Коридор хирургического отделения встретил меня всё тем же белым освещением, запахом антисептика и стерильной тишиной, дающей шанс поразмыслить о том, насколько хрупким может быть организм даже самого сильного из людей. Получив на стойке регистрации разрешение пройти к супругу, я без промедления двинулась к его палате.
Полковник лежал на невысокой койке, полусидя на пышных больничных подушках. Лицо у него осунулось, а кожа казалась бледнее обычного, но взгляд был снова цепкий, несмотря на оттенок усталости в соколиных глазах.
– Ну что, капитан, – сказал он хрипловато, но с долей доброй насмешки в утомлённом голосе, – успела развалить всё без меня или пока ещё нет?
Я подошла поближе и опустилась на край его кровати.
– Не развалила, хотя старалась изо всех сил, – тем же шуточным тоном ответила я. – Мы взяли тюремного начальника с поличным и хозяина склада — во многом благодаря бумагам, что тебе удалось раздобыть. Оба сознались в содеянном по всем статьям. А ещё… ещё я нашла подонков–мотоциклистов, ранивших тебя, и они ответят за всё по полной программе.
Муж коротко усмехнулся, и в этой усмешке не было ни упрёка, ни наставительности. Только усталость и облегчение, которое мужчина вроде него редко озвучивает вслух.
– Докладывай подробнее!
Я рассказала ему о записи с мини–диктофона, о том, как мы нашли его в кабинете начальника колонии, о том, как на записи прозвучало всё, что нам нужно было услышать: и побои зэчек, и угрозы в мой адрес, и левый пошив, и разговор с владельцем склада, и бетон во внутреннем дворе, и карцеры, куда отправили осуждённых после бунта. Потом – о найденных уликах, о допросах, о чистосердечных признаниях, о ФСИН и о владельце сети строительных магазинов. Не забыла я упомянуть и о тех моментах, в которых поступала не совсем по протоколу, вроде ареста хозяина складских помещений и несанкционированного проноса мини-диктофона через контрольный пункт тюрьмы.
Полковник слушал молча, не перебивая и неотрывно глядя мне в глаза.
– Значит, всё–таки дожали, – тихо произнёс он, когда я закончила. – И руководство колонии, и склад, и мотоциклистов.
– Да. Теперь осталось отправить бумаги в генпрокуратуру.
– Ты уже купила обратный билет до столицы? – серьёзно поинтересовался муж.
– Конечно, нет, как же я брошу тебя здесь?!
– А теперь слушай внимательно, – подтянулся он на постели, чуть зажмурившись от боли в ране на спине. – Все материалы ты повезёшь в столицу сама. И передашь их не министру МВД, а в руки Генпрокурора.
– Это лишнее, все дойдёт факсом или почтой. Мне не хочется уезжать отсюда сейчас. Мы вместе вернёмся домой! Да и встречаться с Генпрокурором…
– Не почтой. Не факсом. И не через посредника, кем бы он ни был. Лично, – жёстко перебил он меня. – Ты что, так и не осознала, в каком мире мы живём? Пока материалы дела едут отдельно от тебя, они являются обычными бумажками. Их можно задержать, переложить, не довезти, ослабить формулировки, что–то добавить, а что–то убрать, тем самым давая кому надо время подготовиться. А если ты сама встанешь перед Генпрокурором и положишь на стол весь пакет, убедившись, что он изучил всё от А и до Я, будут гарантии того, что факты вдруг не исказятся.
– Не доверяешь министру, полковник?
– Не только ему, но и всей прогнившей системе, в которой замешаны крупные люди и представители госучреждений. Министр санкционировал это расследование, и не факт, что именно он первым не испугается его размаха, ведь, по сути, рапорт, который ты подашь в прокуратуру, — бомба, способная подорвать репутацию исправительных заведений нашей родины, а заодно и имидж Генеральной прокуратуры как главного надзорного органа. Недовольный Генпрокурор может сорваться и на министра, тем более что они из-за бывшего чиновника недолюбливают друг друга.
