ого–го. Мы с этого аджилити бабла срубим по–крупному.
– Да, деньги нужны, – не стала я спорить. – Ради этого я и терплю эту преисподнюю в своём центре, где нарочито завышенные ставки – часть спектакля, подчёркивающая благосостояние этих дам и господ. Они не просто пришли посмотреть игру. Они нас купили, понимаешь?
– Ну что ж, зато в цене мы не продешевили! – усмехнулся техник и подбодрил меня своей улыбкой.
Сами игры стартовали безо всякого торжественного объявления. Итальянская партнёрша просто лениво махнула рукой – «начинать», – а местная компаньонша, сидевшая рядом с ней, коротко кивнула мне. И в ту же секунду пространство «Колизея» будто щёлкнуло тумблером: из пьяного веселья оно перешло в нетерпеливое ожидание. Шум на трибунах не стих – напротив, он стал плотнее, громче, вязче.
С двух сторон арены выходили полуголые хэндлеры. Зрелище, задуманное как элемент шоу, на деле лишь подчёркивало уязвимость человеческого тела перед погодой. Пронизывающий ветер с холодом впивался в кожу и сбивал дыхание. Неподготовленные наставники уворачивались от шквалов, щурились, прикрывали лица от поднявшейся пыли и мокрого песка, теряли из виду своих собак, путались в командах, срывали голос, пытаясь перекричать гул толпы и свист урагана.
Собаки работали по–разному, каждая – по–своему потерянная в этой непогоде. Кто–то шёл трассу резко, на скорости, почти на грани срыва, будто надеясь проскочить до того, как стихия возьмёт своё всецело. Кто–то, наоборот, осторожничал, замедлялся, выбирая надёжность и баланс. Слякоть под лапами усложняла суть дела. Ветер сбивал траектории, раскачивал подвесные элементы так, что псы теряли уверенность, ступая на качающиеся мосты и балки.
Над надувными бассейнами тонкие перекладины ходили ходуном, вибрируя под порывами, словно живые. И самым отвратительным было то, что толпа взрывалась пьяным восторгом вовсе не при успешном прохождении, а в тот момент, когда собака срывалась и с плеском падала в воду. Смех, улюлюканье, хлопки – всё это накрывало арену волнами.
Порывы ветра кружили в воздухе не только пыль, но и мокрые листья. Они налипали на софиты, цеплялись за металлические решётки и тросы. Свет жил своей жизнью: в один момент он резал пространство белыми пятнами, в другой – внезапно гас, дробился и скользил по арене. Такое рваное освещение отвлекало и хэндлеров, и собак, сбивало концентрацию, усиливало ощущение хаоса и подбрасывало дров в костёр взрывных эмоций.
Да, лейтенант, то аджилити действительно напоминало бои гладиаторов. Публика жаждала не красоты работы и не слаженности пары, а преград, осечек, сбоев и отчаянных криков наставников. Именно так – через чужую боль, досаду и фиаско – эта элита считала свои вложения оправданными, а собственное присутствие – значимым. Алкоголь тоже делал своё дело: крики становились громче, комментарии – грубее, аплодисменты – всё более разрозненными.
Радовало одно: при наличии всего восьми пар аджилити выстраивалось только в три этапа – четвертьфинальные забеги, после которых оставались четыре лучшие пары, затем полуфинал с отбором двух сильнейших и, наконец, финальное соревнование между двумя претендентами на победу. Это делало игры заметно короче, и вскоре вся эта какофония осталась бы только в моих нерадостных воспоминаниях.
Среди всех участников выделялся только один. Крупный, широкоплечий северянин, с плотной мускулатурой человека, привыкшего к холоду и тяжёлому физическому труду. Его длинные светлые волосы были распущены и, словно, струились водой по плечам. В нём не было уязвимости перед погодой: ветер будто скользил по телу, не находя за что зацепиться. Его обнажённый торс смотрелся не как элемент шоу–программы, а как естественная часть закалённой плоти, привыкшей к морозу и стуже.
Собака северянина была ему под стать – крепкая, короткошёрстная голландская овчарка, работавшая чётко, собранно и хладнокровно. Даже раскачивающиеся подвесные элементы не смогли её смутить. Она проходила все преграды с безупречной балансировкой, точностью движений и какой–то врождённой, спокойной грацией. Вот только барьеры давались нелегко из–за порывов встречного ветра.
