Следующим «живым» фрагментом на аудиозаписи оказалось наше прибытие в кабинет начальника.
– Этого достаточно, – сказала я, и собственный голос показался мне непривычно холодным и спокойным. – Более чем достаточно.
Техник молча отключил диктофон от своей аппаратуры. Я взглянула на собаковода, который стоял неподвижно, и только по его лицу было видно, как сильно его перекосило от услышанного.
– Должен заметить, что зря называл Вас истеричкой, – внезапно признался специалист из МВД. – Этим женщинам действительно требовалась помощь.
– Ваши извинения приняты, – искренне ответила я ему. – Немедленно связывайтесь с ФСИН. Передайте, что у нас есть аудиозапись, подтверждающая незаконное насилие над заключёнными, подавление бунта с угрозами расправы и прямое признание начальника в сокрытии левого пошива. А мы с Вами, инструктор–кинолог, вызовем сюда специалистов, которые вскроют бетон во внутреннем дворе и вытащат наружу все спрятанные улики. После этого отправимся в полицейский участок на допрос владельца склада, и в связи с новыми обстоятельствами он посидит в КПЗ уже не двое суток, а до суда. Та же участь ждёт и начальника тюрьмы: вместе с ФСИН устроим ему допрос по обоим преступлениям. И да, отправим наряд на задержание всех работников складского помещения, дабы выявить тех самых мотоциклистов, нанёсших физический ущерб здоровью моему супругу. А после всего этого подготовим бумаги и подадим материалы в Генпрокуратуру.
– Будет исполнено, госпожа!
– И ещё... я распоряжусь, чтобы в столице задержали и допросили владельца сети строительных магазинов, по которым и была распространена сшитая зэчками спецодежда.
– Хорошая идея, – вдруг похвалил меня техник и протянул компакт–диск с копией аудиозаписи с диктофона, которую сделал на всякий случай.
Дальше всё закрутилось с той стремительной точностью, какая бывает только тогда, когда у следствия появляются настоящие, живые доказательства, за которые уже можно уцепиться обеими руками и начать вытаскивать наружу всю гниль, сколько бы её ни пытались залить бетоном и прикрыть фальшивыми бумагами.
Техник немедленно связался с ФСИН, сухо передав всю суть происходящего и обратив их внимание на то, что у нас имелось подтверждение насилия и существования преступной схемы, главным организатором которой был сам начальник учреждения. Одновременно с этим я вызвала специалистов из местной полиции, способных вскрыть бетон во внутреннем дворе. Когда они прибыли и начали работу, всё происходило под протокол, с фотофиксацией, понятыми и необходимым оформлением, так что ни одна найденная вещь уже не могла быть объявлена выдумкой или самодеятельностью. Бетон вскрывали не сразу, а тяжело, кусок за куском, и с каждой минутой напряжение только росло. Однако вскоре из–под слоя серой крошки и влажной земли начали извлекать первые следы того, что так старательно пытались похоронить: обрезки ткани, фрагменты упаковок, части швейной фурнитуры, мешки с остатками материала, чёрные договоры на огромные партии поставок и другие предметы, прямо указывавшие на уничтожение следов незаконного производства. Этого было достаточно, чтобы версия о том, будто никакого левого пошива не существовало, окончательно рассыпалась.
Как только извлечение улик было завершено, мы с инструктором–кинологом отправились в полицейский участок, где удерживали владельца склада. После обнаружения новых доказательств и появления аудиозаписи его положение изменилось мгновенно: из человека, якобы принимавшего добровольный труд заключённых, он превратился в фигуранта полноценной преступной цепочки, ведущей от подпольного пошива к нападению на нас.
Параллельно мною были отданы распоряжения о задержании владельца сети строительных магазинов в столице и работников местного склада, потому что именно среди них и находились те мотоциклисты, которые следили за мной и обстреляли нас. Их допрос вёл полицейский следователь, сумевший установить среди четырёх мужчин двоих бандитов, ранивших моего мужа, по наличию у них прав на управление именно этим транспортным средством.
К утру вся картина, ещё сутки назад казавшаяся обрывочной и шаткой, сложилась в нечто цельное. У нас была запись. У нас были найденные под бетоном улики. У нас был задержанный владелец склада. У нас был начальник тюрьмы, уже не способный отмахнуться от содеянного. У нас была папка с накладными, маршрутами перевозок и прочими документами, добытыми полковником. И у нас было сотрудничество с ФСИН, благодаря оперативной работе которых заключённым, устроившим бунт, как и Старшей, была оказана медицинская помощь, после чего их должны были вернуть в обычные камеры.
Допрос хозяина склада состоялся далеко за полночь, и вела его я вместе со следователем–полицейским. В кабинете стоял такой белый свет, что лицо подозреваемого казалось бледным и больным, словно за последние часы из него улетучилась вся прежняя уверенность и всё хладнокровие. Он сидел напротив меня за металлическим столом, тяжело навалившись локтями на его край, и то сцеплял пальцы в замок, то снова разжимал их, будто сам не замечал этой нервной суеты. Расстёгнутый ворот рубашки уже не придавал ему ни солидности, ни делового вида, а лишь подчёркивал, как быстро с него слетела вся показная хозяйская невозмутимость. На висках у него выступила испарина, взгляд метался по столу, по папкам, по моему лицу, и я прекрасно видела, что сейчас он судорожно пытается сообразить, что именно нам известно и когда их схема начала сыпаться.
