— Да, — кивает она, и её улыбка становится ещё шире, ещё более торжествующей. — И знаешь что самое прекрасное? Это было так легко. Так смехотворно легко. Он верил мне. Каждому моему слову. Он всегда верил мне больше, чем тебе. Потому что я умела играть роль. А ты — нет.
Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь, которая охватывает всё тело. Вспоминаю каждый наш конфликт с Макаром, каждую ссору, каждое обвинение, каждый раз, когда он смотрел на меня с ненавистью, с презрением, с болью. И теперь я знаю — это была не его ненависть. Это была её работа. Её тщательно выстроенная, ювелирно отточенная ложь.
— Он узнает, — говорю я, открывая глаза и встречаясь с её взглядом. — Я ему всё расскажу. Всё до последней детали.
Ева смеётся, и этот звук режет меня, как нож, как битое стекло, которым проводят по коже.
— И что это изменит? — спрашивает она, вставая и поправляя платье, разглаживая несуществующие складки. — Ты всё равно с Глебом. Ты помолвлена. Ты дала слово. А Макар... — она останавливается у двери, оборачивается, и её улыбка становится жестокой. — Макар никогда не простит тебя за это. Он слишком гордый. Слишком упрямый. И слишком раненый.
Она делает паузу, наслаждаясь моей болью.
— До свидания, Кира. Наслаждайся своей победой. Если это можно назвать победой.
И уходит. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком, который эхом отзывается в пустом кабинете.
Я остаюсь одна, и всё внутри меня рушится. Медленно. Необратимо.
Я сижу за столом, не в силах пошевелиться, как будто превратилась в статую. Мой телефон лежит рядом, экран потемнел, и я смотрю на него, как на бомбу с обратным отсчётом. Мне нужно позвонить Макару. Немедленно. Сказать ему. Предупредить. Объяснить.
Но что, если Ева права? Что, если он не поверит мне? Что, если он решит, что я просто пытаюсь его разжалобить, чтобы вернуть? Что это ещё одна манипуляция в нашей бесконечной игре?
Я беру телефон. Рука дрожит. Нахожу его номер — он всё ещё в избранных, потому что я не смогла его удалить, как ни пыталась. Палец замирает над экраном.
— Чёрт, — думаю я, сердце колотится. — Что я, блин, делаю?
Я нажимаю на вызов, прежде чем успеваю передумать.
Гудки. Один. Два. Три. Каждый звучит как удар молота по наковальне.
— Алло? — его голос звучит хрипло, сонно, как будто он только что проснулся. И от этого звука что-то внутри меня ломается окончательно.
— Макар, — говорю я, и мой голос ломается, трескается, разваливается на части. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.
Пауза. Долгая. Мучительная. Потом:
— О чём? — В его голосе нет эмоций. Ничего. Пустота.
— Ева была здесь, — выдыхаю я, слова спотыкаются, наезжают друг на друга. — Только что. Она призналась. Она всё время манипулировала нами. С самого начала. Она лгала и настраивала нас друг против друга...
Тишина. Так долго, что я думаю, он положил трубку, не желая слушать мой бред.
— Я знаю, — говорит он, наконец. Его голос ледяной, мёртвый. — Узнал вчера.
Моё сердце останавливается. Замирает. Пропускает удар.
— И... и что ты собираешься делать? — спрашиваю я, боясь услышать ответ.
— Ничего, — отвечает он, и в этом слове столько боли, столько безысходности, что я едва не роняю телефон. — Ты же с ним. С Глебом. Ты помолвлена. Так какая разница?
— Макар...
— Прощай, Кира.
И он вешает трубку. Просто так. Без криков, без обвинений. Просто тишина.
Я смотрю на экран телефона, на надпись "вызов завершён", и всё внутри меня сжимается в болезненный узел. Я хочу кричать. Плакать. Разбить этот проклятый телефон об стену. Но я просто сижу, сжимая его так сильно, что пальцы болят, а костяшки белеют.
— Господи, — шепчу я в пустоту. — Что же мне теперь делать?
Я не могу это так оставить. Не могу. Не имею права.