– Браво! Браво! – надрывая горло, кричала им с трибуны итальянская партнёрша, размахивая своим меховым боа, точно флагом. В другой руке она держала стакан коньяка, расплёскивая его при каждом жесте. – Пошлите этому хэндлеру бутылку виски! Пусть подготовится к полуфиналу! – щедро распорядилась она, публично обозначив наставника фаворитом.
Он поклонился своей покровительнице. И хотя он вряд ли знал итальянскй, слово «браво» и её восторженный выпад, понял без перевода.
К полуфиналу напряжение возрасло. Четыре пары, оставшиеся на трассе, выглядели измотанными ветром и стужей: движения стали жёстче, лица – резче, а команды – короче и надрывнее. Именно здесь начиналось настоящее испытание. Полоса препятствий не менялась, но каждый её элемент по–прежнему требовал предельной концентрации, потому что дальше был только финал, и ошибки становились дороже, а паузы – опаснее.
Голландская овчарка северянина снова серьёзно задержалась у барьеров, буквально сдуваемая ветром, хлеставшим ей в морду и слепившим холодными порывами. Однако она всё–таки прошла последнее препятствие намного лучше своего соперника, и вышла в финал.
В паузу перед последним забегом меня подозвали к трибуне партнёров.
– Почему Вы не пьёте? – возмущённо, с искренним недоумением спросила итальянская организаторша.
– Кто–то должен оставаться в трезвом рассудке, – вежливо улыбнулась я.
– Да Бог с ним, с этим рассудком! Посмотрите, какие забавные игры! – она обвела арену широким жестом руки, едва не расплескав напиток.
Я ещё раз взглянула на бедных официанток, дрожащих от холода; на размокшую землю, превращённую в грязное месиво; на нервных хэндлеров и на собак, тревожно нарезающих круги, не знающих, куда деть себя от урагана. И на трибуны – на пьяных толстосумов, веселящихся, кричащих, спорящих, довольных.
– Вы правы, – спокойно сказала я. – Всем очень нравится этот формат аджилити.
– А придумала его я! – гордо заявила подвыпившая итальянка.
– Кроме Вас, такое в голову вряд ли кому–нибудь пришло, – ответила я, тщательно маскируя упрёк под шутку.
Партнёрша рассмеялась, а потом вдруг стала серьёзной и ткнула пальцем в сторону арены.
– Слушайте, мне нравится этот северный хэндлер. Я хочу, чтобы он победил в финале.
– Будем надеяться, что так и будет, – равнодушно отозвалась я. – Его собака очень вынослива и хороша на трассе.
– Нет, cara mia, не надеяться, – прищурилась она. – Вы сделаете так, чтобы их пара победила.
Я удивлённо и уже откровенно возмущённо взглянула на неё.
– И как же, по–Вашему, я должна это сделать, синьора?
– Не знаю, – пожала она плечами. – Вы же здесь организаторша. Придумайте. Но я требую, чтобы этот красавец–мужчина выиграл в соревновании.
– Мы не можем прямо во время аджилити «подкорректировать» чью–то победу, – пыталась я вразумить её, – для этого необходимо вмешательство в устройство трассы или, что я считаю абсолютно противоэтичным, введение адреналина или транквилизатора одной из собак. Нас заподозрят в нечестности. Это ударит не только по репутации центра как арены для аджилити, но и по Вашей – как главного организатора шоу.
Итальянка допила до дна и приказала персоналу налить ей ещё.
– Госпожа, я привезла Вам элитных болельщиков, благодаря которым вы уйдёте домой с набитым кошельком. Я даже взяла на себя обслуживающий персонал, в котором Вы мне отказали. Единственное, на чём я настаиваю, – на победе северянина. Так, чёрт возьми, сделайте это ради меня!
– Поймите, – сказала я, чувствуя, как закипаю, – на это нет времени. Финал начнётся через пятнадцать минут.
– Так не тратьте минуты на споры, – отрезала она. – Придумайте, как всё устроить, и воплотите это в жизнь.
– Простите, но это невыполнимо за такой короткий срок и у всех на виду, – продолжала я отстаивать свою позицию, одновременно прокручивая в голове возможные варианты.
– Хорошо. Давайте договоримся иначе, – хитро посмотрела она на меня. – Как женщина Вы должны меня понять: воодушевлённый победой этот мужчина поедет со мной в отель, где подарит массу удовольствий. Так скажите, что я могу для Вас сделать, что Вы по–женски вошли в солидарность и подарили мне желаемое? Моё удовольствие – за Ваше.
Я молчала несколько секунд.