– Но, милый, из твоих же слов можно вывести умозаключение о том, что и сам Генеральный прокурор может замять дело, которое я ему принесу. Меня он тоже недолюбливает, и помогать не станет.
– Всё верно, по этой причине, прежде чем отнести материалы ему, ты передашь копии с оригиналов своему федеральному адвокату и посоветуешься с ним по поводу того, что превысила полномочия во время операции. Только таким путём все мы, включая тебя, избежим коварства Генпрокурора. И сделать это ты должна как можно скорее, пока кто-то другой не слил всю информацию наверх. Поэтому бери обратный билет, и марш в столицу! И не забывай, что на носу турнир по аджилити, который ты так просила у меня устроить для итальянцев. Я же приеду, как только меня выпишут.
– Но… как же ты?
– Снова не слушаешься? – грозно взглянул на меня муж.
Я опустила голову и прошептала, что исполню его волю, прекрасно понимая, что правда была на его стороне – в этом деле нельзя было медлить, и нельзя было допускать ошибок. К тому же в столице меня и правда ждали собачьи игры, необходимые для прикрытия наших левых мероприятий. И ещё ловушка с секретарём должна была сработать на этой неделе, и я должна была присутствовать в кинологическом центре.
Чуть кивнув в одобрение, супруг откинул голову на подушку. Несколько секунд мы молчали. Я смотрела на него и вспоминала слова врача о микро–инсульте, ухудшении сосудистой деменции и операции. Да и чувство вины перед ним меня не покидало.
– Прости, что сорвалась раньше времени, – сказала я тихо. – Надо было дождаться тебя с бумажной базой, а потом уже действовать. Я рискнула необдуманно, и если бы тебя там не было...
Не сумев досказать свою мысль до конца, я расплакалась и, схватив его руку в свою, поднесла её к губам и крепко поцеловала.
Супруг коснулся моего лица свободной рукой и, ласково улыбнувшись, ответил:
– Но я там был.
– Ты там был, потому что я опять полезла на рожон, а ты, заволновавшись, отправился меня искать.
– Ты поступила на эмоциях, как и всегда, но меня ранили не из–за тебя, а из–за дела, в которое мы оба влезли добровольно: ты из мести, я – из заботы о тебе, – сказал он уверенным, но мягким тоном. – Если бы ты думала о том, что после скоропалительных поступков будешь испытывать угрызения совести, не совершала бы их. Так что не перекраивай своё безрассудство под чувство вины. Оно тебе не идёт!
Я невесело усмехнулась.
– А что мне идёт? Раненный муж в больнице?
– Я думал о том, что случилось, – ответил полковник, и голос его вновь захрипел. – По сути ты была права. Ты полезла туда, не дождавшись меня, потому что решила, что каждая минута промедления будет стоить жизни твоей бывшей сокамерницы и всех остальных заключённых. А я, в свою очередь, решил, что должен отчитать тебя за самовольность. Не стой мы на улице, ранения бы не было!
Тихо плача, я долго молчала, глядя на его ладонь, лежавшую в моей. Муж редко говорил такие вещи вслух, и мне от этого признания было ещё больней.
Он сжал мои пальцы, и я подумала, что это был подходящий момент, чтобы уговорить его на операцию.
– Ты говорил с врачом? – спросила я осторожно.
– Не начинай, – отдёрнул он свою руку. – Это моя жизнь, моя болезнь и моё личное дело!
– Начну, а дело это – семейное, мы ведь по–прежнему женаты, и ты дорог мне! – Смело произнесла я, утирая следы от горьких слёз. – Без операции твоё состояние ухудшится куда быстрее, чем если ты рискнёшь и согласишься на неё. Я буду рядом, и уверена – у нас всё получится! Пойми, я не могу тебя потерять. Я жутко испугалась, когда ты рухнул на земле, а затем ещё раз – когда хирург озвучил мне диагноз о микро–инсульте.
