– Я блефовал, просто из вредности Вам, Вы же так верили в этот пошив, – сделал мерзавец попытку выкрутиться. – Да и откуда мне знать, что Вы сейчас сами не блефуете с этим мини–диктофоном? Может его и вовсе не существует!
– На записи Старшая говорит Вам прямо: «Не гонял бы нас по две смены в пошивочном цеху огромными партиями левак строчить, да не мутузил до потери пульса за то, что устали...» Узнаёте формулировку? Это реплика осуждённой, сказанная Вам в лицо. А Ваш ответ звучит так: «За левые партии, что я поставляю на склад, вам есть что жрать». Подтверждаете свои слова? – проигнорировала я его замечание о блефе, потому что хотела накалить напряжение до предела.
– Нет, не подтверждаю, потому что такой беседы не было, – стоял он на своём, явно не веря в существование аудиозаписи.
Попросив старшего полицейского включить аудиодиск именно на этом месте, я с блаженным удовлетворением смотрела в глаза начальника колонии, в которых ужас становился всё явственнее.
– Что скажете? – спросила я, когда отрывок был прослушан. – Теперь Вы подтверждаете свои слова и нелегальный пошив в цеху колонии?
– Нет, я не подтверждаю Вашу трактовку, – ответил взмокший начальник тюрьмы, поджав тонкие губы. – Вы услышали слово «левак» от заключённой, которая сама не понимает, что говорит и как всё устроено, и приняли его за чистую монету.
– Но Вы повторили за ней фразу «левый пошив». Вы тоже не понимали, что говорили и как всё устроено? – с сарказмом ухмыльнулась я.
– Я не был обязан оправдываться перед ней и пояснять, что у нас есть все бумаги на добровольный пошив строительной одежды зэчками! – закричал он, сурово нахмурившись и даже чуть подпрыгнув на стуле.
– Что ж, очень интересно, что Вы не удосужились объяснить заключённым, что шьют они в две смены исключительно по доброй воле, – тут же поймала я подонка на его же собственном высказывании.
– Это ничего не доказывает! – продолжил он, брызжа слюной. – В состоянии аффекта люди говорят многое.
– То есть Вы сказали это в состоянии аффекта? А чем он был вызван? – тут же уточнил представитель ФСИН. – Неужели жучок, найденный у осуждённой, так сильно взбудоражил Вас? Что такого можно было передать через прослушку о начальнике тюрьмы, совершенно "не причастного" к преступлениям какого бы то ни было рода? А может… левый пошив? Нарушение прав заключённых и превышение должностных полномочий с применением насилия? Незаконное водворение в карцер?
Начальник резко перевёл на него взгляд и процедил сквозь стиснутые зубы:
– Я не терплю отсутствие дисциплины и беспорядок в моём учреждении. На зэчке был запрещённый протоколом предмет, и это уже само по себе довело меня до состояния аффекта.
– На аудиозаписи слышно, как в ходе разговора в Вашем кабинете Вы угрожаете заключённой карцером на месяцы, сломленной психикой, принудительной работой в цеху и изоляцией. Далее на записи фиксируются удары, её падение и Ваши слова: «Получи, дешёвка тюремная! Будешь знать, как со мной положено разговаривать». Подтверждаете ли Вы применение насилия к осуждённой? – продолжил представитель ФСИН, переходя к другой части расследования – нарушению прав заключённых.
– Старшая вела себя вызывающе, провоцировала конфликт и сопротивлялась, – всё так же остервенело отвечал старый подлец.
– Сопротивлялась чему? Вашим вопросам или ударам? – спросил мой коллега, неотрывно глядя в глаза гадкому подозреваемому.
– Вы вырываете фрагменты из общего контекста, которого нет на Вашей аудиозаписи.
– Так давайте контекст. Мы готовы его послушать.