– Когда я попала в плен к Бизнесмену, Ваша достопочтенная мама вытащила меня оттуда, и мы солгали полковнику о программе культурного обмена. По легенде, через пару месяцев мы с мужем должны приехать в Италию на демонстрацию вашего умения проводить собачьи игры.
– Да, – кивнула она, – матушка рассказывала.
– Так вот, – продолжила я, – мне нужна виза и все бумаги, подтверждающие эту легенду для полковника. Но только с веской причиной, по которой пригласительная будет только для меня.
– Хотите приехать в Италию без супруга? Отлично! Я буду Вашим личным гидом по уникальным местам с красивыми мужчинами, – прикусила она нижнюю губу.
– Благодарю, но… в это время мне нужно быть совсем в другой стране, а муж об этом знать не должен! Ваша виза станет моим прикрытием. Вы сможете это устроить и сдержать язык за зубами? – решила я воспользоваться шансом и воплотить в жизнь путешествие в Океанию – для покупки фермы.
Она подняла стакан со спиртным в мою честь.
– За женскую солидарность.
Я кивнула и поспешила вниз, на экстренное совещание с кинологом и технарём.
– Да она с ума сошла, пьяная бабёха, – возмутился техник. – Как мы ей это устроим прямо во время игр, да ещё и за считанные минуты? Нас же потом жуликами назовут.
– Кто назовёт? – фыркнул собаковод, махнув рукой в сторону трибун. – Оглянись вокруг. Тут одни пьяные морды, которым всё равно, кто выиграет, а кто проиграет.
– Но судья–то не пил, и хэндлеры тоже, – возразил технарь.
– Судья с итальянской стороны – он промолчит, – сказала я. – А вот наставники – ты прав. Они соперники друг другу, и внимательно следят за ходом аджилити. Заметив малейшую нечестность, распустят слух по всей загранице о том, как мы здесь подделываем результаты.
– Так что же делать, госпожа? – спросил собаковод, раскинув руки в стороны.
– Будем рисковать. Раз глаза хэндлеров – мешающий фактор, значит, мы их ослепим, – произнесла я, задумчиво вглядываясь в софиты.
– Это как? – изумился кинолог.
– Вы, – обратилась я к нему, – сейчас разольёте по коньяку всем наставникам. Скажете, что для согрева. Это расслабит их скованные холодом мышцы и мозги.
– А ты, – посмотрела я на техника, – отвечаешь за освещение. У соперника северянина – малинуа – быстрый пёс, рисковый, но уступающий голландской овчарке в балансировке.
Она прибыла эффектно, на чёрном лимузине, в сопровождении местной компаньонши и своих деловых партнёров, а её «лакеи», открывшие багажник, выгрузили оттуда ящики с крепким спиртным.
Следом за ней въехал микроавтобус с итальянскими номерами, привёзший обслуживающий персонал – красивых девушек, похожих на эскортниц, а не на официанток.
Через какое–то время к воротам центра подоспела вереница дорогих иномарок с «важными» зрителями – теми самыми, кто должен был сделать огромные ставки не только из азарта, но и ради демонстрации собственного всемогущества. Заграничные актёры, певцы, политики, бизнесмены – некоторых из них я знала в лицо, видела на экранах телевизоров, читала о них в газетах и слышала в новостных сплетнях. Появление этой тепло разодетой элиты превращало арену в подобие светского приёма, где спорт был лишь декорацией, а настоящей основой происходящего были их деньги, власть и изощрённое удовольствие, что они получали за счёт чужих нервов – моих и хэндлеров. Кто–то из этих мужчин галантно целовал мне руку в приветствие, кто–то просто кивал, а вот дамы проходили мимо с такой надменностью, будто мой центр принадлежал им по праву, а я была часть обслуги. Сделав ставки и неторопливо рассевшись на трибунах, они достали дорогие портсигары, закурили и принялись обсуждать арену, хэндлеров и собак, не забывая при этом пошло разглядывать девушек из персонала.
Что же, фуршетная зона в это время года выглядела вызывающе неуместно: полураздетые итальянки в лёгких топах и длинных юбках, слишком тонких для холодного северного воздуха, стояли вдоль столов с напитками, и по их посиневшим от холода плечам, по застывшим улыбкам и скованным движениям было понятно, что об особенностях местной осени их никто не удосужился предупредить. У вольеров тем временем разогревались наставники с собаками – сосредоточенные, собранные, старающиеся не смотреть по сторонам и не замечать фарса вокруг, ведь целью их визита была победа на трассе. В отличие от официанток, им позволялось оставаться одетыми до выхода на арену, на которой они, уже обнажённые по пояс, должны были стать частью той же демонстративной витрины.