Дрожащими пальцами открываю сообщения и пишу ему:
"Нам нужно поговорить. Встретиться. Ева призналась. Она манипулировала нами обоими. Пожалуйста".
Отправляю. Жду, уставившись в экран.
Минута. Две. Пять. Вечность.
Наконец, ответ появляется на экране:
"Знаю. Узнал вчера. Но это ничего не меняет. Ты всё равно с ним. А я устал бороться".
Я смотрю на эти слова, и они жгут меня изнутри, как кислота.
— Он прав, — думаю я, роняя телефон на стол. — Он абсолютно прав. Я помолвлена. Я дала слово. Я сделала выбор.
Но это слово душит меня с каждым днём всё сильнее. С каждым вдохом. И я не знаю, сколько я ещё смогу так дышать.
Я бросаю телефон на стол, и он ударяется о поверхность с глухим стуком, который эхом разносится по пустому кабинету.
«Знаю. Узнал вчера. Но это ничего не меняет».
Его слова врезаются в мозг, как гвозди в гроб, отдаются эхом в голове, как приговор, который уже нельзя обжаловать. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли, но боль не отвлекает. Ничто не отвлекает от этой мысли, которая выжигает меня изнутри: он знает правду, но не хочет ничего менять. Потому что я — с Глебом. Потому что я сделала свой выбор. Потому что я выбрала безопасность вместо него.
Безопасность.
Какое смешное, до абсурда нелепое слово. Как будто что-то в моей жизни сейчас безопасно. Как будто я не сижу здесь, разрываемая на части невидимыми руками, как будто моё сердце не разрывается от того, что я знаю: он страдает где-то там, один, а я не могу ничего сделать. Не имею права. Потому что я связана словом, данным не тому человеку.
Я встаю на подгибающихся ногах, медленно, словно каждое движение требует нечеловеческих усилий, подхожу к окну. За стеклом — грязный, потемневший от городской пыли февральский снег и серое, беспросветное небо. Всё такое же унылое и безнадёжное, как и мои мысли. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу, чувствую, как оно обжигает кожу льдом, как будто пытаюсь ухватиться за что-то реальное в этом мире, который перестал иметь смысл.
— Что ты наделала, Кира? — спрашиваю я своё отражение в стекле, бледное, призрачное. — Ты же знала. Ты же чувствовала всё это.
Знала, что с Глебом ничего настоящего не будет. Никогда. Знала, что это не любовь, а просто жалкая, отчаянная попытка убежать от того, что пугает меня больше всего — от Макара, от этой бесконечной войны между нами, от того бешеного вихря эмоций, которые я не могу контролировать. От того чувства, которое сжигает меня дотла каждый раз, когда я вижу его. Но теперь уже поздно, не так ли? Кольцо на пальце — холодное, чужое, как наручник. Обещания даны перед свидетелями. И каждый день с Глебом — это ещё один день, когда я предаю себя.
И Макара.
Дверь кабинета распахивается без стука, резко, словно кто-то её выбил. Я вздрагиваю, оборачиваюсь — Дарья стоит в дверном проёме, её рыжие волосы растрёпаны, как будто она бежала по коридору, глаза широкие, полные беспокойства и какой-то яростной решимости.
— Ты в порядке? — спрашивает она, и это даже не вопрос, скорее констатация того факта, что я явно не в порядке. Она не дожидается приглашения, врывается внутрь и закрывает дверь за собой с такой силой, что картина на стене слегка кривится. — Лена сказала, что сюда приходила Ева. И судя по твоему виду, она не просто так заглянула на чашечку кофе.
Я киваю, пытаюсь выдавить улыбку, но получается только жалкая гримаса, которая, вероятно, больше похожа на оскал.
— Да. Она приходила. Устроила мне сеанс откровений.
Дарья садится на край моего стола, её джинсы со стразами ловят свет лампы, смотрит на меня так, будто пытается прочитать мысли, проникнуть сквозь мои жалкие попытки притворяться.
— И что она хотела? Дай угадаю — она просто решила испортить тебе день из чистого альтруизма?
— Показать, кто здесь главный, — говорю я, и мой голос звучит горько, с привкусом желчи. — Она призналась, что всё это время манипулировала Макаром. Как марионеткой. Что настраивала его против меня. Каждый день. Каждую минуту. Это было её хобби, понимаешь? Её развлечение.
