Вечером мы сидим у камина. Огонь танцует в очаге, отбрасывая оранжевые блики на стены. Искры взлетают вверх. Его свет отражается в его глазах. В моих. Делает нас какими-то нереальными. Как будто мы в кино. Как будто это не наша жизнь, а чей-то чужой сценарий.
— Ты знаешь, — говорит он, глядя на огонь, — я никогда не думал, что смогу быть счастлив. Настоящим образом. Думал, это не для меня. Что я слишком испорчен для счастья.
— Я тоже, — отвечаю я, положив голову ему на плечо. — Я тоже думала, что обречена на половинчатую жизнь. На компромиссы. На то, чтобы довольствоваться меньшим.
Мы улыбаемся. Он целует меня в макушку. И в этот момент — в этот короткий, драгоценный момент — мы счастливы. По-настоящему.
Но потом звонит его телефон.
Резкий звук разрывает тишину, как выстрел. Я вздрагиваю. Макар тянется к телефону на столе. Смотрит на экран. Его лицо мгновенно темнеет. Все мышцы напрягаются.
— Это она, — говорит он.
— Ответь, — говорю я, отстраняясь. — Лучше узнать, что она хочет.
Он колеблется. Потом нажимает на экран.
— Ева, — его голос холодный, как лёд. Острый, как лезвие.
Я не слышу, что она говорит. Но вижу, как его лицо меняется. Как он сжимает стакан в руке так сильно, что пальцы белеют. Кажется, сейчас стекло разобьётся, разрежет ему ладонь, и кровь потечёт на ковёр.
— Нет, — говорит он резко. — Нет, Ева. Всё кончено. Навсегда. Не звони мне больше.
Пауза. Я слышу её голос — приглушённый, но злой. Яростный.
— Ты пожалеешь, — шипит она так громко, что я слышу каждое слово. — Оба пожалеете. Я заставлю тебя вспомнить, кто я. Заставлю её пожалеть, что родилась.
Он кладёт трубку. Убирает телефон на стол. Смотрит на меня. В его глазах — что-то тёмное. Опасное. Вина? Страх? Злость?
— Она не сдастся, — говорю я, и мой голос дрожит.
— Я знаю, — отвечает он тихо. — Чёрт, я знаю.
Он смотрит на огонь в камине. Языки пламени облизывают поленья. Пожирают дерево. Превращают его в пепел.
Я вижу, как он думает. Думает о выборе, который сделал. О последствиях. О войне, которая начнётся завтра. Или уже началась.
И думает о женщине с серо-зелёными глазами — обо мне, — которая разрушила его размеренную, контролируемую жизнь. Перевернула всё вверх дном. Заставила его чувствовать. Любить. Бояться.
Я беру его за руку.
— Мы справимся, — говорю я. — Вместе.
Он смотрит на меня. Сжимает мою руку.
— Вместе, — повторяет он.
Но в его глазах я вижу: он не верит. Не до конца.
И, если честно, я тоже.
Огонь гаснет. Угли тлеют. А мы сидим в полутьме, держась за руки, как двое выживших после кораблекрушения. Не зная, что ждёт нас впереди.
Но зная точно: буря только начинается.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Понедельник. Я просыпаюсь от резкой боли в виске, словно кто-то вколачивает гвоздь прямо в череп. Глаза будто засыпаны песком, а во рту — вкус металла, смешанный с чем-то кислым и отвратительным. Где я, чёрт возьми? Белые стены, которые режут глаза своей стерильностью, запах антисептика, от которого хочется задохнуться, монотонный писк монитора, словно насмешка над моим жалким состоянием. Больница. Прекрасно. Просто замечательно.
Вспоминаю: дождь, барабанящий по лобовому стеклу, тормоза, которые предательски не сработали вовремя, удар. Несильный, казалось бы, но достаточный, чтобы мой не идеально выстроенный мир перевернулся и рассыпался на тысячу осколков.
— Кира, вы в сознании? — Голос медсестры врезается в мои мысли, сухой и профессиональный, как учебник по анатомии. Она наклоняется надо мной, и я вижу её лицо — усталое, безразличное. Проверяет капельницу механическими движениями. — У вас лёгкое сотрясение, ушибы. Ничего серьёзного.