Итальянская организаторша пребывала в приподнятом, показательно весёлом настроении, в котором слишком легко читалась личная драма и желание заглушить её шумом, зрелищем, красивыми телами, шоу и крепким алкоголем.
– Эй, обслуга! – выкрикнула она с трибуны для партнёров. – Что стоите без дела, глупые девки? Разлить всем зрителям и партнёрам коньяк и виски, иначе мы тут задубеем! Шевелитесь! Я плачу вам не за красивые глаза! – сорвалась она на юных официанток, будто в каждой из них видела ту девушку, к которой ушёл её муж.
Стаканы пополнялись и опустошались слишком быстро, и уже вскоре трибуны буквально «поплыли» в опьянении, а аджилити начали терять последние остатки профессиональной строгости. Я наблюдала за всем со стороны, как и обычно расположившись у стенки здания, и чем дольше длилась эта прелюдия к соревнованиям, тем отчётливее во мне росло негодование. Мне не нравилось сразу всё: и подчёркнутая роскошь ставок, словно плата за любой каприз, и холод на обнажённых телах персонала, и то, как выпившие толстосумы похабно трогали официанток, не встречая ни малейшего сопротивления от тех, кому было приказано терпеть.
– Что это за вакханалия, госпожа? – спросил меня технарь, так же, как и я, с откровенным изумлением разглядывая позорное бескультурье, которое по недоразумению именовало себя элитой.
– Им позволено всё, – сухо ответила я. – Сегодняшние игры зависят не от техники хэндлеров и не от подготовки собак, а от прихоти пьяной итальянки. От неё же муж к молоденькой ушёл – и посмотри, как она, разодетая в дорогие меха, с видимым удовольствием наблюдает за тем, как замерзают официантки, облапанные толстосумами.
– Мда… – недовольно прокряхтел мужчина, поёживаясь от очередного порыва ветра. – Зато банк ставок – ого–го. Мы с этого аджилити бабла срубим по–крупному.
– Да, деньги нужны, – не стала я спорить. – Ради этого я и терплю эту преисподнюю в своём центре, где нарочито завышенные ставки – часть спектакля, подчёркивающая благосостояние этих дам и господ. Они не просто пришли посмотреть игру. Они нас купили, понимаешь?
– Ну что ж, зато в цене мы не продешевили! – усмехнулся техник и подбодрил меня своей улыбкой.
Сами игры стартовали безо всякого торжественного объявления. Итальянская партнёрша просто лениво махнула рукой – «начинать», – а местная компаньонша, сидевшая рядом с ней, коротко кивнула мне. И в ту же секунду пространство «Колизея» будто щёлкнуло тумблером: из пьяного веселья оно перешло в нетерпеливое ожидание. Шум на трибунах не стих – напротив, он стал плотнее, громче, вязче.
С двух сторон арены выходили полуголые хэндлеры. Зрелище, задуманное как элемент шоу, на деле лишь подчёркивало уязвимость человеческого тела перед погодой. Пронизывающий ветер с холодом впивался в кожу и сбивал дыхание. Неподготовленные наставники уворачивались от шквалов, щурились, прикрывали лица от поднявшейся пыли и мокрого песка, теряли из виду своих собак, путались в командах, срывали голос, пытаясь перекричать гул толпы и свист урагана.
Собаки работали по–разному, каждая – по–своему потерянная в этой непогоде. Кто–то шёл трассу резко, на скорости, почти на грани срыва, будто надеясь проскочить до того, как стихия возьмёт своё всецело. Кто–то, наоборот, осторожничал, замедлялся, выбирая надёжность и баланс. Слякоть под лапами усложняла суть дела. Ветер сбивал траектории, раскачивал подвесные элементы так, что псы теряли уверенность, ступая на качающиеся мосты и балки.
Над надувными бассейнами тонкие перекладины ходили ходуном, вибрируя под порывами, словно живые. И самым отвратительным было то, что толпа взрывалась пьяным восторгом вовсе не при успешном прохождении, а в тот момент, когда собака срывалась и с плеском падала в воду. Смех, улюлюканье, хлопки – всё это накрывало арену волнами.
Порывы ветра кружили в воздухе не только пыль, но и мокрые листья. Они налипали на софиты, цеплялись за металлические решётки и тросы. Свет жил своей жизнью: в один момент он резал пространство белыми пятнами, в другой – внезапно гас, дробился и скользил по арене. Такое рваное освещение отвлекало и хэндлеров, и собак, сбивало концентрацию, усиливало ощущение хаоса и подбрасывало дров в костёр взрывных эмоций.