Начальник тюрьмы помолчал, а после заговорил с раздражённым достоинством – таким, каким обычно прикрываются люди, ещё надеющиеся задавить факт изощрённой формулировкой:
– В учреждении назревало нарушение порядка, и я об этом знал. Ряд осуждённых в швейном цеху начал подстрекать остальных на саботаж работы. Зэчки во главе с этой Старшей придумали план, по которому они, как театральные актрисы, должны были «наговорить» в жучок, как бессердечно я использую их труд, – Он на мгновение задумался. – Тупые преступницы, они не понимают, что, сняв меня с должности начальника, получат кого-нибудь похуже... Как бы то ни было, я был вынужден провести жёсткую профилактическую беседу с каждой мятежницей, и начал с организаторши – Старшей, у которой при себе был жучок.
– Беседу, – повторил за ним представитель ФСИН. – Интересное определение для монолога, в котором Вы называете женщин «рабынями», угрожаете увечьями и карцером, голодом и бесперебойной работой «по максималке», а ещё бьёте до крика и стонов.
– Они несут вину перед обществом, и не имеют права восставать против моих воспитательных работ, тем более – устраивать мятеж в рабочем помещении!, – сказал начальник со злобой. – А то, что я кого–то бил – обычный наговор, без видео–доказательств! Рыдали они на записи от испуга. А бояться меня они должны!
– После Вашего ареста мы отправили всех заключённых из карцеров на медосмотр, где было сделано заключение о том, что зэчки подвергались физическому насилию, – решительно сказал коллега.
– Знали бы Вы, сколько раз за день эти нечёсаные стервы друг другу морды бьют, – ухмыльнулся начальник колонии.
– То есть Вы не сознаётесь в побоях зэчек, несмотря на запись, показания пострадавших и заключение медицинских экспертов?
– Слова зэчек – воздух, наполненный углекислым газом, про драки я Вам только что рассказал, а любой аудиофрагмент можно интерпретировать так, как удобно следствию.
– Прекрасно, – сказала я. – Тогда перейдём от интерпретаций к предметным вещам.
Я пододвинула к нему фотографии и опись того, что было извлечено из вскрытого бетона во внутреннем дворе.
– На той же записи, чуть позже, в разговоре с хозяином склада Вы говорите: «Конечно, я спрятал все улики, забетонировал их во внутреннем дворе». Мы проверили, и под бетоном действительно были обнаружены фрагменты ткани, швейная фурнитура и документы по крупным партиям поставок, далеко выходящим за рамки «добровольного» пошива. Чем Вы объясните всё это?
Начальник колонии взглянул на фотографии и тут же отвёл от них глаза.
– Ничем. Я не обязан комментировать каждую вещь, которую вы где–то откопали на территории учреждения. Наверняка это зэчки решили заныкать остатки от производства, а потом куда–нибудь их сбыть, – начал мерзавец окончательно терять способность оправдываться логически.
– Но это Вы сказали, где копать, – заметила я. – Не зэчки завезли и залили бетон. Не они придумали прятать всё это во внутреннем дворе под окнами Вашего кабинета. Не они состряпали документы по чёрным денежным оборотам, идущим наличкой мимо налоговой.
Старший полицейский негромко постучал ручкой по столу и задал следующий вопрос:
– Вы подтверждаете, что были организатором партий пошива, не отражённых в официальной документации и выводимых за пределы учреждения через внешний склад?
– Не подтверждаю.
– Тогда как Вы объясните разговор с владельцем склада? – спросила я. – На плёнке Вы спрашиваете его, вывезен ли товар и готовы ли бумаги о «добровольном» пошиве. Зачем Вам это обсуждать, если речь идёт о законной трудовой занятости осуждённых? Зачем в таком случае что–то вывозить и подделывать бумаги?
– Снова ложная трактовка, – вскочил он из–за стола. – Наше учреждение взаимодействует с внешними контрагентами в рамках хозяйственной деятельности.