Я не стала ничего говорить вслух, а лишь молча сидела напротив, раскрыв папку с делом, и один за другим выкладывала на стол протоколы, сведения по складу, накладные, листы с предварительной сводкой по найденным под бетоном уликам и прочие бумаги, которые были у нас на руках. О плёнке я пока умалчивала. Мужчина скользил по документам испуганным взглядом, а затем отвернулся, словно от одного только их вида его начинало мутить.
– Ну что, – сказала я наконец спокойно, откинувшись на спинку стула, – теперь тоже будете рассказывать, что заключённые шили одежду добровольно? И что партии были гораздо меньше предполагаемых?
Он поднял на меня глаза и тут же отвёл их.
– То, что начальник тюрьмы замуровал какие–то тряпки и пуговицы в бетон, ни о чём не говорит. Откуда мне знать, зачем он это сделал? Меня это никак не касается. Я получал определённую партию, и всё было законно, в соответствии с документом, который я Вам любезно предоставил.
– Неужели? – я пододвинула к нему один из листов, на котором значилось левое соглашение между ним и старым подонком об огромном количестве поставляемого товара. – Мне кажется, тут Ваша подпись, и она как раз такая же, как на бумажке, которую Вы мне всучили на складе. Уверена, что судебно–почерковедческая экспертиза это легко подтвердит.
Мужчина нервно пошевелил плечами, будто ему вдруг стало тесно в собственном теле.
– Я занимаюсь складом и логистикой. Ко мне привозят товар, я его принимаю и распределяю дальше. Всё остальное – не моя зона ответственности.
– Естественно, Вы не главный, но владельца сети строительных магазинов сейчас допрашивают в столице, – холодно пояснила я. – Понятно, что Ваша зона ответственности как раз и заключалась в том, чтобы принять левый пошив, спрятать его среди легальных поставок и раскидать по магазинам так, чтобы потом никто не смог быстро восстановить всю цепочку. Вы соучастник, одно из главных лиц в этом преступлении. А ещё Вы человек, который нанял двух мотоциклистов, ранивших полковника Министерства внутренних дел. Вы понимаете, что сядете за оба преступления?
После этих слов у подозреваемого дёрнулся рот, и он, наконец, посмотрел на меня прямо, но в этом взгляде уже не было уверенности, только раздражение, за которым отчётливо проступал страх.
– Вы вешаете на меня слишком многое! Я не знаю, о чём Вы говорите! Я никого не нанимал и не отдавал приказа ранить офицера МВД.
– Включите ему запись, товарищ капитан, – обратилась я к полицейскому следователю, и он нажал на воспроизведение на заранее подготовленном нами фрагменте.
«Припугнуть сучку – не такая уж плохая идея, но так, чтобы она рож мотоциклистов не видела. Пусть шлемы напялят! Баба красивая, личико портить не стоит, но поразвлечься парням не помешает!».
Лицо владельца склада вытянулось, а глаза расширились от перепуга.
– В ходе этого их «развлечения» со мной и пострадал полковник, – гневно добавила я, наполняясь злостью за мужа.
– Вы… Вы не докажете, что этот разговор он вёл именно со мной, – заикаясь, попытался опровергнуть улики подозреваемый.
– О, в беседе он называет Вас владельцем склада, так что докажем, – с лёгкой ухмылкой ответила я. – На этой записи много чего интересного, но главное – подтверждение того, что Вы были соучастником левого оборота строительной униформы.
В кабинете повисла плотная тишина. Он сглотнул, медленно опустил взгляд на стол и провёл языком по пересохшим губам.
– Запись начальника тюрьмы ещё не доказывает, что я…
– Что Вы – что? – резко оборвала я. – Не знали, что значит слово «поразвлечься» применительно к женщине? Это ведь ещё неизвестно, закончилось ли бы всё обстрелом, или меня бы чем другим наказали за то, что нос свой сунула в ваши грязные махинации. Или Вы не знали, кто именно гнал Вам товар? Не знали, что он был сшит нелегально?
Он развёл руками, и этот жест выглядел жалким.
– Товар приходил партиями. Не всегда большими. Иногда его дробили специально, чтобы не светить объёмы. Потом мы смешивали его с нормальными поставками и раскидывали дальше по точкам.
Мужчина осёкся, сам испугавшись того, что уже сказал, и резко замолчал.
– Вот теперь, – я протянула ему два листа бумаги и шариковую ручку, – пишите чистосердечное признание, и Вам, возможно, смягчат приговор. Уточните всё с самого начала: как завязалось Ваше сотрудничество с начальником тюрьмы, как поставлялись партии, как они потом распространялись по сети магазинов, и не забудьте назвать имена соучастников. А на втором листе – признание по мотоциклистам, которые уже были допрошены и признались во всём. Исполняйте приказ!