Ничего серьёзного. Как будто она знает, что для меня серьёзно, а что нет.
— Потрясающе, — хрипло выдавливаю я. — Прямо праздник какой-то.
Она игнорирует мой сарказм, продолжая проверять показания приборов. Наверное, за свои смены она видела десятки таких, как я. Разбитых. Жалких. Едва живых.
— Врач придёт через час. Постарайтесь не двигаться, — произносит она тоном, каким обычно говорят с непослушными детьми, и уходит, оставив меня наедине с этим чёртовым писком монитора.
Я пытаюсь кивнуть, но голова раскалывается на части, и я выдавливаю из себя только жалкий стон. Взгляд скользит по палате: одна кровать с отбеленным бельём, окно с видом на серое, безнадёжно серое небо, стена с медицинскими приборами, которые выглядят как орудия пыток. На тумбочке — мой телефон, сумка, брошенная в спешке, помада выкатилась и лежит рядом, как маленький красный укор. И цветы. Белые лилии.
Лилии.
У меня аллергия на лилии. Кто, ради всего святого, мог их принести? Не Глеб — он знает об этом с нашего второго свидания, когда я чихала полчаса после того, как он подарил мне букет. Значит, кто-то другой. Кто-то, кто либо не знает меня совсем, либо... знает слишком хорошо и делает это намеренно.
Дверь открывается с тихим скрипом, и в палату заходит Глеб. Он выглядит так, будто провёл ночь в аду: глубокие тени под глазами, рубашка помята настолько, что выглядит как тряпка для пола, волосы в полном беспорядке. В руках — кофе в бумажном стаканчике и пакет с едой из ближайшего супермаркета. Как трогательно.
— Привет, — говорит он тихо, садясь на стул рядом с кроватью. Стул скрипит под его весом. — Как ты себя чувствуешь?
— Как будто меня переехал грузовик, — отвечаю я, пытаясь выдавить подобие улыбки. Получается кривая гримаса. Голос хриплый, будто я кричала всю ночь. Может, и кричала — откуда мне знать? — А как, по-твоему, я должна себя чувствовать?
— Кира... — Он вздыхает, и в этом вздохе столько усталости, что мне почти становится его жаль. Почти. — Прости. Глупый вопрос.
— Да уж, не самый удачный, — бормочу я, отворачиваясь к окну. Дождь всё ещё барабанит по стеклу, как назойливый посетитель, который не понимает намёков. — Так что здесь вообще происходит? Как я оказалась в этом... месте?
— Ты попала в аварию, — Глеб кладёт свою руку на мою, и я едва ощущаю прикосновение. Кожа холодная, как у трупа. — Вчера вечером, около девяти. Ты ехала по Садовой, грузовик не пропустил тебя на перекрёстке. Всё могло быть гораздо, гораздо хуже, Кира. Машина не сильно пострадала, и ты... ты отделалась, можно сказать, лёгким испугом.
Лёгким испугом. Да, сегодня все вокруг мастера преуменьшений.
— Испугом? — Я фыркаю, и это причиняет мне боль. — Да, конечно. Просто немного испугалась. Ничего особенного. Обычный дэтэпэшник.
— Я не это имел в виду...
— А что ты имел в виду, Глеб? — Я поворачиваюсь к нему, и боль пронзает висок, но я игнорирую её. — Что я должна радоваться? Танцевать от счастья, что всё ещё дышу?
— Я имел в виду, что ты жива, — произносит он тихо, сжимая мою руку сильнее. — И это единственное, что имеет значение.
Я смотрю на него долго. На его измученное лицо, на глаза, полные беспокойства. Глеб — хороший человек. Действительно хороший. И в этом вся проблема.
— А лилии? — спрашиваю я резко, кивая на букет. — Откуда лилии?
— Какие лилии? — Глеб оглядывается, морщит лоб в искренней растерянности. — Ах, эти. Не знаю, честно. Они стояли здесь, когда я пришёл утром. Принесли с регистратуры, наверное. Кто-то из персонала.
Я отворачиваюсь. Ложь. Он всегда был плохим лжецом — краснеет, отводит глаза, начинает говорить слишком быстро. Но почему он врёт? И почему именно лилии? Это не его стиль. Глеб дарит розы — банальные, предсказуемые, безопасные розы.