– Тебе не впервой пугаться за меня! Переживёшь, – вернулся супруг к холодному вредному тону.
– Если ты любишь меня, порвал со своими шлюхами и действительно хочешь наладить наши отношения, как недавно говорил, то ты дашь добро на стентирование.
Он смотрел на меня с до боли знакомым выражением лица, в котором смешивались раздражение и желание сказать что–нибудь грубое, чтобы я отступила. Не желая ругаться с супругом, но надеясь, что совет инструктора-кинолога – давить на чувство любви, уговаривая его на операцию, – всё же поможет, я встала с койки и попрощалась.
Уже находясь у двери, я была задержана зовом полковника. Обернувшись, я внимательно взглянула на него.
– Любимая, ты мне приказываешь согласиться на операцию? – спросил он наконец.
– Да, – ответила я. – И ты исполнишь мой приказ!
Послав ему воздушный поцелуй, я вышла из палаты.
Допрос начальника тюрьмы мы вели вместе со старшим полицейским и представителем ФСИН уже под утро, после того как получили письменное признание хозяина склада и присланный факсом из столицы протокол дознания владельца сети спортивных магазинов, который полностью отрицал свою причастность к левому пошиву, сваливая всё на заведующих магазинами, начальников складов и логистов. Прямых доказательств его вины на тот момент ещё не было, однако дотошный министр МВД отдал срочное распоряжение получить все распечатки банковских счетов и телефонных переговоров владельца строительных магазинов, а также провести обыски на складах его сети и допросить управляющих в тех городах, где находились точки сбыта, о которых мы узнали из досье, собранного полковником.
А ещё я успела побеседовать со старшим по охране периметра тюрьмы – мужчиной, что юным парнишкой пытался помочь мне справиться с холодом и голодом в том адском карцере, где я потеряла ребёнка. Говорить с ним было непросто, ведь мрак воспоминаний невольно накрывал меня, но эта встреча была необходима. Я вызвала его в участок полиции, и он, глядя на меня своими добродушными глазами, стал той самой, обещанной Старшей, опорой, которая была мне так нужна в решающей битве с начальником колонии. Но об этом чуть позже, лейтенант.
И вот перед нами находился подозреваемый, который всё ещё держался с казённой важностью и напускной отстранённостью. Старый подонок сидел прямо и неподвижно, положив руки на стол и скрестив корявые пальцы, однако на его висках поблёскивала испарина, а сухой взгляд всё время норовил ускользнуть в сторону, когда я поглядывала на него, нарочито переворачивая очередной лист в папке с материалами дела.
Старший полицейский нажал на кнопку записи служебного диктофона и, назвав дату, время, место и основания допроса, ровным тоном разъяснил начальнику колонии его статус и права. Тот выслушал всё молча, сохраняя холодное выражение лица, ещё не зная, какие именно доказательства его вины уже имелись у нас на руках.
– Вам всё понятно? – спросил представитель ФСИН, приятный мужчина моих лет в строгом чёрном костюме, когда ознакомление с положением дел было окончено.
– Более чем, – холодно ответил старый мерзавец. – И я сразу скажу Вам, как мужик мужику, что происходящее очень похоже на попытку капитанши подменить следствие личной неприязнью. Она у нас сидела лет двадцать назад за торговлю наркотиками, и дитя своё потеряла, принимая их ещё на воле, а теперь винит во всём меня.
Я никак не отреагировала на это замечание, как, впрочем, и мой коллега из службы исполнения наказаний.
– Адвоката будете приглашать? – спросил полицейский.
– Зачем? Я и сам могу постоять за свои права и доказать всем вам, что в основе этого лже–расследования лежит обычная женская месть, раздутая на пустом месте.