Дарья резко выдыхает, её руки сжимаются на краю стола так, что пальцы белеют.
— Чёртова сука.
— Да, — соглашаюсь я, и в груди поднимается истерический смех, который я с трудом подавляю. — Но это ещё не всё. Самое весёлое впереди. Макар сказал, что он знает. Узнал обо всём вчера. И знаешь, что? Это ничего не меняет. Абсолютно ничего.
Дарья секунду молчит, её зелёные глаза сужаются, потом спрашивает тихо, но жёстко:
— Потому что ты с Глебом?
Я киваю, и это движение даётся мне с трудом, как будто моя шея превратилась в ржавый механизм.
— Он так сказал. Дословно. «Ты всё равно с ним». Как приговор.
— Кира, — Дарья соскакивает со стола, берёт мою руку обеими своими, и её пальцы такие тёплые, живые, в отличие от моих ледяных, — послушай меня. Ты же понимаешь, что это не конец? Что всё ещё можно исправить? Что ещё не поздно развернуть этот корабль, который ты направила на айсберг?
Я смотрю на неё, и внутри меня всё сжимается в болезненный узел, который не даёт дышать.
— Нет, — говорю я, и голос звучит мёртво. — Не могу. Я дала слово Глебу. Я помолвлена. Я не могу просто так всё бросить, как будто это ничего не значит. Я не такая.
— Но ты же не любишь его, — говорит Дарья, и её голос становится жёстче, режет как бритва. — Господи, Кира, хватит себя обманывать. Ты любишь Макара. А он любит тебя. Это же видно за километр. Даже слепому это очевидно.
— Очевидно? — я смеюсь, и этот смех выходит надломленным, больным, граничащим с истерикой. — Дарья, он меня ненавидит. Он думает, что я предала его в самый последний момент. Что я выбрала Глеба — безопасного, скучного, предсказуемого Глеба — вместо него. Вместо нас.
— Он не ненавидит тебя, — Дарья сжимает мою руку сильнее, почти до боли. — Неужели ты не понимаешь? Он боится. Он до смерти напуган. Боится, что ты оттолкнёшь его снова. Боится, что ты не выберешь его. Боится открыться и получить очередной удар. Но он любит тебя, Кира. Он любит тебя так сильно, что это его разрушает. И ты это знаешь. Ты всегда это знала.
Я закрываю глаза, пытаюсь унять дрожь, которая начинается где-то в груди и расходится по всему телу. Вспоминаю его голос по телефону сегодня утром. Холодный. Отстранённый. Мёртвый. Ты всё равно с ним. Пять слов, которые звучат как эпитафия на могильном камне нашей несостоявшейся любви.
— Я не могу, — повторяю я, и слова царапают горло. — Я не могу просто так всё разрушить. Глеб не заслужил этого. Он хороший человек. Он не виноват в том, что я... что я не та, кем притворяюсь.
— Глеб не заслужил быть с женщиной, которая любит другого, — говорит Дарья безжалостно. — Кира, ради всего святого, послушай себя хотя бы раз. Ты же видишь, что происходит. Ты же чувствуешь. Ты разваливаешься на части прямо у меня на глазах.
Я открываю глаза и смотрю на неё. Она права. Конечно, она права. Она всегда права. Я всё чувствую. Каждую секунду этой пытки. Каждый вздох — это напоминание о том, что я дышу неправильным воздухом. Каждое биение сердца кричит мне: Это не то. Это не он. Это не твоя жизнь.
Но я не могу. Просто не могу. Я не могу просто так всё бросить и разрушить. Потому что если я это сделаю, если я разрушу всё ради Макара — а он оттолкнёт меня? Если он скажет, что уже слишком поздно? Что останется тогда? Пустота. Просто огромная, чёрная, всепоглощающая пустота.
— Ты должна поговорить с ним, — говорит Дарья, вставая и расправляя плечи. — Не по телефону. Не в этих жалких сообщениях. А лицом к лицу. Как взрослые люди, которые на самом деле дают себе шанс.
— Он не захочет меня слушать, — говорю я безнадёжно. — Он уже принял решение.