— Не ври мне, — говорю я устало. — У тебя это плохо получается.
— Кира, я не...
— Ты звонил кому-нибудь? — перебиваю я, пытаясь сесть. Комната плывёт, и я хватаюсь за край кровати. Голова кружится так, будто я на карусели. — Говорил кому-то, что я здесь?
— Дарье, конечно, — отвечает он быстро. Слишком быстро. — Она перепугалась, хотела сразу приехать, но у неё дети, младший температурит. Сказала, что позвонит днём. Ещё кому-то нужно было сказать?
Макар. Имя вспыхивает в голове, как неоновая вывеска. Он не должен знать. Ни в коем случае не должен видеть меня такой — слабой, разбитой, жалкой. Не после того, что было между нами. Не после той ночи в его доме, когда мы...
— Нет, — отвечаю я резко. Слишком резко, и Глеб замечает это. — Никому. Просто... странно, что здесь лилии. Ты же знаешь про мою аллергию.
— Знаю, — соглашается он, и в его голосе появляется напряжение. — Я попрошу убрать их. Сейчас же.
Он встаёт, берёт букет, но я останавливаю его:
— Оставь.
— Что?
— Оставь их, — повторяю я, не глядя на него. — Мне... любопытно. Кто их принёс.
Глеб ставит цветы обратно, медленно, неуверенно. Садится на стул, и тишина повисает между нами, тяжёлая и неловкая.
— Кира, — он наклоняется ближе, его голос становится мягче, почти умоляющим, — ты действительно в порядке? Я имею в виду... не физически. Ты странно себя ведёшь. Тебе что-то нужно? Может, тебе больно? Хочешь, я позову медсестру?
— Нет, — отвечаю я, закрывая глаза. Больно. Конечно, больно. Но не там, где он думает. Не тело болит — душа. Та часть, которую я прячу от него уже месяцы. — Просто устала. Очень устала.
— От чего? — спрашивает он тихо.
От всего, хочу ответить я. От этой жизни. От этих игр. От тебя. От себя.
— Ни от чего, — вместо этого говорю я. — Просто аварию пережила, если ты не заметил.
Он кивает, но не верит. Глеб всегда знал, когда я вру. У нас с ним было достаточно времени, чтобы изучить друг друга. Но сейчас он молчит, просто сидит рядом, держа мою руку, как будто боится, что я разобьюсь на куски, если он отпустит. Как будто я уже не разбита.
— Послушай, — говорит он, наконец, — мне нужно тебе кое-что сказать.
Сердце ёкает. Вот оно. Сейчас он скажет, что знает. О Макаре. О той ночи. О том, как я предала его, как разрушила всё, что мы строили.
— Что? — выдавливаю я.
— Твоя машина... страховая компания звонила. Будут вопросы. Нужно будет дать показания о том, как всё произошло.
Я выдыхаю. Страховка. Просто страховка.
— Хорошо, — киваю я. — Разберёмся.
— И ещё... — Он запинается, и я вижу, как он нервно сглатывает. — Мама звонила. Хотела узнать, как ты. Я сказал, что всё в порядке, но она настаивает, чтобы мы приехали на эти выходные. Семейный ужин, знаешь ли.
Семейный ужин. С его родителями, которые смотрят на меня, как на будущую невестку. С его сестрой, которая каждый раз намекает на свадьбу. С его племянниками, которые кричат и носятся по дому.
— Я не смогу, — говорю я резко.
— Кира...
— Я сказала — не смогу! — Голос срывается, и я чувствую, как в глазах жжёт. Нет. Только не слёзы. Не сейчас. Не перед ним.
— Почему ты так злишься? — спрашивает он, и в его голосе появляется обида. — Я просто пытаюсь...
— Пытаешься что? — перебиваю я. — Заботиться? Быть идеальным кавалером? Спасти меня?
— Я люблю тебя, — произносит он просто, и эти слова падают между нами, как камни.
Я отворачиваюсь к окну. Люблю. Он любит меня. Хороший, заботливый, безопасный Глеб. А я? Я думаю о ком-то другом. О тех руках, которые держали меня совсем иначе. О том голосе, который шептал совсем другие слова.