Да, лейтенант, то аджилити действительно напоминало бои гладиаторов. Публика жаждала не красоты работы и не слаженности пары, а преград, осечек, сбоев и отчаянных криков наставников. Именно так – через чужую боль, досаду и фиаско – эта элита считала свои вложения оправданными, а собственное присутствие – значимым. Алкоголь тоже делал своё дело: крики становились громче, комментарии – грубее, аплодисменты – всё более разрозненными.
Радовало одно: при наличии всего восьми пар аджилити выстраивалось только в три этапа – четвертьфинальные забеги, после которых оставались четыре лучшие пары, затем полуфинал с отбором двух сильнейших и, наконец, финальное соревнование между двумя претендентами на победу. Это делало игры заметно короче, и вскоре вся эта какофония осталась бы только в моих нерадостных воспоминаниях.
Среди всех участников выделялся только один. Крупный, широкоплечий северянин, с плотной мускулатурой человека, привыкшего к холоду и тяжёлому физическому труду. Его длинные светлые волосы были распущены и, словно, струились водой по плечам. В нём не было уязвимости перед погодой: ветер будто скользил по телу, не находя за что зацепиться. Его обнажённый торс смотрелся не как элемент шоу–программы, а как естественная часть закалённой плоти, привыкшей к морозу и стуже.
Собака северянина была ему под стать – крепкая, короткошёрстная голландская овчарка, работавшая чётко, собранно и хладнокровно. Даже раскачивающиеся подвесные элементы не смогли её смутить. Она проходила все преграды с безупречной балансировкой, точностью движений и какой–то врождённой, спокойной грацией. Вот только барьеры давались нелегко из–за порывов встречного ветра.
– Браво! Браво! – надрывая горло, кричала им с трибуны итальянская партнёрша, размахивая своим меховым боа, точно флагом. В другой руке она держала стакан коньяка, расплёскивая его при каждом жесте. – Пошлите этому хэндлеру бутылку виски! Пусть подготовится к полуфиналу! – щедро распорядилась она, публично обозначив наставника фаворитом.
Он поклонился своей покровительнице. И хотя он вряд ли знал итальянскй, слово «браво» и её восторженный выпад, понял без перевода.
К полуфиналу напряжение возрасло. Четыре пары, оставшиеся на трассе, выглядели измотанными ветром и стужей: движения стали жёстче, лица – резче, а команды – короче и надрывнее. Именно здесь начиналось настоящее испытание. Полоса препятствий не менялась, но каждый её элемент по–прежнему требовал предельной концентрации, потому что дальше был только финал, и ошибки становились дороже, а паузы – опаснее.
Голландская овчарка северянина снова серьёзно задержалась у барьеров, буквально сдуваемая ветром, хлеставшим ей в морду и слепившим холодными порывами. Однако она всё–таки прошла последнее препятствие намного лучше своего соперника, и вышла в финал.
В паузу перед последним забегом меня подозвали к трибуне партнёров.
– Почему Вы не пьёте? – возмущённо, с искренним недоумением спросила итальянская организаторша.
– Кто–то должен оставаться в трезвом рассудке, – вежливо улыбнулась я.
– Да Бог с ним, с этим рассудком! Посмотрите, какие забавные игры! – она обвела арену широким жестом руки, едва не расплескав напиток.
Я ещё раз взглянула на бедных официанток, дрожащих от холода; на размокшую землю, превращённую в грязное месиво; на нервных хэндлеров и на собак, тревожно нарезающих круги, не знающих, куда деть себя от урагана. И на трибуны – на пьяных толстосумов, веселящихся, кричащих, спорящих, довольных.
– Вы правы, – спокойно сказала я. – Всем очень нравится этот формат аджилити.
– А придумала его я! – гордо заявила подвыпившая итальянка.
– Кроме Вас, такое в голову вряд ли кому–нибудь пришло, – ответила я, тщательно маскируя упрёк под шутку.
Партнёрша рассмеялась, а потом вдруг стала серьёзной и ткнула пальцем в сторону арены.
– Слушайте, мне нравится этот северный хэндлер. Я хочу, чтобы он победил в финале.
– Будем надеяться, что так и будет, – равнодушно отозвалась я. – Его собака очень вынослива и хороша на трассе.