– А как насчёт ваших угроз, переданных мне устно через жучок, который был снят со Старшей путём насилия? Вы сказали, что товар долго не залежится и что к вечеру уже ничего не останется ни в тюремном цеху, ни в строительных магазинах, а также что я ничего не добьюсь и ничего не докажу. Разве не так всё было? – спросила я, уверенно приподняв правую бровь.
– Насилия? – театрально расхохотался начальник тюрьмы. – Она заключённая, при законном обыске которой был обнаружен запрещённый предмет. И я, будучи опытным работником исправительных заведений и не первый год имея дело с дознаниями зэчек, уверен, что ваш техник меня не записывал, а лишь слушал, так что нет у Вас на меня ничего. А вот у меня на Вас есть: Вы нелегально пронесли на территорию колонии прослушивающее устройство, а это статья!
– Ошибаетесь, я официально возглавляю дело о левом пошиве и представляю столичное МВД, а прослушку пронесла в интимную комнату санкционированно. Тайно же – потому что не хотела, чтобы кто-то из охранников доложил Вам об этом. Сами понимаете, всё полетело бы к чёрту, если бы ненужный человек заранее узнал о жучке, – осадила я его, но внутри побежал холодок, ведь в отличие от жучка диктофон я пронесла в тюрьму безо всякого разрешения, а это было уже подсудное дело.
– Вы – баба, капитан! Баба! И вся недоразвитость Вашего женского ума заключается в том, что вы посчитали меня за дурака, не знающего, что происходит на территории моей колонии.
Я горделиво усмехнулась в ответ на его унижение и обратилась к полицейскому:
– Тогда начнём с записи, сделанной Старшей на мини–диктофон.
Холодный взгляд начальника тюрьмы мгновенно сменился жутким испугом, потому что он явно не ожидал, что помимо жучка мы пронесли на зону дополнительное оборудование для аудиозаписи.
– Какой ещё диктофон?
– Компактный, который Старшей удалось подбросить в Ваш кабинет в тот момент, когда Вы её жестоко избивали, изъяв жучок. И диктофон Вас не слушал, а записывал! Хотите послушать фрагмент, в котором Вы угрожаете уничтожить к вечеру все улики?
– Я блефовал, просто из вредности Вам, Вы же так верили в этот пошив, – сделал мерзавец попытку выкрутиться. – Да и откуда мне знать, что Вы сейчас сами не блефуете с этим мини–диктофоном? Может его и вовсе не существует!
– На записи Старшая говорит Вам прямо: «Не гонял бы нас по две смены в пошивочном цеху огромными партиями левак строчить, да не мутузил до потери пульса за то, что устали...» Узнаёте формулировку? Это реплика осуждённой, сказанная Вам в лицо. А Ваш ответ звучит так: «За левые партии, что я поставляю на склад, вам есть что жрать». Подтверждаете свои слова? – проигнорировала я его замечание о блефе, потому что хотела накалить напряжение до предела.
– Нет, не подтверждаю, потому что такой беседы не было, – стоял он на своём, явно не веря в существование аудиозаписи.
Попросив старшего полицейского включить аудиодиск именно на этом месте, я с блаженным удовлетворением смотрела в глаза начальника колонии, в которых ужас становился всё явственнее.
– Что скажете? – спросила я, когда отрывок был прослушан. – Теперь Вы подтверждаете свои слова и нелегальный пошив в цеху колонии?
– Нет, я не подтверждаю Вашу трактовку, – ответил взмокший начальник тюрьмы, поджав тонкие губы. – Вы услышали слово «левак» от заключённой, которая сама не понимает, что говорит и как всё устроено, и приняли его за чистую монету.
– Но Вы повторили за ней фразу «левый пошив». Вы тоже не понимали, что говорили и как всё устроено? – с сарказмом ухмыльнулась я.
– Я не был обязан оправдываться перед ней и пояснять, что у нас есть все бумаги на добровольный пошив строительной одежды зэчками! – закричал он, сурово нахмурившись и даже чуть подпрыгнув на стуле.