— Ты остаёшься здесь на ночь? — спрашиваю я тихо, глядя на дождь за окном. Он всё ещё стучит по стеклу, как будто пытается пробраться внутрь, добраться до меня, смыть всю эту грязь.
— Если нужно, — отвечает Глеб. — Но врач сказал, что если анализы будут хорошими, тебя вечером выпишут. Около семи. Я заберу тебя, отвезу домой. Приготовлю ужин. Останусь с тобой.
Останусь с тобой. Как тюремщик со своей заключённой.
Я киваю. Молчу. Что ещё сказать? Спасибо? За что? За то, что он здесь? За то, что он хороший? За то, что я разрываюсь между ним и человеком, которого не должна хотеть?
— Ты хочешь, чтобы я позвонил кому-то ещё? — спрашивает Глеб снова, и я чувствую, как его пальцы слегка сжимаются вокруг моих. — Может, твоим подругам? Или...
— Нет, — говорю я твёрдо, почти агрессивно. — Никому. Ты меня слышишь? Ни-ко-му.
Он смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на подозрение. Или страх. Или и то, и другое.
— Хорошо, — наконец произносит он. — Как скажешь.
Глеб подносит стаканчик с кофе к моим губам, и я делаю глоток. Горько. Отвратительно горько, как всё в моей жизни последнее время. Но я пью, потому что надо. Потому что так положено.
— Ты должна отдохнуть, — говорит Глеб, вставая. Стул снова скрипит. — Я пойду, поговорю с врачом, узнаю точно, когда тебя выпишут. И куплю что-нибудь нормальное на обед. Хочешь что-то конкретное?
— Нет, — отвечаю я безразлично. — Всё равно.
— Тогда возьму суп. Тебе нужно что-то лёгкое.
Он наклоняется, целует меня в лоб. Губы холодные, прикосновение короткое, дежурное. Я не отвечаю на поцелуй. Просто лежу, как кукла.
— Я скоро вернусь, — обещает он.
Я киваю. Смотрю, как он выходит, закрывая за собой дверь с тихим щелчком. Остаюсь одна с монитором, который пищит, пищит, пищит — как назойливое напоминание: ты жива. Ты здесь. Ты жалкая. Ты слабая. Ты лжёшь.
Закрываю глаза. Вспоминаю удар. Как всё замедлилось в этот момент: грузовик, выехавший на красный, тормоза, которые не сработали, мой крик, застрявший в горле. А потом — тишина. Оглушающая, пугающая тишина. И боль. Но не физическая боль от удара, от ушибов и ссадин. Та боль, что живёт внутри меня уже месяцы, разъедая изнутри, как кислота.
Открываю глаза. Смотрю на белые лилии. Кто их принёс? И зачем? Это предупреждение? Напоминание? Или просто чья-то глупая ошибка?
Телефон на тумбочке вибрирует. Сообщение. Я тянусь к нему, и боль пронзает рёбра, но я дотягиваюсь. Открываю экран.
“Услышал о твоей аварии. Ты в порядке?“
Макар.
Значит, он знает. Как? Кто ему сказал?
Пальцы дрожат, когда я набираю ответ. Стираю. Набираю снова.
“Жива. Пока“.
Отправляю, не думая. Кладу телефон обратно. Закрываю глаза.
Дождь стучит по стеклу, как будто небо решило устроить мне персональный концерт на барабанах — ну да, спасибо, вселенная, ты всегда знаешь, как подчеркнуть моё настроение. Монитор пищит, как назойливая муха, которую невозможно прихлопнуть, а я лежу в этой больничной постели, окружённая белыми стенами, которые, кажется, медленно сходят с ума вместе со мной, и запахом антисептика, который так сильно напоминает смерть, что хочется закричать: "Да, я жива, чёрт возьми! Или почти жива! Или что там у меня осталось после всего этого дерьма!"
Где-то за стеной кто-то стонет, и я думаю: "Ну вот, даже здесь, в этом проклятом месте, где все должны страдать молча, кто-то умудряется жаловаться громче меня". А я лежу, смотрю в потолок, где трещина выглядит как моя жизнь — изломанная, кривая, безнадёжная — и пытаюсь понять, как, блин, я умудрилась так глубоко зарыться? Как моя жизнь, которая когда-то казалась такой идеальной, такой контролируемой, превратилась в этот адский цирк, где я — главный клоун, а билетов на выход нет?