– Нет, cara mia, не надеяться, – прищурилась она. – Вы сделаете так, чтобы их пара победила.
Я удивлённо и уже откровенно возмущённо взглянула на неё.
– И как же, по–Вашему, я должна это сделать, синьора?
– Не знаю, – пожала она плечами. – Вы же здесь организаторша. Придумайте. Но я требую, чтобы этот красавец–мужчина выиграл в соревновании.
– Мы не можем прямо во время аджилити «подкорректировать» чью–то победу, – пыталась я вразумить её, – для этого необходимо вмешательство в устройство трассы или, что я считаю абсолютно противоэтичным, введение адреналина или транквилизатора одной из собак. Нас заподозрят в нечестности. Это ударит не только по репутации центра как арены для аджилити, но и по Вашей – как главного организатора шоу.
Итальянка допила до дна и приказала персоналу налить ей ещё.
– Госпожа, я привезла Вам элитных болельщиков, благодаря которым вы уйдёте домой с набитым кошельком. Я даже взяла на себя обслуживающий персонал, в котором Вы мне отказали. Единственное, на чём я настаиваю, – на победе северянина. Так, чёрт возьми, сделайте это ради меня!
– Поймите, – сказала я, чувствуя, как закипаю, – на это нет времени. Финал начнётся через пятнадцать минут.
– Так не тратьте минуты на споры, – отрезала она. – Придумайте, как всё устроить, и воплотите это в жизнь.
– Простите, но это невыполнимо за такой короткий срок и у всех на виду, – продолжала я отстаивать свою позицию, одновременно прокручивая в голове возможные варианты.
– Хорошо. Давайте договоримся иначе, – хитро посмотрела она на меня. – Как женщина Вы должны меня понять: воодушевлённый победой этот мужчина поедет со мной в отель, где подарит массу удовольствий. Так скажите, что я могу для Вас сделать, что Вы по–женски вошли в солидарность и подарили мне желаемое? Моё удовольствие – за Ваше.
Я молчала несколько секунд.
– Когда я попала в плен к Бизнесмену, Ваша достопочтенная мама вытащила меня оттуда, и мы солгали полковнику о программе культурного обмена. По легенде, через пару месяцев мы с мужем должны приехать в Италию на демонстрацию вашего умения проводить собачьи игры.
– Да, – кивнула она, – матушка рассказывала.
– Так вот, – продолжила я, – мне нужна виза и все бумаги, подтверждающие эту легенду для полковника. Но только с веской причиной, по которой пригласительная будет только для меня.
– Хотите приехать в Италию без супруга? Отлично! Я буду Вашим личным гидом по уникальным местам с красивыми мужчинами, – прикусила она нижнюю губу.
– Благодарю, но… в это время мне нужно быть совсем в другой стране, а муж об этом знать не должен! Ваша виза станет моим прикрытием. Вы сможете это устроить и сдержать язык за зубами? – решила я воспользоваться шансом и воплотить в жизнь путешествие в Океанию – для покупки фермы.
Она подняла стакан со спиртным в мою честь.
– За женскую солидарность.
Я кивнула и поспешила вниз, на экстренное совещание с кинологом и технарём.
– Да она с ума сошла, пьяная бабёха, – возмутился техник. – Как мы ей это устроим прямо во время игр, да ещё и за считанные минуты? Нас же потом жуликами назовут.
– Кто назовёт? – фыркнул собаковод, махнув рукой в сторону трибун. – Оглянись вокруг. Тут одни пьяные морды, которым всё равно, кто выиграет, а кто проиграет.
– Но судья–то не пил, и хэндлеры тоже, – возразил технарь.
– Судья с итальянской стороны – он промолчит, – сказала я. – А вот наставники – ты прав. Они соперники друг другу, и внимательно следят за ходом аджилити. Заметив малейшую нечестность, распустят слух по всей загранице о том, как мы здесь подделываем результаты.
– Так что же делать, госпожа? – спросил собаковод, раскинув руки в стороны.
– Будем рисковать. Раз глаза хэндлеров – мешающий фактор, значит, мы их ослепим, – произнесла я, задумчиво вглядываясь в софиты.
– Это как? – изумился кинолог.
– Вы, – обратилась я к нему, – сейчас разольёте по коньяку всем наставникам. Скажете, что для согрева. Это расслабит их скованные холодом мышцы и мозги.
– А ты, – посмотрела я на техника, – отвечаешь за освещение. У соперника северянина – малинуа – быстрый пёс, рисковый, но уступающий голландской овчарке в балансировке.