— Тогда заставь его слушать, — пожимает она плечами, и в её глазах появляется знакомый бунтарский огонёк. — Запри его в комнате, если нужно. Свяжи. Ты же не всегда была такой покорной овечкой. Ты же знаешь, как. Ты же всегда знала, как его зацепить, как пробраться под его броню.
Она уходит, и дверь за ней закрывается мягко, оставляя меня одну с мыслями, которые грызут изнутри, как крысы жертву.
Вечер наступает слишком быстро. Глеб забирает меня из офиса ровно в семь, как и обещал. Потому что Глеб всегда пунктуален. Всегда надёжен. Всегда предсказуем. Он выглядит безупречно: идеально сидящий костюм, вероятно, стоящий как моя месячная зарплата, ухмылка на губах — та самая, которая раньше заставляла моё сердце биться быстрее, а теперь только напоминает о том, что я лгу. Лгу ему каждую секунду. Лгу себе ещё больше.
— Ты красивая, — говорит он, когда я сажусь в машину, и его голос такой искренний, что мне становится ещё хуже. — Но ты всегда красивая. Даже когда выглядишь уставшей.
Я улыбаюсь, натягиваю эту проклятую маску на лицо, но улыбка не доходит до глаз. Не дотягивается даже до середины пути.
— Спасибо, — говорю я, и моё спасибо звучит как автоматический ответ робота.
Он заводит двигатель — мягкий, дорогой рокот, — и мы едем по вечернему городу, где огни фонарей размываются в бесконечных лужах, превращаясь в жёлто-оранжевые кляксы. Я смотрю в окно, и всё внутри меня болезненно сжимается. Я должна сказать ему. Прямо сейчас. Должна сказать, что не могу выйти за него замуж. Что я люблю другого. Что я — жалкая лгунья, которая использует его как щит от собственных чувств.
Но слова застревают в горле, как осколки стекла, и я не могу их вытащить.
Ужин у родителей Глеба проходит в атмосфере идеально отрепетированного спектакля. Его мать — элегантная, с безупречной укладкой и жемчужным колье — расспрашивает о свадьбе, перебирая варианты букетов и платьев, как будто это самое важное решение в моей жизни. Отец рассказывает анекдоты про своих деловых партнёров, смеётся своим раскатистым смехом. Глеб подхватывает, шутит, его рука лежит на моём плече — тёплая, уверенная, правильная. А я улыбаюсь, киваю в нужных местах, смеюсь, когда нужно, произношу правильные слова.
Но всё это — как будто я смотрю фильм о чужой жизни. О жизни какой-то другой Киры, которая счастлива здесь. Как будто я не здесь, а где-то далеко, наблюдаю за этой сценой через толстое стекло.
— Кира, дорогая, ты такая тихая сегодня, — говорит мать Глеба, наклоняясь ко мне, кладя свою прохладную руку на мою. Её голос полон заботы, искренней материнской заботы. — Всё в порядке? Ты не заболела?
— Да, — отвечаю я механически, выдавливая очередную ложь. — Просто устала. Много работы в последнее время.
Глеб смотрит на меня, и я вижу вопрос в его глазах — настоящий вопрос, беспокойство. Но он не спрашивает вслух. Он никогда не давит. Никогда не требует ответов. Потому что он деликатный. Воспитанный. Правильный.
И поэтому я чувствую себя ещё более отвратительной.
Когда мы возвращаемся, Глеб паркует машину у моего подъезда. Двигатель замолкает, и в салоне повисает тишина — тяжёлая, давящая. Он поворачивается ко мне, и в свете уличного фонаря его лицо кажется мягким, открытым.
— Ты уверена, что всё в порядке? — спрашивает он, и его голос такой мягкий, такой заботливый, что хочется заплакать. — Кира, я вижу, что что-то не так. Уже несколько дней. Ты можешь мне рассказать. О чём угодно.
Я смотрю на него, и внутри меня всё сжимается в один большой, болезненный ком. Он хороший человек. Правда. Он не заслужил этого. Не заслужил, чтобы я лгала ему каждый день. Не заслужил, чтобы я использовала его как спасательный круг, убегая от своих чувств к другому мужчине.