— Ты знаешь, — говорит он, глядя на огонь, — я никогда не думал, что смогу быть счастлив. Настоящим образом. Думал, это не для меня. Что я слишком испорчен для счастья.
— Я тоже, — отвечаю я, положив голову ему на плечо. — Я тоже думала, что обречена на половинчатую жизнь. На компромиссы. На то, чтобы довольствоваться меньшим.
Мы улыбаемся. Он целует меня в макушку. И в этот момент — в этот короткий, драгоценный момент — мы счастливы. По-настоящему.
Но потом звонит его телефон.
Резкий звук разрывает тишину, как выстрел. Я вздрагиваю. Макар тянется к телефону на столе. Смотрит на экран. Его лицо мгновенно темнеет. Все мышцы напрягаются.
— Это она, — говорит он.
— Ответь, — говорю я, отстраняясь. — Лучше узнать, что она хочет.
Он колеблется. Потом нажимает на экран.
— Ева, — его голос холодный, как лёд. Острый, как лезвие.
Я не слышу, что она говорит. Но вижу, как его лицо меняется. Как он сжимает стакан в руке так сильно, что пальцы белеют. Кажется, сейчас стекло разобьётся, разрежет ему ладонь, и кровь потечёт на ковёр.
— Нет, — говорит он резко. — Нет, Ева. Всё кончено. Навсегда. Не звони мне больше.
Пауза. Я слышу её голос — приглушённый, но злой. Яростный.
— Ты пожалеешь, — шипит она так громко, что я слышу каждое слово. — Оба пожалеете. Я заставлю тебя вспомнить, кто я. Заставлю её пожалеть, что родилась.
Он кладёт трубку. Убирает телефон на стол. Смотрит на меня. В его глазах — что-то тёмное. Опасное. Вина? Страх? Злость?
— Она не сдастся, — говорю я, и мой голос дрожит.
— Я знаю, — отвечает он тихо. — Чёрт, я знаю.
Он смотрит на огонь в камине. Языки пламени облизывают поленья. Пожирают дерево. Превращают его в пепел.
Я вижу, как он думает. Думает о выборе, который сделал. О последствиях. О войне, которая начнётся завтра. Или уже началась.
И думает о женщине с серо-зелёными глазами — обо мне, — которая разрушила его размеренную, контролируемую жизнь. Перевернула всё вверх дном. Заставила его чувствовать. Любить. Бояться.
Я беру его за руку.
— Мы справимся, — говорю я. — Вместе.
Он смотрит на меня. Сжимает мою руку.
— Вместе, — повторяет он.
Но в его глазах я вижу: он не верит. Не до конца.
И, если честно, я тоже.
Огонь гаснет. Угли тлеют. А мы сидим в полутьме, держась за руки, как двое выживших после кораблекрушения. Не зная, что ждёт нас впереди.
Но зная точно: буря только начинается.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Понедельник. Я просыпаюсь от резкой боли в виске, словно кто-то вколачивает гвоздь прямо в череп. Глаза будто засыпаны песком, а во рту — вкус металла, смешанный с чем-то кислым и отвратительным. Где я, чёрт возьми? Белые стены, которые режут глаза своей стерильностью, запах антисептика, от которого хочется задохнуться, монотонный писк монитора, словно насмешка над моим жалким состоянием. Больница. Прекрасно. Просто замечательно.
Вспоминаю: дождь, барабанящий по лобовому стеклу, тормоза, которые предательски не сработали вовремя, удар. Несильный, казалось бы, но достаточный, чтобы мой не идеально выстроенный мир перевернулся и рассыпался на тысячу осколков.
— Кира, вы в сознании? — Голос медсестры врезается в мои мысли, сухой и профессиональный, как учебник по анатомии. Она наклоняется надо мной, и я вижу её лицо — усталое, безразличное. Проверяет капельницу механическими движениями. — У вас лёгкое сотрясение, ушибы. Ничего серьёзного.
Ничего серьёзного. Как будто она знает, что для меня серьёзно, а что нет.
— Потрясающе, — хрипло выдавливаю я. — Прямо праздник какой-то.