– Что ж, очень интересно, что Вы не удосужились объяснить заключённым, что шьют они в две смены исключительно по доброй воле, – тут же поймала я подонка на его же собственном высказывании.
Полковник лежал на невысокой койке, полусидя на пышных больничных подушках. Лицо у него осунулось, а кожа казалась бледнее обычного, но взгляд был снова цепкий, несмотря на оттенок усталости в соколиных глазах.
– Ну что, капитан, – сказал он хрипловато, но с долей доброй насмешки в утомлённом голосе, – успела развалить всё без меня или пока ещё нет?
Я подошла поближе и опустилась на край его кровати.
– Не развалила, хотя старалась изо всех сил, – тем же шуточным тоном ответила я. – Мы взяли тюремного начальника с поличным и хозяина склада — во многом благодаря бумагам, что тебе удалось раздобыть. Оба сознались в содеянном по всем статьям. А ещё… ещё я нашла подонков–мотоциклистов, ранивших тебя, и они ответят за всё по полной программе.
Муж коротко усмехнулся, и в этой усмешке не было ни упрёка, ни наставительности. Только усталость и облегчение, которое мужчина вроде него редко озвучивает вслух.
– Докладывай подробнее!
Я рассказала ему о записи с мини–диктофона, о том, как мы нашли его в кабинете начальника колонии, о том, как на записи прозвучало всё, что нам нужно было услышать: и побои зэчек, и угрозы в мой адрес, и левый пошив, и разговор с владельцем склада, и бетон во внутреннем дворе, и карцеры, куда отправили осуждённых после бунта. Потом – о найденных уликах, о допросах, о чистосердечных признаниях, о ФСИН и о владельце сети строительных магазинов. Не забыла я упомянуть и о тех моментах, в которых поступала не совсем по протоколу, вроде ареста хозяина складских помещений и несанкционированного проноса мини-диктофона через контрольный пункт тюрьмы.
Полковник слушал молча, не перебивая и неотрывно глядя мне в глаза.
– Значит, всё–таки дожали, – тихо произнёс он, когда я закончила. – И руководство колонии, и склад, и мотоциклистов.
– Да. Теперь осталось отправить бумаги в генпрокуратуру.
– Ты уже купила обратный билет до столицы? – серьёзно поинтересовался муж.
– Конечно, нет, как же я брошу тебя здесь?!
– А теперь слушай внимательно, – подтянулся он на постели, чуть зажмурившись от боли в ране на спине. – Все материалы ты повезёшь в столицу сама. И передашь их не министру МВД, а в руки Генпрокурора.
– Это лишнее, все дойдёт факсом или почтой. Мне не хочется уезжать отсюда сейчас. Мы вместе вернёмся домой! Да и встречаться с Генпрокурором…
– Не почтой. Не факсом. И не через посредника, кем бы он ни был. Лично, – жёстко перебил он меня. – Ты что, так и не осознала, в каком мире мы живём? Пока материалы дела едут отдельно от тебя, они являются обычными бумажками. Их можно задержать, переложить, не довезти, ослабить формулировки, что–то добавить, а что–то убрать, тем самым давая кому надо время подготовиться. А если ты сама встанешь перед Генпрокурором и положишь на стол весь пакет, убедившись, что он изучил всё от А и до Я, будут гарантии того, что факты вдруг не исказятся.
– Не доверяешь министру, полковник?
– Не только ему, но и всей прогнившей системе, в которой замешаны крупные люди и представители госучреждений. Министр санкционировал это расследование, и не факт, что именно он первым не испугается его размаха, ведь, по сути, рапорт, который ты подашь в прокуратуру, — бомба, способная подорвать репутацию исправительных заведений нашей родины, а заодно и имидж Генеральной прокуратуры как главного надзорного органа. Недовольный Генпрокурор может сорваться и на министра, тем более что они из-за бывшего чиновника недолюбливают друг друга.