— Глеб, — начинаю я, и мой голос дрожит, ломается на его имени. — Я... нам нужно поговорить...
Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь, которая охватывает всё тело. Вспоминаю каждый наш конфликт с Макаром, каждую ссору, каждое обвинение, каждый раз, когда он смотрел на меня с ненавистью, с презрением, с болью. И теперь я знаю — это была не его ненависть. Это была её работа. Её тщательно выстроенная, ювелирно отточенная ложь.
— Он узнает, — говорю я, открывая глаза и встречаясь с её взглядом. — Я ему всё расскажу. Всё до последней детали.
Ева смеётся, и этот звук режет меня, как нож, как битое стекло, которым проводят по коже.
— И что это изменит? — спрашивает она, вставая и поправляя платье, разглаживая несуществующие складки. — Ты всё равно с Глебом. Ты помолвлена. Ты дала слово. А Макар... — она останавливается у двери, оборачивается, и её улыбка становится жестокой. — Макар никогда не простит тебя за это. Он слишком гордый. Слишком упрямый. И слишком раненый.
Она делает паузу, наслаждаясь моей болью.
— До свидания, Кира. Наслаждайся своей победой. Если это можно назвать победой.
И уходит. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком, который эхом отзывается в пустом кабинете.
Я остаюсь одна, и всё внутри меня рушится. Медленно. Необратимо.
Я сижу за столом, не в силах пошевелиться, как будто превратилась в статую. Мой телефон лежит рядом, экран потемнел, и я смотрю на него, как на бомбу с обратным отсчётом. Мне нужно позвонить Макару. Немедленно. Сказать ему. Предупредить. Объяснить.
Но что, если Ева права? Что, если он не поверит мне? Что, если он решит, что я просто пытаюсь его разжалобить, чтобы вернуть? Что это ещё одна манипуляция в нашей бесконечной игре?
Я беру телефон. Рука дрожит. Нахожу его номер — он всё ещё в избранных, потому что я не смогла его удалить, как ни пыталась. Палец замирает над экраном.
— Чёрт, — думаю я, сердце колотится. — Что я, блин, делаю?
Я нажимаю на вызов, прежде чем успеваю передумать.
Гудки. Один. Два. Три. Каждый звучит как удар молота по наковальне.
— Алло? — его голос звучит хрипло, сонно, как будто он только что проснулся. И от этого звука что-то внутри меня ломается окончательно.
— Макар, — говорю я, и мой голос ломается, трескается, разваливается на части. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.
Пауза. Долгая. Мучительная. Потом:
— О чём? — В его голосе нет эмоций. Ничего. Пустота.
— Ева была здесь, — выдыхаю я, слова спотыкаются, наезжают друг на друга. — Только что. Она призналась. Она всё время манипулировала нами. С самого начала. Она лгала и настраивала нас друг против друга...
Тишина. Так долго, что я думаю, он положил трубку, не желая слушать мой бред.
— Я знаю, — говорит он, наконец. Его голос ледяной, мёртвый. — Узнал вчера.
Моё сердце останавливается. Замирает. Пропускает удар.
— И... и что ты собираешься делать? — спрашиваю я, боясь услышать ответ.
— Ничего, — отвечает он, и в этом слове столько боли, столько безысходности, что я едва не роняю телефон. — Ты же с ним. С Глебом. Ты помолвлена. Так какая разница?
— Макар...
— Прощай, Кира.
И он вешает трубку. Просто так. Без криков, без обвинений. Просто тишина.
Я смотрю на экран телефона, на надпись "вызов завершён", и всё внутри меня сжимается в болезненный узел. Я хочу кричать. Плакать. Разбить этот проклятый телефон об стену. Но я просто сижу, сжимая его так сильно, что пальцы болят, а костяшки белеют.
— Господи, — шепчу я в пустоту. — Что же мне теперь делать?
Я не могу это так оставить. Не могу. Не имею права.
Дрожащими пальцами открываю сообщения и пишу ему:
"Нам нужно поговорить. Встретиться. Ева призналась. Она манипулировала нами обоими. Пожалуйста".
Отправляю. Жду, уставившись в экран.