Она игнорирует мой сарказм, продолжая проверять показания приборов. Наверное, за свои смены она видела десятки таких, как я. Разбитых. Жалких. Едва живых.
— Врач придёт через час. Постарайтесь не двигаться, — произносит она тоном, каким обычно говорят с непослушными детьми, и уходит, оставив меня наедине с этим чёртовым писком монитора.
Я пытаюсь кивнуть, но голова раскалывается на части, и я выдавливаю из себя только жалкий стон. Взгляд скользит по палате: одна кровать с отбеленным бельём, окно с видом на серое, безнадёжно серое небо, стена с медицинскими приборами, которые выглядят как орудия пыток. На тумбочке — мой телефон, сумка, брошенная в спешке, помада выкатилась и лежит рядом, как маленький красный укор. И цветы. Белые лилии.
Лилии.
У меня аллергия на лилии. Кто, ради всего святого, мог их принести? Не Глеб — он знает об этом с нашего второго свидания, когда я чихала полчаса после того, как он подарил мне букет. Значит, кто-то другой. Кто-то, кто либо не знает меня совсем, либо... знает слишком хорошо и делает это намеренно.
Дверь открывается с тихим скрипом, и в палату заходит Глеб. Он выглядит так, будто провёл ночь в аду: глубокие тени под глазами, рубашка помята настолько, что выглядит как тряпка для пола, волосы в полном беспорядке. В руках — кофе в бумажном стаканчике и пакет с едой из ближайшего супермаркета. Как трогательно.
— Привет, — говорит он тихо, садясь на стул рядом с кроватью. Стул скрипит под его весом. — Как ты себя чувствуешь?
— Как будто меня переехал грузовик, — отвечаю я, пытаясь выдавить подобие улыбки. Получается кривая гримаса. Голос хриплый, будто я кричала всю ночь. Может, и кричала — откуда мне знать? — А как, по-твоему, я должна себя чувствовать?
— Кира... — Он вздыхает, и в этом вздохе столько усталости, что мне почти становится его жаль. Почти. — Прости. Глупый вопрос.
— Да уж, не самый удачный, — бормочу я, отворачиваясь к окну. Дождь всё ещё барабанит по стеклу, как назойливый посетитель, который не понимает намёков. — Так что здесь вообще происходит? Как я оказалась в этом... месте?
— Ты попала в аварию, — Глеб кладёт свою руку на мою, и я едва ощущаю прикосновение. Кожа холодная, как у трупа. — Вчера вечером, около девяти. Ты ехала по Садовой, грузовик не пропустил тебя на перекрёстке. Всё могло быть гораздо, гораздо хуже, Кира. Машина не сильно пострадала, и ты... ты отделалась, можно сказать, лёгким испугом.
Лёгким испугом. Да, сегодня все вокруг мастера преуменьшений.
— Испугом? — Я фыркаю, и это причиняет мне боль. — Да, конечно. Просто немного испугалась. Ничего особенного. Обычный дэтэпэшник.
— Я не это имел в виду...
— А что ты имел в виду, Глеб? — Я поворачиваюсь к нему, и боль пронзает висок, но я игнорирую её. — Что я должна радоваться? Танцевать от счастья, что всё ещё дышу?
— Я имел в виду, что ты жива, — произносит он тихо, сжимая мою руку сильнее. — И это единственное, что имеет значение.
Я смотрю на него долго. На его измученное лицо, на глаза, полные беспокойства. Глеб — хороший человек. Действительно хороший. И в этом вся проблема.
— А лилии? — спрашиваю я резко, кивая на букет. — Откуда лилии?
— Какие лилии? — Глеб оглядывается, морщит лоб в искренней растерянности. — Ах, эти. Не знаю, честно. Они стояли здесь, когда я пришёл утром. Принесли с регистратуры, наверное. Кто-то из персонала.
Я отворачиваюсь. Ложь. Он всегда был плохим лжецом — краснеет, отводит глаза, начинает говорить слишком быстро. Но почему он врёт? И почему именно лилии? Это не его стиль. Глеб дарит розы — банальные, предсказуемые, безопасные розы.
— Не ври мне, — говорю я устало. — У тебя это плохо получается.
— Кира, я не...