– Но, милый, из твоих же слов можно вывести умозаключение о том, что и сам Генеральный прокурор может замять дело, которое я ему принесу. Меня он тоже недолюбливает, и помогать не станет.
– Всё верно, по этой причине, прежде чем отнести материалы ему, ты передашь копии с оригиналов своему федеральному адвокату и посоветуешься с ним по поводу того, что превысила полномочия во время операции. Только таким путём все мы, включая тебя, избежим коварства Генпрокурора. И сделать это ты должна как можно скорее, пока кто-то другой не слил всю информацию наверх. Поэтому бери обратный билет, и марш в столицу! И не забывай, что на носу турнир по аджилити, который ты так просила у меня устроить для итальянцев. Я же приеду, как только меня выпишут.
– Но… как же ты?
– Снова не слушаешься? – грозно взглянул на меня муж.
Я опустила голову и прошептала, что исполню его волю, прекрасно понимая, что правда была на его стороне – в этом деле нельзя было медлить, и нельзя было допускать ошибок. К тому же в столице меня и правда ждали собачьи игры, необходимые для прикрытия наших левых мероприятий. И ещё ловушка с секретарём должна была сработать на этой неделе, и я должна была присутствовать в кинологическом центре.
Чуть кивнув в одобрение, супруг откинул голову на подушку. Несколько секунд мы молчали. Я смотрела на него и вспоминала слова врача о микро–инсульте, ухудшении сосудистой деменции и операции. Да и чувство вины перед ним меня не покидало.
– Прости, что сорвалась раньше времени, – сказала я тихо. – Надо было дождаться тебя с бумажной базой, а потом уже действовать. Я рискнула необдуманно, и если бы тебя там не было...
Не сумев досказать свою мысль до конца, я расплакалась и, схватив его руку в свою, поднесла её к губам и крепко поцеловала.
Супруг коснулся моего лица свободной рукой и, ласково улыбнувшись, ответил:
– Но я там был.
– Ты там был, потому что я опять полезла на рожон, а ты, заволновавшись, отправился меня искать.
– Ты поступила на эмоциях, как и всегда, но меня ранили не из–за тебя, а из–за дела, в которое мы оба влезли добровольно: ты из мести, я – из заботы о тебе, – сказал он уверенным, но мягким тоном. – Если бы ты думала о том, что после скоропалительных поступков будешь испытывать угрызения совести, не совершала бы их. Так что не перекраивай своё безрассудство под чувство вины. Оно тебе не идёт!
Я невесело усмехнулась.
– А что мне идёт? Раненный муж в больнице?
– Я думал о том, что случилось, – ответил полковник, и голос его вновь захрипел. – По сути ты была права. Ты полезла туда, не дождавшись меня, потому что решила, что каждая минута промедления будет стоить жизни твоей бывшей сокамерницы и всех остальных заключённых. А я, в свою очередь, решил, что должен отчитать тебя за самовольность. Не стой мы на улице, ранения бы не было!
Тихо плача, я долго молчала, глядя на его ладонь, лежавшую в моей. Муж редко говорил такие вещи вслух, и мне от этого признания было ещё больней.
Он сжал мои пальцы, и я подумала, что это был подходящий момент, чтобы уговорить его на операцию.
– Ты говорил с врачом? – спросила я осторожно.
– Не начинай, – отдёрнул он свою руку. – Это моя жизнь, моя болезнь и моё личное дело!
– Начну, а дело это – семейное, мы ведь по–прежнему женаты, и ты дорог мне! – Смело произнесла я, утирая следы от горьких слёз. – Без операции твоё состояние ухудшится куда быстрее, чем если ты рискнёшь и согласишься на неё. Я буду рядом, и уверена – у нас всё получится! Пойми, я не могу тебя потерять. Я жутко испугалась, когда ты рухнул на земле, а затем ещё раз – когда хирург озвучил мне диагноз о микро–инсульте.
– Тебе не впервой пугаться за меня! Переживёшь, – вернулся супруг к холодному вредному тону.