Минута. Две. Пять. Вечность.
Наконец, ответ появляется на экране:
"Знаю. Узнал вчера. Но это ничего не меняет. Ты всё равно с ним. А я устал бороться".
Я смотрю на эти слова, и они жгут меня изнутри, как кислота.
— Он прав, — думаю я, роняя телефон на стол. — Он абсолютно прав. Я помолвлена. Я дала слово. Я сделала выбор.
Но это слово душит меня с каждым днём всё сильнее. С каждым вдохом. И я не знаю, сколько я ещё смогу так дышать.
Я бросаю телефон на стол, и он ударяется о поверхность с глухим стуком, который эхом разносится по пустому кабинету.
«Знаю. Узнал вчера. Но это ничего не меняет».
Его слова врезаются в мозг, как гвозди в гроб, отдаются эхом в голове, как приговор, который уже нельзя обжаловать. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли, но боль не отвлекает. Ничто не отвлекает от этой мысли, которая выжигает меня изнутри: он знает правду, но не хочет ничего менять. Потому что я — с Глебом. Потому что я сделала свой выбор. Потому что я выбрала безопасность вместо него.
Безопасность.
Какое смешное, до абсурда нелепое слово. Как будто что-то в моей жизни сейчас безопасно. Как будто я не сижу здесь, разрываемая на части невидимыми руками, как будто моё сердце не разрывается от того, что я знаю: он страдает где-то там, один, а я не могу ничего сделать. Не имею права. Потому что я связана словом, данным не тому человеку.
Я встаю на подгибающихся ногах, медленно, словно каждое движение требует нечеловеческих усилий, подхожу к окну. За стеклом — грязный, потемневший от городской пыли февральский снег и серое, беспросветное небо. Всё такое же унылое и безнадёжное, как и мои мысли. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу, чувствую, как оно обжигает кожу льдом, как будто пытаюсь ухватиться за что-то реальное в этом мире, который перестал иметь смысл.
— Что ты наделала, Кира? — спрашиваю я своё отражение в стекле, бледное, призрачное. — Ты же знала. Ты же чувствовала всё это.
Знала, что с Глебом ничего настоящего не будет. Никогда. Знала, что это не любовь, а просто жалкая, отчаянная попытка убежать от того, что пугает меня больше всего — от Макара, от этой бесконечной войны между нами, от того бешеного вихря эмоций, которые я не могу контролировать. От того чувства, которое сжигает меня дотла каждый раз, когда я вижу его. Но теперь уже поздно, не так ли? Кольцо на пальце — холодное, чужое, как наручник. Обещания даны перед свидетелями. И каждый день с Глебом — это ещё один день, когда я предаю себя.
И Макара.
Дверь кабинета распахивается без стука, резко, словно кто-то её выбил. Я вздрагиваю, оборачиваюсь — Дарья стоит в дверном проёме, её рыжие волосы растрёпаны, как будто она бежала по коридору, глаза широкие, полные беспокойства и какой-то яростной решимости.
— Ты в порядке? — спрашивает она, и это даже не вопрос, скорее констатация того факта, что я явно не в порядке. Она не дожидается приглашения, врывается внутрь и закрывает дверь за собой с такой силой, что картина на стене слегка кривится. — Лена сказала, что сюда приходила Ева. И судя по твоему виду, она не просто так заглянула на чашечку кофе.
Я киваю, пытаюсь выдавить улыбку, но получается только жалкая гримаса, которая, вероятно, больше похожа на оскал.
— Да. Она приходила. Устроила мне сеанс откровений.
Дарья садится на край моего стола, её джинсы со стразами ловят свет лампы, смотрит на меня так, будто пытается прочитать мысли, проникнуть сквозь мои жалкие попытки притворяться.
— И что она хотела? Дай угадаю — она просто решила испортить тебе день из чистого альтруизма?
— Показать, кто здесь главный, — говорю я, и мой голос звучит горько, с привкусом желчи. — Она призналась, что всё это время манипулировала Макаром. Как марионеткой. Что настраивала его против меня. Каждый день. Каждую минуту. Это было её хобби, понимаешь? Её развлечение.