Глава 58. Личное дело
Допрос начальника тюрьмы мы вели вместе со старшим полицейским и представителем ФСИН уже под утро, после того как получили письменное признание хозяина склада и присланный факсом из столицы протокол дознания владельца сети спортивных магазинов, который полностью отрицал свою причастность к левому пошиву, сваливая всё на заведующих магазинами, начальников складов и логистов. Прямых доказательств его вины на тот момент ещё не было, однако дотошный министр МВД отдал срочное распоряжение получить все распечатки банковских счетов и телефонных переговоров владельца строительных магазинов, а также провести обыски на складах его сети и допросить управляющих в тех городах, где находились точки сбыта, о которых мы узнали из досье, собранного полковником.
А ещё я успела побеседовать со старшим по охране периметра тюрьмы – мужчиной, что юным парнишкой пытался помочь мне справиться с холодом и голодом в том адском карцере, где я потеряла ребёнка. Говорить с ним было непросто, ведь мрак воспоминаний невольно накрывал меня, но эта встреча была необходима. Я вызвала его в участок полиции, и он, глядя на меня своими добродушными глазами, стал той самой, обещанной Старшей, опорой, которая была мне так нужна в решающей битве с начальником колонии. Но об этом чуть позже, лейтенант.
И вот перед нами находился подозреваемый, который всё ещё держался с казённой важностью и напускной отстранённостью. Старый подонок сидел прямо и неподвижно, положив руки на стол и скрестив корявые пальцы, однако на его висках поблёскивала испарина, а сухой взгляд всё время норовил ускользнуть в сторону, когда я поглядывала на него, нарочито переворачивая очередной лист в папке с материалами дела.
Старший полицейский нажал на кнопку записи служебного диктофона и, назвав дату, время, место и основания допроса, ровным тоном разъяснил начальнику колонии его статус и права. Тот выслушал всё молча, сохраняя холодное выражение лица, ещё не зная, какие именно доказательства его вины уже имелись у нас на руках.
– Вам всё понятно? – спросил представитель ФСИН, приятный мужчина моих лет в строгом чёрном костюме, когда ознакомление с положением дел было окончено.
– Более чем, – холодно ответил старый мерзавец. – И я сразу скажу Вам, как мужик мужику, что происходящее очень похоже на попытку капитанши подменить следствие личной неприязнью. Она у нас сидела лет двадцать назад за торговлю наркотиками, и дитя своё потеряла, принимая их ещё на воле, а теперь винит во всём меня.
Я никак не отреагировала на это замечание, как, впрочем, и мой коллега из службы исполнения наказаний.
– Адвоката будете приглашать? – спросил полицейский.
– Зачем? Я и сам могу постоять за свои права и доказать всем вам, что в основе этого лже–расследования лежит обычная женская месть, раздутая на пустом месте.
– А как насчёт ваших угроз, переданных мне устно через жучок, который был снят со Старшей путём насилия? Вы сказали, что товар долго не залежится и что к вечеру уже ничего не останется ни в тюремном цеху, ни в строительных магазинах, а также что я ничего не добьюсь и ничего не докажу. Разве не так всё было? – спросила я, уверенно приподняв правую бровь.
– Насилия? – театрально расхохотался начальник тюрьмы. – Она заключённая, при законном обыске которой был обнаружен запрещённый предмет. И я, будучи опытным работником исправительных заведений и не первый год имея дело с дознаниями зэчек, уверен, что ваш техник меня не записывал, а лишь слушал, так что нет у Вас на меня ничего. А вот у меня на Вас есть: Вы нелегально пронесли на территорию колонии прослушивающее устройство, а это статья!
– Ошибаетесь, я официально возглавляю дело о левом пошиве и представляю столичное МВД, а прослушку пронесла в интимную комнату санкционированно. Тайно же – потому что не хотела, чтобы кто-то из охранников доложил Вам об этом. Сами понимаете, всё полетело бы к чёрту, если бы ненужный человек заранее узнал о жучке, – осадила я его, но внутри побежал холодок, ведь в отличие от жучка диктофон я пронесла в тюрьму безо всякого разрешения, а это было уже подсудное дело.
– Вы – баба, капитан! Баба! И вся недоразвитость Вашего женского ума заключается в том, что вы посчитали меня за дурака, не знающего, что происходит на территории моей колонии.
Я горделиво усмехнулась в ответ на его унижение и обратилась к полицейскому:
– Тогда начнём с записи, сделанной Старшей на мини–диктофон.
Холодный взгляд начальника тюрьмы мгновенно сменился жутким испугом, потому что он явно не ожидал, что помимо жучка мы пронесли на зону дополнительное оборудование для аудиозаписи.
– Какой ещё диктофон?
– Компактный, который Старшей удалось подбросить в Ваш кабинет в тот момент, когда Вы её жестоко избивали, изъяв жучок. И диктофон Вас не слушал, а записывал! Хотите послушать фрагмент, в котором Вы угрожаете уничтожить к вечеру все улики?