— Ты звонил кому-нибудь? — перебиваю я, пытаясь сесть. Комната плывёт, и я хватаюсь за край кровати. Голова кружится так, будто я на карусели. — Говорил кому-то, что я здесь?
— Дарье, конечно, — отвечает он быстро. Слишком быстро. — Она перепугалась, хотела сразу приехать, но у неё дети, младший температурит. Сказала, что позвонит днём. Ещё кому-то нужно было сказать?
Макар. Имя вспыхивает в голове, как неоновая вывеска. Он не должен знать. Ни в коем случае не должен видеть меня такой — слабой, разбитой, жалкой. Не после того, что было между нами. Не после той ночи в его доме, когда мы...
— Нет, — отвечаю я резко. Слишком резко, и Глеб замечает это. — Никому. Просто... странно, что здесь лилии. Ты же знаешь про мою аллергию.
— Знаю, — соглашается он, и в его голосе появляется напряжение. — Я попрошу убрать их. Сейчас же.
Он встаёт, берёт букет, но я останавливаю его:
— Оставь.
— Что?
— Оставь их, — повторяю я, не глядя на него. — Мне... любопытно. Кто их принёс.
Глеб ставит цветы обратно, медленно, неуверенно. Садится на стул, и тишина повисает между нами, тяжёлая и неловкая.
— Кира, — он наклоняется ближе, его голос становится мягче, почти умоляющим, — ты действительно в порядке? Я имею в виду... не физически. Ты странно себя ведёшь. Тебе что-то нужно? Может, тебе больно? Хочешь, я позову медсестру?
— Нет, — отвечаю я, закрывая глаза. Больно. Конечно, больно. Но не там, где он думает. Не тело болит — душа. Та часть, которую я прячу от него уже месяцы. — Просто устала. Очень устала.
— От чего? — спрашивает он тихо.
От всего, хочу ответить я. От этой жизни. От этих игр. От тебя. От себя.
— Ни от чего, — вместо этого говорю я. — Просто аварию пережила, если ты не заметил.
Он кивает, но не верит. Глеб всегда знал, когда я вру. У нас с ним было достаточно времени, чтобы изучить друг друга. Но сейчас он молчит, просто сидит рядом, держа мою руку, как будто боится, что я разобьюсь на куски, если он отпустит. Как будто я уже не разбита.
— Послушай, — говорит он, наконец, — мне нужно тебе кое-что сказать.
Сердце ёкает. Вот оно. Сейчас он скажет, что знает. О Макаре. О той ночи. О том, как я предала его, как разрушила всё, что мы строили.
— Что? — выдавливаю я.
— Твоя машина... страховая компания звонила. Будут вопросы. Нужно будет дать показания о том, как всё произошло.
Я выдыхаю. Страховка. Просто страховка.
— Хорошо, — киваю я. — Разберёмся.
— И ещё... — Он запинается, и я вижу, как он нервно сглатывает. — Мама звонила. Хотела узнать, как ты. Я сказал, что всё в порядке, но она настаивает, чтобы мы приехали на эти выходные. Семейный ужин, знаешь ли.
Семейный ужин. С его родителями, которые смотрят на меня, как на будущую невестку. С его сестрой, которая каждый раз намекает на свадьбу. С его племянниками, которые кричат и носятся по дому.
— Я не смогу, — говорю я резко.
— Кира...
— Я сказала — не смогу! — Голос срывается, и я чувствую, как в глазах жжёт. Нет. Только не слёзы. Не сейчас. Не перед ним.
— Почему ты так злишься? — спрашивает он, и в его голосе появляется обида. — Я просто пытаюсь...
— Пытаешься что? — перебиваю я. — Заботиться? Быть идеальным кавалером? Спасти меня?
— Я люблю тебя, — произносит он просто, и эти слова падают между нами, как камни.
Я отворачиваюсь к окну. Люблю. Он любит меня. Хороший, заботливый, безопасный Глеб. А я? Я думаю о ком-то другом. О тех руках, которые держали меня совсем иначе. О том голосе, который шептал совсем другие слова.
— Ты остаёшься здесь на ночь? — спрашиваю я тихо, глядя на дождь за окном. Он всё ещё стучит по стеклу, как будто пытается пробраться внутрь, добраться до меня, смыть всю эту грязь.