Дарья резко выдыхает, её руки сжимаются на краю стола так, что пальцы белеют.
— Чёртова сука.
— Да, — соглашаюсь я, и в груди поднимается истерический смех, который я с трудом подавляю. — Но это ещё не всё. Самое весёлое впереди. Макар сказал, что он знает. Узнал обо всём вчера. И знаешь, что? Это ничего не меняет. Абсолютно ничего.
Дарья секунду молчит, её зелёные глаза сужаются, потом спрашивает тихо, но жёстко:
— Потому что ты с Глебом?
Я киваю, и это движение даётся мне с трудом, как будто моя шея превратилась в ржавый механизм.
— Он так сказал. Дословно. «Ты всё равно с ним». Как приговор.
— Кира, — Дарья соскакивает со стола, берёт мою руку обеими своими, и её пальцы такие тёплые, живые, в отличие от моих ледяных, — послушай меня. Ты же понимаешь, что это не конец? Что всё ещё можно исправить? Что ещё не поздно развернуть этот корабль, который ты направила на айсберг?
Я смотрю на неё, и внутри меня всё сжимается в болезненный узел, который не даёт дышать.
— Нет, — говорю я, и голос звучит мёртво. — Не могу. Я дала слово Глебу. Я помолвлена. Я не могу просто так всё бросить, как будто это ничего не значит. Я не такая.
— Но ты же не любишь его, — говорит Дарья, и её голос становится жёстче, режет как бритва. — Господи, Кира, хватит себя обманывать. Ты любишь Макара. А он любит тебя. Это же видно за километр. Даже слепому это очевидно.
— Очевидно? — я смеюсь, и этот смех выходит надломленным, больным, граничащим с истерикой. — Дарья, он меня ненавидит. Он думает, что я предала его в самый последний момент. Что я выбрала Глеба — безопасного, скучного, предсказуемого Глеба — вместо него. Вместо нас.
— Он не ненавидит тебя, — Дарья сжимает мою руку сильнее, почти до боли. — Неужели ты не понимаешь? Он боится. Он до смерти напуган. Боится, что ты оттолкнёшь его снова. Боится, что ты не выберешь его. Боится открыться и получить очередной удар. Но он любит тебя, Кира. Он любит тебя так сильно, что это его разрушает. И ты это знаешь. Ты всегда это знала.
Я закрываю глаза, пытаюсь унять дрожь, которая начинается где-то в груди и расходится по всему телу. Вспоминаю его голос по телефону сегодня утром. Холодный. Отстранённый. Мёртвый. Ты всё равно с ним. Пять слов, которые звучат как эпитафия на могильном камне нашей несостоявшейся любви.
— Я не могу, — повторяю я, и слова царапают горло. — Я не могу просто так всё разрушить. Глеб не заслужил этого. Он хороший человек. Он не виноват в том, что я... что я не та, кем притворяюсь.
— Глеб не заслужил быть с женщиной, которая любит другого, — говорит Дарья безжалостно. — Кира, ради всего святого, послушай себя хотя бы раз. Ты же видишь, что происходит. Ты же чувствуешь. Ты разваливаешься на части прямо у меня на глазах.
Я открываю глаза и смотрю на неё. Она права. Конечно, она права. Она всегда права. Я всё чувствую. Каждую секунду этой пытки. Каждый вздох — это напоминание о том, что я дышу неправильным воздухом. Каждое биение сердца кричит мне: Это не то. Это не он. Это не твоя жизнь.
Но я не могу. Просто не могу. Я не могу просто так всё бросить и разрушить. Потому что если я это сделаю, если я разрушу всё ради Макара — а он оттолкнёт меня? Если он скажет, что уже слишком поздно? Что останется тогда? Пустота. Просто огромная, чёрная, всепоглощающая пустота.
— Ты должна поговорить с ним, — говорит Дарья, вставая и расправляя плечи. — Не по телефону. Не в этих жалких сообщениях. А лицом к лицу. Как взрослые люди, которые на самом деле дают себе шанс.
— Он не захочет меня слушать, — говорю я безнадёжно. — Он уже принял решение.