– Если ты любишь меня, порвал со своими шлюхами и действительно хочешь наладить наши отношения, как недавно говорил, то ты дашь добро на стентирование.
Он смотрел на меня с до боли знакомым выражением лица, в котором смешивались раздражение и желание сказать что–нибудь грубое, чтобы я отступила. Не желая ругаться с супругом, но надеясь, что совет инструктора-кинолога – давить на чувство любви, уговаривая его на операцию, – всё же поможет, я встала с койки и попрощалась.
Уже находясь у двери, я была задержана зовом полковника. Обернувшись, я внимательно взглянула на него.
– Любимая, ты мне приказываешь согласиться на операцию? – спросил он наконец.
– Да, – ответила я. – И ты исполнишь мой приказ!
Послав ему воздушный поцелуй, я вышла из палаты.
Глава 58. Личное дело
Допрос начальника тюрьмы мы вели вместе со старшим полицейским и представителем ФСИН уже под утро, после того как получили письменное признание хозяина склада и присланный факсом из столицы протокол дознания владельца сети спортивных магазинов, который полностью отрицал свою причастность к левому пошиву, сваливая всё на заведующих магазинами, начальников складов и логистов. Прямых доказательств его вины на тот момент ещё не было, однако дотошный министр МВД отдал срочное распоряжение получить все распечатки банковских счетов и телефонных переговоров владельца строительных магазинов, а также провести обыски на складах его сети и допросить управляющих в тех городах, где находились точки сбыта, о которых мы узнали из досье, собранного полковником.
А ещё я успела побеседовать со старшим по охране периметра тюрьмы – мужчиной, что юным парнишкой пытался помочь мне справиться с холодом и голодом в том адском карцере, где я потеряла ребёнка. Говорить с ним было непросто, ведь мрак воспоминаний невольно накрывал меня, но эта встреча была необходима. Я вызвала его в участок полиции, и он, глядя на меня своими добродушными глазами, стал той самой, обещанной Старшей, опорой, которая была мне так нужна в решающей битве с начальником колонии. Но об этом чуть позже, лейтенант.
И вот перед нами находился подозреваемый, который всё ещё держался с казённой важностью и напускной отстранённостью. Старый подонок сидел прямо и неподвижно, положив руки на стол и скрестив корявые пальцы, однако на его висках поблёскивала испарина, а сухой взгляд всё время норовил ускользнуть в сторону, когда я поглядывала на него, нарочито переворачивая очередной лист в папке с материалами дела.
Старший полицейский нажал на кнопку записи служебного диктофона и, назвав дату, время, место и основания допроса, ровным тоном разъяснил начальнику колонии его статус и права. Тот выслушал всё молча, сохраняя холодное выражение лица, ещё не зная, какие именно доказательства его вины уже имелись у нас на руках.
– Вам всё понятно? – спросил представитель ФСИН, приятный мужчина моих лет в строгом чёрном костюме, когда ознакомление с положением дел было окончено.
– Более чем, – холодно ответил старый мерзавец. – И я сразу скажу Вам, как мужик мужику, что происходящее очень похоже на попытку капитанши подменить следствие личной неприязнью. Она у нас сидела лет двадцать назад за торговлю наркотиками, и дитя своё потеряла, принимая их ещё на воле, а теперь винит во всём меня.
Я никак не отреагировала на это замечание, как, впрочем, и мой коллега из службы исполнения наказаний.
– Адвоката будете приглашать? – спросил полицейский.
– Зачем? Я и сам могу постоять за свои права и доказать всем вам, что в основе этого лже–расследования лежит обычная женская месть, раздутая на пустом месте.
– А как насчёт ваших угроз, переданных мне устно через жучок, который был снят со Старшей путём насилия? Вы сказали, что товар долго не залежится и что к вечеру уже ничего не останется ни в тюремном цеху, ни в строительных магазинах, а также что я ничего не добьюсь и ничего не докажу. Разве не так всё было? – спросила я, уверенно приподняв правую бровь.