— Если нужно, — отвечает Глеб. — Но врач сказал, что если анализы будут хорошими, тебя вечером выпишут. Около семи. Я заберу тебя, отвезу домой. Приготовлю ужин. Останусь с тобой.
Останусь с тобой. Как тюремщик со своей заключённой.
Я киваю. Молчу. Что ещё сказать? Спасибо? За что? За то, что он здесь? За то, что он хороший? За то, что я разрываюсь между ним и человеком, которого не должна хотеть?
— Ты хочешь, чтобы я позвонил кому-то ещё? — спрашивает Глеб снова, и я чувствую, как его пальцы слегка сжимаются вокруг моих. — Может, твоим подругам? Или...
— Нет, — говорю я твёрдо, почти агрессивно. — Никому. Ты меня слышишь? Ни-ко-му.
Он смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на подозрение. Или страх. Или и то, и другое.
— Хорошо, — наконец произносит он. — Как скажешь.
Глеб подносит стаканчик с кофе к моим губам, и я делаю глоток. Горько. Отвратительно горько, как всё в моей жизни последнее время. Но я пью, потому что надо. Потому что так положено.
— Ты должна отдохнуть, — говорит Глеб, вставая. Стул снова скрипит. — Я пойду, поговорю с врачом, узнаю точно, когда тебя выпишут. И куплю что-нибудь нормальное на обед. Хочешь что-то конкретное?
— Нет, — отвечаю я безразлично. — Всё равно.
— Тогда возьму суп. Тебе нужно что-то лёгкое.
Он наклоняется, целует меня в лоб. Губы холодные, прикосновение короткое, дежурное. Я не отвечаю на поцелуй. Просто лежу, как кукла.
— Я скоро вернусь, — обещает он.
Я киваю. Смотрю, как он выходит, закрывая за собой дверь с тихим щелчком. Остаюсь одна с монитором, который пищит, пищит, пищит — как назойливое напоминание: ты жива. Ты здесь. Ты жалкая. Ты слабая. Ты лжёшь.
Закрываю глаза. Вспоминаю удар. Как всё замедлилось в этот момент: грузовик, выехавший на красный, тормоза, которые не сработали, мой крик, застрявший в горле. А потом — тишина. Оглушающая, пугающая тишина. И боль. Но не физическая боль от удара, от ушибов и ссадин. Та боль, что живёт внутри меня уже месяцы, разъедая изнутри, как кислота.
Открываю глаза. Смотрю на белые лилии. Кто их принёс? И зачем? Это предупреждение? Напоминание? Или просто чья-то глупая ошибка?
Телефон на тумбочке вибрирует. Сообщение. Я тянусь к нему, и боль пронзает рёбра, но я дотягиваюсь. Открываю экран.
“Услышал о твоей аварии. Ты в порядке?“
Макар.
Значит, он знает. Как? Кто ему сказал?
Пальцы дрожат, когда я набираю ответ. Стираю. Набираю снова.
“Жива. Пока“.
Отправляю, не думая. Кладу телефон обратно. Закрываю глаза.
Дождь стучит по стеклу, как будто небо решило устроить мне персональный концерт на барабанах — ну да, спасибо, вселенная, ты всегда знаешь, как подчеркнуть моё настроение. Монитор пищит, как назойливая муха, которую невозможно прихлопнуть, а я лежу в этой больничной постели, окружённая белыми стенами, которые, кажется, медленно сходят с ума вместе со мной, и запахом антисептика, который так сильно напоминает смерть, что хочется закричать: "Да, я жива, чёрт возьми! Или почти жива! Или что там у меня осталось после всего этого дерьма!"
Где-то за стеной кто-то стонет, и я думаю: "Ну вот, даже здесь, в этом проклятом месте, где все должны страдать молча, кто-то умудряется жаловаться громче меня". А я лежу, смотрю в потолок, где трещина выглядит как моя жизнь — изломанная, кривая, безнадёжная — и пытаюсь понять, как, блин, я умудрилась так глубоко зарыться? Как моя жизнь, которая когда-то казалась такой идеальной, такой контролируемой, превратилась в этот адский цирк, где я — главный клоун, а билетов на выход нет?