— Тогда заставь его слушать, — пожимает она плечами, и в её глазах появляется знакомый бунтарский огонёк. — Запри его в комнате, если нужно. Свяжи. Ты же не всегда была такой покорной овечкой. Ты же знаешь, как. Ты же всегда знала, как его зацепить, как пробраться под его броню.
Она уходит, и дверь за ней закрывается мягко, оставляя меня одну с мыслями, которые грызут изнутри, как крысы жертву.
Вечер наступает слишком быстро. Глеб забирает меня из офиса ровно в семь, как и обещал. Потому что Глеб всегда пунктуален. Всегда надёжен. Всегда предсказуем. Он выглядит безупречно: идеально сидящий костюм, вероятно, стоящий как моя месячная зарплата, ухмылка на губах — та самая, которая раньше заставляла моё сердце биться быстрее, а теперь только напоминает о том, что я лгу. Лгу ему каждую секунду. Лгу себе ещё больше.
— Ты красивая, — говорит он, когда я сажусь в машину, и его голос такой искренний, что мне становится ещё хуже. — Но ты всегда красивая. Даже когда выглядишь уставшей.
Я улыбаюсь, натягиваю эту проклятую маску на лицо, но улыбка не доходит до глаз. Не дотягивается даже до середины пути.
— Спасибо, — говорю я, и моё спасибо звучит как автоматический ответ робота.
Он заводит двигатель — мягкий, дорогой рокот, — и мы едем по вечернему городу, где огни фонарей размываются в бесконечных лужах, превращаясь в жёлто-оранжевые кляксы. Я смотрю в окно, и всё внутри меня болезненно сжимается. Я должна сказать ему. Прямо сейчас. Должна сказать, что не могу выйти за него замуж. Что я люблю другого. Что я — жалкая лгунья, которая использует его как щит от собственных чувств.
Но слова застревают в горле, как осколки стекла, и я не могу их вытащить.
Ужин у родителей Глеба проходит в атмосфере идеально отрепетированного спектакля. Его мать — элегантная, с безупречной укладкой и жемчужным колье — расспрашивает о свадьбе, перебирая варианты букетов и платьев, как будто это самое важное решение в моей жизни. Отец рассказывает анекдоты про своих деловых партнёров, смеётся своим раскатистым смехом. Глеб подхватывает, шутит, его рука лежит на моём плече — тёплая, уверенная, правильная. А я улыбаюсь, киваю в нужных местах, смеюсь, когда нужно, произношу правильные слова.
Но всё это — как будто я смотрю фильм о чужой жизни. О жизни какой-то другой Киры, которая счастлива здесь. Как будто я не здесь, а где-то далеко, наблюдаю за этой сценой через толстое стекло.
— Кира, дорогая, ты такая тихая сегодня, — говорит мать Глеба, наклоняясь ко мне, кладя свою прохладную руку на мою. Её голос полон заботы, искренней материнской заботы. — Всё в порядке? Ты не заболела?
— Да, — отвечаю я механически, выдавливая очередную ложь. — Просто устала. Много работы в последнее время.
Глеб смотрит на меня, и я вижу вопрос в его глазах — настоящий вопрос, беспокойство. Но он не спрашивает вслух. Он никогда не давит. Никогда не требует ответов. Потому что он деликатный. Воспитанный. Правильный.
И поэтому я чувствую себя ещё более отвратительной.
Когда мы возвращаемся, Глеб паркует машину у моего подъезда. Двигатель замолкает, и в салоне повисает тишина — тяжёлая, давящая. Он поворачивается ко мне, и в свете уличного фонаря его лицо кажется мягким, открытым.
— Ты уверена, что всё в порядке? — спрашивает он, и его голос такой мягкий, такой заботливый, что хочется заплакать. — Кира, я вижу, что что-то не так. Уже несколько дней. Ты можешь мне рассказать. О чём угодно.
Я смотрю на него, и внутри меня всё сжимается в один большой, болезненный ком. Он хороший человек. Правда. Он не заслужил этого. Не заслужил, чтобы я лгала ему каждый день. Не заслужил, чтобы я использовала его как спасательный круг, убегая от своих чувств к другому мужчине.
— Глеб, — начинаю я, и мой голос дрожит, ломается на его имени. — Я... нам нужно поговорить...