– Насилия? – театрально расхохотался начальник тюрьмы. – Она заключённая, при законном обыске которой был обнаружен запрещённый предмет. И я, будучи опытным работником исправительных заведений и не первый год имея дело с дознаниями зэчек, уверен, что ваш техник меня не записывал, а лишь слушал, так что нет у Вас на меня ничего. А вот у меня на Вас есть: Вы нелегально пронесли на территорию колонии прослушивающее устройство, а это статья!
– Ошибаетесь, я официально возглавляю дело о левом пошиве и представляю столичное МВД, а прослушку пронесла в интимную комнату санкционированно. Тайно же – потому что не хотела, чтобы кто-то из охранников доложил Вам об этом. Сами понимаете, всё полетело бы к чёрту, если бы ненужный человек заранее узнал о жучке, – осадила я его, но внутри побежал холодок, ведь в отличие от жучка диктофон я пронесла в тюрьму безо всякого разрешения, а это было уже подсудное дело.
– Вы – баба, капитан! Баба! И вся недоразвитость Вашего женского ума заключается в том, что вы посчитали меня за дурака, не знающего, что происходит на территории моей колонии.
Я горделиво усмехнулась в ответ на его унижение и обратилась к полицейскому:
– Тогда начнём с записи, сделанной Старшей на мини–диктофон.
Холодный взгляд начальника тюрьмы мгновенно сменился жутким испугом, потому что он явно не ожидал, что помимо жучка мы пронесли на зону дополнительное оборудование для аудиозаписи.
– Какой ещё диктофон?
– Компактный, который Старшей удалось подбросить в Ваш кабинет в тот момент, когда Вы её жестоко избивали, изъяв жучок. И диктофон Вас не слушал, а записывал! Хотите послушать фрагмент, в котором Вы угрожаете уничтожить к вечеру все улики?
– Я блефовал, просто из вредности Вам, Вы же так верили в этот пошив, – сделал мерзавец попытку выкрутиться. – Да и откуда мне знать, что Вы сейчас сами не блефуете с этим мини–диктофоном? Может его и вовсе не существует!
– На записи Старшая говорит Вам прямо: «Не гонял бы нас по две смены в пошивочном цеху огромными партиями левак строчить, да не мутузил до потери пульса за то, что устали...» Узнаёте формулировку? Это реплика осуждённой, сказанная Вам в лицо. А Ваш ответ звучит так: «За левые партии, что я поставляю на склад, вам есть что жрать». Подтверждаете свои слова? – проигнорировала я его замечание о блефе, потому что хотела накалить напряжение до предела.
– Нет, не подтверждаю, потому что такой беседы не было, – стоял он на своём, явно не веря в существование аудиозаписи.
Попросив старшего полицейского включить аудиодиск именно на этом месте, я с блаженным удовлетворением смотрела в глаза начальника колонии, в которых ужас становился всё явственнее.
– Что скажете? – спросила я, когда отрывок был прослушан. – Теперь Вы подтверждаете свои слова и нелегальный пошив в цеху колонии?
– Нет, я не подтверждаю Вашу трактовку, – ответил взмокший начальник тюрьмы, поджав тонкие губы. – Вы услышали слово «левак» от заключённой, которая сама не понимает, что говорит и как всё устроено, и приняли его за чистую монету.
– Но Вы повторили за ней фразу «левый пошив». Вы тоже не понимали, что говорили и как всё устроено? – с сарказмом ухмыльнулась я.
– Я не был обязан оправдываться перед ней и пояснять, что у нас есть все бумаги на добровольный пошив строительной одежды зэчками! – закричал он, сурово нахмурившись и даже чуть подпрыгнув на стуле.
– Что ж, очень интересно, что Вы не удосужились объяснить заключённым, что шьют они в две смены исключительно по доброй воле, – тут же поймала я подонка на его же собственном высказывании.