– Сядьте на место, иначе нам придётся надеть на вас наручники, – сказала я ему с лёгкой улыбкой. – Это в рамках хозяйственной деятельности Вы советуете ему принять гостей из МВД чистым, а потом свалить из страны?
– Я требую адвоката! – уже вернувшись к более ровному тону, выдал начальник колонии.
– Ваше право, – ответил представитель ФСИН, – но позвольте подытожить эту нашу беседу!
Мы с коллегой переглянулись, без слов понимая, что настало время представить мерзавцу все доказательства, что нам удалось раскопать. Так мы могли попытаться вытянуть его признание без необходимости вмешательства юриста, которое лишь затянуло бы дело. Мужчина из службы исполнения наказаний поднялся из–за стола и взял в руки папку с материалами.
– Как Вы знаете, господин начальник, я расследую факты превышения Вами служебных полномочий и нарушение прав заключённых. Ознакомьтесь с прямыми доказательствами Вашей вины, – стал он раскладывать фото, протоколы дознаний и распечатки с аудиозаписи перед подонком.
– Письменные и визуальные подтверждения побоев зэчек, нанесённых Вами, по которым будет несложно доказать, что удары наносились резиновой дубинкой и мужскими кулаками; далее – свидетельства осуждённых о постоянных избиениях, пытках карцером, голодом и холодом, а также о прочих физических и психологических нарушениях. А подтверждения этому – схожие жалобы, датированные тем годом, когда, ложно обвинённая, капитан МВД, находилась у Вас в заключении. Удивительно, что Вы отделались штрафом и служебным выговором, а не судимостью, ведь в суде было доказано, что Вы применяли к капитанше насилие и пытки. Всего этого достаточно, чтобы Вы прошли по статьям о превышении должностных полномочий с применением насилия и о нарушении порядка применения дисциплинарных взысканий.
Тюремный начальник скрипнул зубами от злости и поражения, но пока ещё полностью не сдавался, а лишь с показной пренебрежительностью отвернулся от севшего на место представителя ФСИН.
И вот настала моя очередь сказать своё слово. Я не стала вставать, напротив, наклонилась ближе к презренному мною подонку и, так же, как и мой коллега, стала раскладывать улики перед ним.
– Здесь полная распечатка с аудиозаписи, в которой Вы не раз подтверждаете левый пошив, а ещё полный отчёт по сокрытию улик под бетонной стеной, включая договор между Вами и хозяином склада на огромную партию строительной одежды; его чистосердечное признание с упоминанием Вас и абсолютно все маршруты, накладные, адреса и денежные переводы, раздобытые моим супругом – полковником МВД, доказывающие Ваше прямое участие в незаконной схеме производства и вывода неучтённой продукции за пределы учреждения, совершённой с использованием служебного положения.
Тяжело задышав, начальник колонии взял в руки бумаги и принялся их изучать.
– И вишенька на торте! – добавила я. – Главный охранник тюремной территории, когда–то работавший обычным конвоиром при карцерах, дал письменные показания о том, что я, находясь в положении, была избита и отослана Вами в холодный изолятор, вследствие чего и потеряла ребёнка. Случилось это в его смену, и он описал синяки и моё состояние после вызова в Ваш кабинет. Всё то же подтвердил медпункт при колонии: в архиве нашлось описание моих увечий в ночь выкидыша. Старший охранник также свидетельствовал о том, что заключённая по прозвищу Считалка была заточена в карцер, будучи тяжело больной. Всё это можно растолковать как умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, неоказание помощи больному, истязание и незаконное водворение в карцер.
Начальник тюрьмы усмехнулся и обратился к моему коллеге из ФСИН:
– Я же сказал Вам, что в основе этого дела лежит женская месть!
– В основе этого дела лежат систематические издевательства над заключёнными и незаконные экономические схемы, – ответил тот. – Вы уверены, что адвокат Вам нужен именно сейчас?
– Ну, то, что наша бывшая зэчка назвала «вишенькой» – не страшно. Срок привлечения за эти преступления уже истёк. К тому же, двадцать лет назад, по этому вопросу состоялся суд, и я выплатил ей компенсацию.
– Вы правы, – подтвердила я. – Однако это «просроченное» дело доказывает, что заключённые регулярно подвергаются насилию, и может быть использовано судом как отягощающее обстоятельство. На Вашем месте я бы подписала чистосердечное признание, и попыталась смягчить наказание.
– Они осуждённые, и обязаны подчиняться по протоколу, а как я этого добиваюсь – моё личное дело!
– Нет, – возразил сотрудник ФСИН. – Они обязаны отбывать наказание в рамках закона, а не Вашкй системы воспитания. Вы бьёте, угрожаете и нелегально используете труд заключённых!
На этот раз мерзавец не выдержал и разразился яростным криком:
– А как ещё с ними? Вы все на воле любите рассуждать о правах. А вы попробуйте удержать этот гадюшник, попробуйте заставить их работать, когда государство не даёт ни людей, ни денег! Да если бы не левый пошив, они бы у меня жрали один воздух! Так что строгость карцера и пара тумаков – им же и в помощь! Считалку твою я всегда недолюбливал – строила мудрую из себя, защитницу слабых! А выкидыш твой мне твоя же свекровь заказала, которая следила за твоей жизнью на зоне через майора–юриста и судью. Да только особо ничего делать не пришлось – ты сама потеряла ребёнка! Зато меня от судимости отмазали. Все! Все не без греха! Да и сама ты за наркоту за решётку попала! Не верю я, что тебе дрянь подкинули! Нет на этой земле божьих ангелов, мы все тут из преисподней.
Сказав это, начальник осёкся, но было уже поздно.
В комнате стало тихо. Даже старший полицейский на секунду оторвал взгляд от протокола и посмотрел на подозреваемого очень вдумчиво.
Я медленно закрыла папку и сказала:
– Благодарю. Вот это было по существу, – сглотнула я, взглянув в его глаза, полные гнева, и вспомнив весь вред, что мне причинили недруги. – Думаю, что с Вашим адвокатом мы познакомимся уже в зале суда.
Начальник тюрьмы отрывисто задышал, глядя куда–то вперёд, и по его лицу было видно, что он и сам понимал, как далеко зашёл. Все его прежние формулировки про порядок и хозяйственную деятельность рассыпались в один миг, когда наружу вылезло главное: он не просто покрывал схему левого пошива, а считал её необходимой, нормальной и почти заслуженной для женщин, которых называл рабынями.
Старший полицейский очень спокойно занёс последнюю фразу в протокол, после чего поднял голову.
– Ваши слова о левом пошиве, складе и условиях содержания зафиксированы. Желаете что–то уточнить или изменить?
Подонок просто молчал.
– Этого достаточно, – поднялась я со стула.
Полицейский кивнул и по рации вызвал своих подчинённых, которые вывели старого подлеца из комнаты допроса.
– Ну что же, господа, – подвела я итог, – приобщаем аудиозапись, свидетельские показания, результаты вскрытия бетона, признание владельца склада и сегодняшний протокол с этим уродом к общему пакету материалов. После этого готовим сводку для передачи наверх – в Генпрокуратуру. А владельца сети строительных магазинов я дожму уже в столице.
– Будет исполнено в течение пары часов, госпожа! Сделаю копии всех бумаг и отправим их куда следуют вместе, – ответил старший сотрудник полиции.
– Вам бы поспать. Мы всю ночь работали, – верно заметил представитель ФСИН.
– Мне к мужу надо, в больницу. Люди хозяина склада ранили его в попытке отпугнуть нас от дела.
– Насколько серьёзно? – нахмурившись, спросил он.
– Могло бы быть хуже, – печально улыбнулась я и покинула комнату.
В больницу я добралась уже на пределе, когда тело держалось лишь на одной привычке шагать вперёд, а голова гудела от перебора чьих–то голосов, улик, протоколов, признаний и приказов.
